Токио-3: Хроники Зелёного дьявола

Глава 1. Вертайся взад

Поезд прибыл в Токио-3 по расписанию. Я вышел на перрон с одной сумкой — инструменты, документы, смена белья. Пистолет в поясной кобуре под курткой. Город встретил меня жарой, бетоном и странной, неестественной тишиной. Слишком тихо для мегаполиса.

Я шёл по указателям к выходу в город. Геофронт — моя цель — находился глубоко под землёй, но входы были разбросаны по всему городу. Мне выдали карту, пропуск, код доступа. Стандартная процедура. Ничего необычного.

А потом взвыли сирены.

Боевая тревога. Красные лампы замелькали на столбах, динамики заорали по-японски: эвакуация, всем в убежища, опасность. Люди на улицах побежали, кто-то кричал, кто-то плакал. Я остановился. Посмотрел на небо.

Он шёл из-за холмов.

Огромный. Чёрный. Костлявый. С маской вместо лица и сердцевиной, горящей красным. Ангел. Так их называли в сводках — существа, появившиеся после Второго удара. Я читал отчёты, но не верил. Теперь видел.

Он двигался к центру города, сминая здания, как картонные коробки. Военные самолёты кружили над ним, пускали ракеты — без толку. Он шёл. Прямо на меня.

Я стоял на площади перед вокзалом. Один. Все разбежались. Только я и эта тварь. Она заметила меня. Остановилась. Наклонила голову, как будто разглядывая. Красный глаз в глубине маски уставился прямо в мои зелёные.

Волк внутри проснулся.

Я не чувствовал страха. Страх умер давно, ещё в Чечне, ещё в Афганистане, ещё тогда, когда я загрыз отца. Я смотрел на Ангела и видел не божество, не кару небесную. Я видел добычу. Крупную, опасную, но добычу.

— Вертайся взад, — сказал я. Голос ровный, тихий, но в тишине между взрывами он прозвучал отчётливо. — Иди гуляй.

Ангел замер. Его красный глаз дрогнул. Он смотрел на меня — и я смотрел на него. Волк против твари. Чистая Андромеда против порождения Второго удара.

Прошла секунда. Две. Пять.

Он развернулся. Медленно, неуклюже, как будто не понимая, что делает. И пошёл прочь. В сторону гор. Туда, откуда пришёл. Военные самолёты растерянно кружили, не решаясь атаковать. А тварь уходила. Потому что я сказал.

Я поправил сумку на плече. И пошёл к входу в Геофронт. По пустым улицам, мимо брошенных машин и опрокинутых ларьков. Сирены ещё выли, но я не слушал. У меня была работа. Инженерные системы сами себя не проверят.

Волк внутри был доволен. Мы показали, кто здесь хищник. И нам даже не пришлось драться.

У входа в Геофронт меня встретил охранник — молодой японец с выпученными глазами. Он видел всё с камер наблюдения.

— Вы... вы... он... вы ему сказали... и он ушёл!

Я протянул пропуск.

— Андромеда. Ведущий инженер. Где технический уровень?

Он открыл рот, закрыл, молча провёл меня через КПП. Я спустился в лифте. Внизу, под землёй, было тихо и прохладно. Работа ждала.

А наверху, в штабе NERV, Гэндо Икари смотрел на мониторы и молчал. Фуюцуки кашлянул.

— Он... он просто сказал ему уйти. И Ангел ушёл.

Икари не ответил. Он смотрел на запись: высокий человек в гражданском, с сумкой через плечо, стоит перед чудовищем и говорит ему «вертайся взад». И чудовище слушается.

— Кто это? — спросил Икари.

— Андромеда Кирилл. Ведущий инженер из России. Прибыл сегодня по контракту.

Икари снял очки, протёр их. Надел.

— Интересно.

А я уже шёл по техническому коридору, сверяясь с картой. Впереди были распределительные щиты, гидравлика, системы охлаждения. Обычная работа. Я не думал об Ангеле. Он ушёл — и ладно. Волк внутри спал.

