Токио-3: Хроники Зелёного дьявола

Глава 1. Прибытие

Август 2015 года. Токио-3.

Я вышел из здания вокзала и остановился. Город встретил меня жарой, духотой и оглушительным стрекотом цикад. После Второго удара климат сошёл с ума — вечное лето, влажность под девяносто процентов, небо белёсое от испарений. Я стоял в серых брюках, тельняшке и серой футболке, с сумкой через плечо. В кармане — документы на имя Кирилла Андреевича Андромеды, ведущего инженера концерна «Алмаз-Антей», прикомандированного к NERV. На поясе, под свободной футболкой, — кобура с табельным ПМ. Разрешение на ношение и применение — в том же кармане.

Я огляделся. Токио-3 — город-крепость. Геометрические линии, стекло, бетон, уходящие в небо башни. Я читал о нём в досье, но видеть своими глазами — другое. Что-то в этом городе казалось смутно знакомым, как забытый сон. Но память молчала. Чистая. Пустая.

Я направился к указателю «Геофронт. Вход для персонала». Пешком. Не люблю такси.

И тут завыли сирены.

Вой накрыл город — резкий, пронзительный, многослойный. Из громкоговорителей зазвучал механический голос: «Внимание. Объявлена боевая тревога. Всем гражданским лицам немедленно проследовать в убежища. Повторяю. Объявлена боевая тревога».

Люди на улице заметались. Кто-то побежал, кто-то замер, кто-то уже нырял в подземные переходы. Я остался стоять. Ждал.

Земля дрогнула.

Из-за горизонта, со стороны океана, поднималось нечто. Огромное, чёрное, угловатое. Ангел. Я знал это слово из досье — NERV называла их «Ангелами». Существа, против которых бессильно обычное оружие. Цель — уничтожение штаб-квартиры NERV и всего живого.

Он двигался к городу. Медленно, неумолимо, как сама смерть. Его тень накрывала кварталы, и там, где она проходила, взрывались трансформаторные будки, лопались стёкла, гнулись опоры ЛЭП. Вокруг него дрожал воздух — AT-поле, вспомнил я термин из технической документации. Абсолютный щит.

Он приближался. Его путь лежал через центр города. Через меня.

Я смотрел на него. Волк внутри проснулся. Не от страха — от интереса. Мы видели много врагов. Людей, машин, систем. Это был другой враг. Большой. Сильный. Чужой.

Но хищник узнаёт хищника. А я был хищником.

Ангел заметил меня. Его голова — если это была голова — повернулась. Глаза — или то, что их заменяло, — уставились на одинокую фигуру на пустой улице. Он замер. Воздух вокруг нас сгустился, стал вязким, как LCL.

Я смотрел ему прямо в лицо. Волк внутри поднял голову, оскалился. Мы не боялись. Мы никогда не боялись. Мы видели ад, мы прошли через него, мы стали им. А это... это была просто крупная дичь.

— Вертайся в зад, — сказал я. Голос ровный, без эмоций. Как всегда. — Иди гуляй.

Ангел смотрел на меня. Долго. Очень долго. Его AT-поле пульсировало, сканировало, пыталось понять. Я стоял. Не шевелился. Не отводил взгляда. Волк внутри смотрел в ответ — изумрудными глазами, в которых не было ничего, кроме холода и пустоты. И древней, звериной силы, которая старше любых Ангелов.

Он развернулся.

Медленно, неохотно, как будто не веря самому себе. А потом ушёл. Обратно к океану, откуда пришёл. Его тень удалялась, сирены продолжали выть, но угроза исчезла.

Я постоял ещё секунду. Поправил сумку на плече. И пошёл дальше. К входу в Геофронт.

Сзади хлопали двери убежищ, кричали люди, где-то плакал ребёнок. Я не оборачивался. Волк внутри был спокоен. Мы встретили новую дичь. И она отступила. Не потому, что испугалась. Потому что признала — здесь есть кто-то равный. Или сильнее.

Я дошёл до лифтовой платформы. Предъявил документы охране. Они смотрели на меня круглыми глазами — то ли из-за тревоги, то ли из-за того, что я шёл пешком во время атаки Ангела. Молча проверили пропуск. Молча пропустили.

Лифт пошёл вниз. В Геофронт. В город под городом. Где мне предстояло работать. Строить. Созидать.

И, возможно, снова встретить того, кто узнал во мне равного.

Волк внутри зевнул и закрыл глаза. Охота откладывалась. Но мы были на новой территории. И она уже признала нас.

Пропускной пункт Геофронта встретил меня стерильным воздухом, гулом вентиляции и запахом машинного масла. Охрана проверила документы — долго, тщательно, сверяя каждую букву. Я ждал. Волк внутри дремал. Наконец мне вернули папку и указали на дверь с табличкой «Выдача спецодежды».

— Вам выдадут форму, Андромеда-сан. Стандарт для технического персонала. Потом пройдёте в сектор С-7, там вас встретит начальник.

Я кивнул. Вошёл.

За стойкой сидела пожилая японка в такой же форме — красной, аккуратно отглаженной. Она молча смерила меня взглядом, достала со стеллажа комплект, положила на стойку.

— Ваш размер. Примерьте, если что — заменим.

Я взял одежду. Развернул.

**Красная футболка.** Плотный хлопок, высокий ворот, короткий рукав. На левой стороне груди — нашивка: шестерёнка и молния, символ технической службы NERV, и номер моего допуска.

**Красные штаны.** Прямые, свободные, с множеством карманов на бёдрах и голени. Ткань плотная, огнеупорная — я узнал этот материал ещё по армейским костюмам. Удобно. Практично.

**Красная куртка.** Лёгкая, на молнии, с высоким воротником-стойкой. На рукавах — reinforced вставки на локтях. На спине — крупная эмблема технической службы: та же шестерёнка и молния, только больше. На левом рукаве — нашивка с именем: ANDROMEDA.

**Красный берет.** Мягкий, без эмблем, просто красный. Я взял его в руки. Красный берет. Как тогда. Как в Gehirn. Память молчала, но тело помнило. Пальцы сжали ткань. Что-то внутри дрогнуло — и затихло.

Я переоделся в примерочной. Старая одежда — серые брюки, тельняшка, серая футболка — легла в сумку. Я посмотрел на себя в зеркало.

Красный с головы до ног. Как кровь. Как опасность. Как знамя. Я не любил выделяться, но форма есть форма. Берет сел идеально, чуть набок. Куртка облегала плечи, не стесняя движений. Штаны не висели, не жали. Я проверил карманы — инструменты, пропуск, документы. Всё на месте. Кобура с ПМ — под курткой, скрыта, но доступна.

Глава 2. Капитан и пилот

— Я забираю Синдзи к себе, — сказала Мисато.

Она стояла в дверях лаборатории, всё ещё в красной форме NERV, с планшетом в руке. Волосы растрёпаны после многочасовой смены, но глаза горели решимостью. Рицуко сидела