Но где-то глубоко, в самом сердце Геофронта, в резервуаре с LCL, открыла глаза Рей Аянами. Она не знала, почему проснулась. Не знала, что заставило её сердце биться чаще. Она просто чувствовала — что-то изменилось. Кто-то пришёл. Кто-то, кого она не помнила, но ждала.

А я шёл по коридору. И не знал, что звезда уже почуяла своего волка.

Мне выдали форму в техническом блоке. Красная куртка, чёрные вставки, эмблема NERV на рукаве — стилизованный лист инжира и надпись «Neon Genesis Evangelion». Брюки, берцы, пояс с инструментами. Всё новое, хрустящее, пахнущее фабричной синтетикой. Я переоделся в раздевалке, поправил кобуру под курткой — табельный ПМ на месте. Посмотрел в зеркало. Красный цвет мне не шёл. Но форма есть форма.

— Андромеда-сан, — окликнул молодой техник с планшетом. — Вас ожидает командующий Икари. Для знакомства. Я провожу.

Я кивнул. Мы пошли коридорами Геофронта. Бетон, сталь, кабели, лампы дневного света. Гул вентиляции и далёкий шум машин. Всё как в отчётах — город-крепость, уходящий вглубь на десятки уровней. Впечатляло. Но я видел и не такое.

Кабинет Икари находился на верхнем административном уровне. Огромное помещение с панорамным окном, выходящим на бетонные своды. Полумрак. За массивным столом сидел человек. Гэндо Икари. Я узнал его по досье: тёмные волосы с проседью, аккуратная борода, очки в толстой янтарной оправе. Руки сложены в замок перед лицом. Поза, ставшая знаменитой.

Рядом стоял второй — постарше, седой, с усталым лицом. Кодзо Фуюцуки. Правая рука Икари.

Я вошёл. Встал напротив стола. Руки по швам, спина прямая, взгляд вперёд. Невозмутимый. Так, как стоял перед командирами всю жизнь.

Икари смотрел на меня. Долго. Оценивающе. Я смотрел на него. Волк внутри был спокоен. Мы не чувствовали угрозы. Только холодное любопытство.

— Андромеда Кирилл, — произнёс Икари. Голос ровный, без эмоций. — Ведущий инженер-машиностроитель. Концерн «Алмаз-Антей». Опыт восстановительных работ в Индонезии, Индии, Китае, Вьетнаме, Камбодже. Образование — МГТУ имени Баумана, красный диплом.

Он сделал паузу.

— Вы сегодня встретили Ангела на поверхности. И он ушёл. Почему?

— Я сказал ему уйти.

— И он послушался.

— Похоже на то.

Фуюцуки кашлянул.

— Андромеда-сан, вы понимаете, что это... необычно? Ангелы не реагируют на вербальные команды. Они вообще не реагируют на людей, кроме как на цель для уничтожения. А вы... вы просто сказали ему уйти. И он ушёл.

Глава 2. Первый день

Рицуко Акаги встретила меня у входа в технический сектор. Белый халат поверх синего обтягивающего топа, юбка-карандаш, усталые зелёные глаза с родинкой под левым. Она смотрела на меня оценивающе — как на новую деталь в сложном механизме.

— Андромеда-сан. Я доктор Акаги, начальник научного отдела. Командующий Икари распорядился показать вам объект. Идёмте.

Я кивнул. Мы пошли длинными коридорами, спустились на лифте ниже, ещё ниже — туда, куда обычным техникам вход был закрыт. Ангар. Огромный, как собор. В центре, за стеклом и металлическими мостками, возвышался он. Евангелион. Ева-01.

Фиолетовый гигант, залитый янтарной LCL, был зафиксирован в стартовой шахте. После боя с Ангелом он выглядел... потрёпанно. Броня на плече вмята, магистрали гидравлики кое-где сорваны, на грудной пластине — глубокая царапина. Техники суетились вокруг, снимали показания, спорили.

— Первый бой, — сказала Рицуко, глядя на Еву. — Пилот — ребёнок, Синдзи Икари. Справился, но машина получила повреждения. Мы пытаемся локализовать главную проблему. Есть сбои в нейронной связи, но датчики не показывают конкретного места.

Я смотрел на Еву. Не как на чудо инженерной мысли. Как на машину. Сложную, огромную, живую — но машину. Волк внутри изучал её, как добычу. Я видел линии напряжения, узлы сочленений, геометрию повреждений.

— Там, — сказал я. — В позвоночнике. Межпозвонковый сегмент, уровень L3-L4. Микротрещина в нейронном интерфейсе.

Рицуко повернулась ко мне. В глазах — смесь удивления и скепсиса.

— Датчики не видят. Мы проверяли.

— Датчики врут.

Она хотела возразить. Я поднял левую руку. Пальцы сложились сами. Я щёлкнул.

Сухой, резкий звук. Рицуко вздрогнула. А я уже был там — на мостках, у самого позвоночника Евы, в зоне, куда не пускали никого без специального допуска и защитного костюма. LCL обжигала кожу, но мне было плевать. Я прошёл сквозь неё, как сквозь воду.

Рицуко смотрела снизу, открыв рот. Техники замерли. Я провёл рукой по бронеплите, нащупал стык. Закрыл глаза. Волк внутри зарычал — и я почувствовал. Не увидел. Почувствовал. Микротрещина в нейронном контуре. Как нить, готовая порваться.

— Поломка здесь, — сказал я громко. — Нейронный интерфейс, сегмент L3-L4. Микротрещина. При следующей активации — отказ нижних конечностей. Нужно заменить сегмент целиком, сварка не поможет.

Я спрыгнул вниз. Приземлился мягко, без звука. Рицуко смотрела на меня расширенными глазами.

— Как вы... вы щёлкнули пальцами и... оказались там. Это невозможно.

— Возможно, — сказал я. — Проверьте сегмент. Я прав.

Она перевела взгляд на техников.

— Вскрыть бронеплиту L3-L4. Проверить нейронный интерфейс. Срочно.

Техники засуетились. Рицуко повернулась ко мне.

— Если вы ошиблись...

— Не ошибся.

Через двадцать минут старший техник доложил:

— Доктор Акаги! Микротрещина в нейронном контуре, сегмент L3-L4. Датчики действительно не фиксировали. Как вы узнали?

Рицуко посмотрела на меня. Долго. Очень долго.

— Андромеда-сан... кто вы?

— Инженер.

Я развернулся и пошёл к выходу. Волк внутри был доволен. Мы показали, что видим то, чего не видят другие. Что можем быть там, где другие не могут.

Рицуко стояла и смотрела мне в спину. Она не понимала. Но она запомнила.

А я шёл по коридору в свою каморку. Работа сделана. Завтра будет новая. А щелчок... он просто был. Часть меня. Как дыхание. Как волчий взгляд. Как чистая Андромеда, которая видит суть вещей.

Я вернулся в ангар через час. Рицуко всё ещё была там — руководила заменой повреждённого сегмента, сверялась с планшетом, курила у вентиляции. Увидела меня — напряглась.

— Андромеда-сан. Вы... вернулись.

— Надо осмотреть Еву полностью. Я нашёл один дефект. Могут быть другие.

Она хотела возразить — по протоколу полный осмотр после боя занимал несколько дней и требовал допуска Совета. Но вспомнила щелчок. И микротрещину, которую датчики не видели.

— Хорошо. Но со страховкой. Я не хочу, чтобы персонал... пугался.

Я кивнул. Страховка — значит, работаю с мостков, с допуском техников, без щелчков и исчезновений. Обычный осмотр. Как инженер.

Я надел защитный костюм — лёгкий, не стесняющий движений. Поднялся на верхний уровень мостков. Ева-01 возвышалась передо мной, залитая янтарным светом LCL. Фиолетовая броня, рога на голове, закрытые глаза. Живая машина. Я смотрел на неё и видел не чудо. Видел механизм. Сложный, невероятный, но механизм.

Я начал с головы. Провёл рукой по бронеплитам — не касаясь, но чувствуя. Волк внутри помогал. Мы чуяли неправильность, как хищник чует раненую дичь. Микротрещина в шейном приводе. Деформация крепления роговой пластины. Сбой в нейронном контуре правого глаза.

Я записывал. Техники следовали за мной, проверяли каждый указанный узел. И находили. Раз за разом.

Плечевой сустав — люфт в гидравлике. Грудная клетка — три микротрещины в рёберных пластинах. Позвоночник — кроме заменённого L3-L4, ещё два сегмента с начальной стадией усталости металла. Левая рука — повреждение нейронного интерфейса в запястье. Правая нога — трещина в коленном шарнире. Левая нога — сбой в системе охлаждения бедренного привода.

Я шёл вниз, к тазу, к ступням. Находил ещё и ещё. Техники уже не удивлялись — просто работали. Рицуко следовала за мной, сверялась с планшетом, курила одну за другой. Её глаза — зелёные, с родинкой под левым — становились всё шире.

Через четыре часа я закончил. Двадцать один дефект. От критических до незначительных. От тех, что могли убить пилота в следующем бою, до тех, что просто снижали эффективность.

Я спустился на платформу. Снял шлем. Рицуко стояла передо мной с планшетом в руках.

— Двадцать один, — сказала она. — Мы проверяли Еву перед боем. Нашли три. Вы нашли ещё восемнадцать. За четыре часа. Без приборов.

— Приборы врут, — сказал я. — Я — нет.

Она затянулась сигаретой, выдохнула дым.

Глава 3. Квартира.

Мне показали квартиру в конце рабочего дня. Один из техников провёл меня через несколько уровней Геофронта, потом на поверхность, в жилой сектор. Обычный многоквартирный дом, стандартная планировка. Дверь открылась ключом-картой. Внутри — пусто, чисто, безлико. Гостиная, спальня, кухня, ванная. Минимальный набор мебели. Окно выходило во двор — бетонный колодец, но с кусочком неба.

Я кинул сумку на кровать. Разобрал вещи. Пистолет убрал в сейф в шкафу — код поставил свой, не стандартный. Красную форму техника повесил в шкаф. Достал гражданскую одежду.

Чёрная футболка. Чёрные штаны. Бандана — чёрная, с выцветшим узором. Старая привычка. В Ростове носил такую, когда работал охранником. В Камбодже — когда пахал на стройке под палящим солнцем. Бандана закрывала шрамы на шее и лбу, но главное — давала чувство... не дома. Укрытия. Волк в своей шкуре.

Я посмотрел в зеркало. Высокий, сухой, с волчьими глазами. Татуировки скрыты тканью, но я знал, где они. Иисус на левой руке. Персей и Андромеда на груди. Ахнг у сердца. Моя летопись.

Вышел из дома. Город жил своей жизнью — вечерней, тихой. Магазин был за углом. Небольшой, семейный, с вывеской на японском. Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул.

Продавец — пожилой японец с седыми висками и усталыми глазами — поднял голову. Увидел меня. Высокий, чёрный, с банданой. Напрягся.

— Irasshaimase, — сказал я. Добро пожаловать. Стандартное приветствие, но на чистом японском. Без акцента. С правильной интонацией.

Он моргнул.

— Вы... говорите по-японски?

— Hai. Eigo mo hanasemasu. Roshiago mo. Chuugokugo mo. Betonamugo mo. Kambojia-go mo. — Да. Английский тоже. Русский. Китайский. Вьетнамский. Кхмерский.

Он смотрел на меня, открыв рот. Потом улыбнулся — широко, по-стариковски.

— Вот это да! Иностранец, а говоришь, как местный. Даже лучше многих местных. Откуда?

— Roshia. — Россия.

— Русский? А я думал, вы все светлые и высокие. Хотя вы высокий. Очень. И глаза... зелёные. Красивые. Что желаете?

Я взял корзину. Прошёл по рядам. Рис, овощи, рыба, чай, соевый соус. Брал то, что привык есть в Азии — простое, свежее, живое. Продавец следил за мной с любопытством.

— Вы надолго в Токио-3?

— По контракту. Работаю в NERV. Инженер.

— О! NERV! Серьёзная организация. Говорят, они город защищают. От тех... тварей. Вы их видели?

— Видел.

— Страшно?

— Привык.

Он покачал головой.

— Вы странный, молодой человек. Но хороший. Берите ещё тофу — свежий, утром привезли. И водоросли. Для русского — самое то.

Я взял. Подошёл к кассе. Он пробил товары, назвал сумму. Я расплатился.

— Заходите ещё, — сказал он. — Приятно поговорить с кем-то, кто язык знает. А то всё туристы да военные. Лопочут по-английски, руками машут. А вы — как свой.

— Зайду.

Я вышел. Колокольчик звякнул. Вечерний воздух был тёплым, влажным. Я шёл домой с пакетом продуктов. Чёрная футболка, чёрные штаны, бандана. Волк в чужом городе. Но язык — свой. Язык — это оружие. Я знал много языков. И каждый делал меня немного более... человеком. Или менее чужим.

Дома разобрал продукты, приготовил ужин — просто, быстро. Поел. Сел у окна. Смотрел на кусочек неба между бетонными стенами. Где-то там, наверху, был город. Люди. Жизнь.

Волк внутри спал. Ему было спокойно. Мы нашли логово. Мы нашли еду. Мы говорили на чужом языке, как на родном. Мы были готовы. К работе. К бою. К чему угодно.

А где-то в соседнем доме, сама того не зная, Мисато Кацураги открывала очередную банку пива. И не подозревала, что новый сосед — русский инженер с волчьими глазами — только что купил тофу у старика за углом. И что их пути скоро пересекутся.

Но это будет потом. А пока — тишина. Покой. Ночь.

Глава 4. Совещание

Совещание назначили на утро. Я надел красную форму техника, берет — тоже красный, с эмблемой NERV. Поправил кобуру под курткой, проверил пистолет. Вышел.

Кабинет Икари встретил меня полумраком и гулом вентиляции. За длинным столом уже сидели. Гэндо Икари — во главе, руки в замке, очки бликуют. Кодзо Фуюцуки — справа, седой, усталый, внимательный. Рицуко Акаги — слева, с планшетом, сигарета дымится в пепельнице. Ещё несколько человек — начальники отделов, военные советники, гражданские специалисты. Все смотрели на меня.

Икари кивнул.

— Господа, представляю вам Кирилла Андромеду. Ведущий инженер-машиностроитель, прикомандированный к NERV по международному контракту. Вчера он обнаружил двадцать один дефект в Еве-01, включая критическую микротрещину в нейронном интерфейсе. С сегодняшнего дня он допущен к полному техническому аудиту всех систем Евангелиона.

По столу пробежал шепоток. Я стоял, скрестив руки. Смотрел на них. На каждого по очереди. Икари — холодный, расчётливый, но не враг. Фуюцуки — мудрый, уставший, опасный в своей внимательности. Рицуко — умная, нервная, с родинкой под глазом. Остальные — серые мыши, функционеры, пешки.

Волк внутри смотрел на них как на добычу. Не потому что хотел напасть. Просто привычка. Оценивать, кто опасен, кто нет, кто побежит, кто будет драться. Стая. Чужая, но стая.

— Андромеда-сан, — заговорил один из военных, полковник с жёстким лицом. — Вчера вы каким-то образом... переместились к позвоночнику Евы. Щелчок пальцами, и вы оказались на мостках. Объясните.

Я посмотрел на него.

— Отвлекающий манёвр. Я быстро бегаю.

Он нахмурился.

— Что?

— Щелчок — это звуковой отвлекающий сигнал. Пока мозг обрабатывает неожиданный звук, я перемещаюсь. Очень быстро. Тренировка.

Я обвёл взглядом стол.

— Хотите демонстрацию?

Икари чуть кивнул. Я поднял левую руку. Пальцы сложились. Щелчок.

Сухой, резкий звук. Все вздрогнули. А я уже стоял за спиной у полковника. Он почувствовал движение, обернулся — и замер. Я сидел на корточках у его стула. Смотрел на него снизу вверх. Волчьи глаза в упор.

Он побледнел. Я встал, сделал шаг — и оказался у стула Фуюцуки. Тот даже не дёрнулся, только бровь приподнял. Ещё шаг — я рядом с Рицуко. Она вздрогнула, сигарета выпала из пальцев. Ещё шаг — я у стула Икари. Он смотрел на меня сквозь очки. Спокойно. Я выпрямился.

— Быстро бегаю, — повторил я.

Тишина. Полковник вытер лоб. Рицуко подняла сигарету. Фуюцуки хмыкнул. Икари не шелохнулся.

— Впечатляет, — сказал он ровно. — Продолжайте, Андромеда-сан. У вас отчёт по Евангелиону.

Я вернулся на своё место. Достал планшет, открыл файл. Начал доклад. Сухо, по фактам: состояние брони, гидравлики, нейронных контуров, систем охлаждения. Двадцать один дефект, из них шесть критических. Рекомендации по замене, график работ, прогноз надёжности. Инженерный язык, цифры, схемы. Ничего лишнего.

Когда я закончил, повисла пауза. Рицуко кивнула, делая пометки. Фуюцуки что-то шепнул Икари. Тот молчал.

Потом заговорил гражданский советник — седой, в очках, похожий на профессора.

— Андромеда-сан, ещё один вопрос. Вчера, до вашего прибытия в Геофронт, вы столкнулись с Ангелом на поверхности. И он... ушёл. Почему?

Я посмотрел на него. Потом на остальных. Они ждали. Объяснения. Логики. Науки.

Я перекрестился. Широко, по-православному — лоб, живот, правое плечо, левое.

— На всё милость Господа Бога, — сказал я.

Советник моргнул.

— Но... Ангел. Почему он ушёл?

— Это не ангел, — сказал я. — Это демон. Ангелы — слуги Божьи. Они не разрушают города и не убивают людей. То, что вы называете Ангелами, — порождения Второго удара. Демоны. А на демонов есть управа.

Я снова перекрестился.

— Господь защитил. Демон ушёл.

В кабинете повисла тишина. Полковник смотрел на меня с недоумением. Рицуко — с любопытством. Фуюцуки — с интересом. Икари не шелохнулся, но его пальцы чуть сжались в замке.

— Вы верующий, Андромеда-сан? — спросил он.

— Да. С детства. Чётки ношу. Молитвы читаю. В церковь хожу, когда могу.

— И вы считаете, что Ангелы — это демоны?

— Считаю, что Бог защищает тех, кто верит. А демоны боятся веры. Тот, наверху, — я кивнул в потолок, — почуял. И ушёл.

Икари смотрел на меня долго. Очень долго. Потом кивнул.

— Понятно. Спасибо за отчёт, Андромеда-сан. Можете идти.

Я кивнул. Развернулся. Вышел.

В коридоре было пусто. Я шёл и смотрел вперёд. Волк внутри был спокоен. Мы сказали то, что должны были. Мы показали, кто мы. Инженер. Верующий. Тот, кто быстро бегает. Тот, кто видит демонов и не боится.

А в кабинете Икари сидел и смотрел на закрытую дверь. Фуюцуки кашлянул.

— Он либо сумасшедший, либо святой. Либо и то, и другое.

— Он полезен, — сказал Икари. — И он не боится. Ни нас, ни Ангелов. Это ценно.

Рицуко затушила сигарету.

— Его «быстрый бег» — это не бег. Я видела. Он исчезает и появляется. Это телепортация. Или что-то близкое.

— Пусть, — сказал Икари. — Пока он на нашей стороне, это не важно. Наблюдайте.

Они разошлись. А я уже был в техническом секторе, у Евы-01. Проверял заменённые узлы. Работал. Молился про себя. Волк внутри спал.

И где-то глубоко внизу, в резервуаре с LCL, Рей Аянами смотрела в пустоту и чувствовала — что-то изменилось. Кто-то пришёл. Кто-то, кто верит в Бога и не боится демонов. Кто-то, кого она не помнила, но ждала.

А я просто делал свою работу. Как всегда.

Они сидели в лаборатории Рицуко. Поздний вечер, пустой Геофронт, только гул вентиляции и мерцание мониторов MAGI. Рицуко курила, стряхивая пепел в переполненную пепельницу. Мисато привалилась к столу с банкой пива — в лаборатории пить не разрешалось, но ей было плевать. Они только что закончили разбор полётов после первого боя Синдзи и осмотра Евы-01.

— Этот новый инженер, — сказала Мисато, отхлёбывая пиво. — Андромеда. Русский. Ты его видела?

Глава 5. Евангелион 000

Рицуко привела меня в ангар Евы-00. Прототип. Первый Евангелион, созданный до боевой единицы. Оранжевая броня, один глаз, громоздкие плечевые блоки. Он висел в LCL, зафиксированный в стартовой шахте, и выглядел... мёртвым. Не как Ева-01 — та была живой, дышащей, злой. Эта — кукла. Сломанная кукла.

— Ева-00, — сказала Рицуко, закуривая. — Прототип. Пилот — Рей Аянами. После последнего теста были сбои в синхронизации. Плюс она... нестабильна. Мы пытались диагностировать, но датчики показывают противоречивые данные. Вы нашли дефекты в Еве-01. Посмотрите здесь.

Я стоял на мостках и смотрел на оранжевого гиганта. Волк внутри проснулся. Мы чуяли. Не просто дефекты. Разрушение. Хаос. Как будто машину собирали слепые, а настраивали глухие.

— Мне нужен полный доступ, — сказал я. — Ко всем системам. Без ограничений.

Рицуко кивнула.

— У вас есть допуск. Работайте.

Я начал с головы. Провёл рукой по бронеплитам — не касаясь, но чувствуя. Волк внутри рычал. Мы видели. Нейронный интерфейс правого глаза — сбой. Левый слуховой сенсор — мёртв. Шейные приводы — износ восьмидесяти процентов. Плечевой сустав — люфт, микротрещины, гидравлика течёт. Грудная клетка — три ребра с усталостными трещинами. Позвоночник — четыре сегмента на грани отказа. Руки — нейронные контуры запястий перепутаны местами. Ноги — коленные шарниры изношены в ноль, системы охлаждения не работают. Броня — крепления сорваны, пластины держатся на честном слове.

Я спускался ниже, к тазу, к ступням. Находил ещё и ещё. Техники следовали за мной, записывали, проверяли. И находили. Раз за разом.

Через шесть часов я закончил. Спустился на платформу. Снял шлем. Рицуко стояла с планшетом, сигарета дымилась в пальцах.

— Сколько? — спросила она.

— Сорок семь дефектов. Из них тридцать два критических. Этот Евангелион не боеспособен. Вообще. Он развалится при первой же активации. Если не убьёт пилота раньше.

Она побледнела.

— Сорок семь? Но мы проверяли...

— Датчики врут. Я — нет.

Я посмотрел на Еву-00. На её оранжевую броню, на единственный глаз, на покорёженные плечи.

— Да тут полный пиздец, — сказал я. — Мне, чтоб тут всё нормализовать, надо месяц по двадцать часов в день работать. И ночевать в ангаре. Чтоб он мог тех тварей убивать.

Рицуко моргнула. Она не привыкла к такой прямоте. Но кивнула.

— Я распоряжусь. Вам организуют спальное место, питание, доступ в любое время. Работайте.

Я кивнул. Снял перчатки. Посмотрел на свои руки — в шрамах, в мозолях, с татуировками под тканью. Эти руки строили и разрушали. Теперь будут чинить.

— Пилот, — сказал я. — Рей Аянами. Она в курсе состояния её машины?

Рицуко покачала головой.

— Она знает, что Ева нестабильна. Но детали... нет. Она просто пилотирует.

— Приведите её. Пусть посмотрит. Пусть знает, на чём она летает.

Рицуко замялась.

— Она... не очень контактная. Замкнутая. Почти не разговаривает.

— Я тоже. Приводите.

Она кивнула. Вышла. Я остался в ангаре один. Стоял и смотрел на Еву-00. Оранжевый гигант, залитый LCL. Сломанный, больной, но живой. Как я когда-то. Как волк, которого били и ломали, но он выжил. И стал сильнее.

Я провёл рукой по бронеплите ноги. Холодная. Чужая. Но я чувствовал — внутри что-то есть. Что-то, что ждёт. Что-то, что хочет жить и убивать.

— Потерпи, — сказал я тихо. — Починю.

Волк внутри согласно рыкнул. Мы нашли новую стаю. Старую, сломанную, но свою. Мы будем чинить. Будем защищать. Будем работать по двадцать часов в сутки. Потому что иначе нельзя. Потому что твари придут снова. И эта машина должна быть готова.

Я развернулся и пошёл к техническому пульту. Впереди был месяц ада. Я был готов.

А где-то в коридоре Рицуко набирала номер медицинского блока. Рей Аянами должны были привести в ангар. Для знакомства. С машиной. И с тем, кто будет её чинить.

Я начал в тот же вечер. Рицуко выделила мне угол в ангаре — раскладушка, тумбочка, лампа. Душ в техническом блоке. Еда — сухпайки из автомата. Всё, что нужно. Остальное — работа.

Я работал один. Как одержимый. Как волк, который почуял добычу и не остановится, пока не настигнет. Техники предлагали помощь — я отказывался. Не потому что не доверял. Потому что так было быстрее. Я видел дефекты, я знал, что делать, я делал. Объяснять, координировать, проверять — это время. А времени не было.

День первый. Голова. Нейронный интерфейс правого глаза — замена. Левый слуховой сенсор — полная перепрошивка. Шейные приводы — разобрал, заменил изношенные шестерни, перебрал гидравлику. Работал до четырёх утра. Упал на раскладушку, поспал три часа. Подъём. Кофе из автомата. Продолжил.

День второй. Плечевой сустав. Разобрал полностью. Люфт — износ подшипников. Заменил. Микротрещины — заварил, зашлифовал. Гидравлика — промыл, заменил жидкость, перебрал уплотнители. Работал до трёх ночи. Спал четыре часа.

День третий. Грудная клетка. Три ребра с трещинами. Снял бронеплиты, добрался до внутренней структуры. Сварка, усиление, проверка на нагрузку. Руки гудели, но я не останавливался. Волк внутри гнал вперёд. Мы охотились за дефектами.

День четвёртый. Позвоночник. Четыре сегмента на грани отказа. Самый сложный узел. Нейронные контуры, гидравлика, броня. Я висел на мостках четырнадцать часов подряд. Ел на ходу — батончик мюсли и вода. Спал два часа. Вернулся.

День пятый. Руки. Нейронные контуры запястий перепутаны местами. Кто-то собрал их неправильно ещё на заводе. Я вырезал, перепаял, переподключил. Проверил. Работает. Спал три часа.

День шестой. Ноги. Коленные шарниры — износ в ноль. Заменил полностью. Системы охлаждения — мёртвые. Перебрал, заменил насосы, залил новую жидкость. Работал до утра.

День седьмой. Броня. Сорванные крепления, трещины в пластинах. Снимал, правил, усиливал, ставил на место. Каждую пластину — как родную. Спал четыре часа — роскошь.

Так шли дни. Складывались в недели. Я не считал. Просто работал. Техники сменялись, Рицуко приходила, смотрела, уходила. Кто-то приносил еду — я ел, не глядя. Кто-то задавал вопросы — я отвечал коротко, не отвлекаясь. В ангаре горел свет круглые сутки. Я спал урывками, мылся раз в два дня, брился раз в неделю. Бандана на голове впитывала пот. Чёрная футболка прилипала к телу. Я не замечал.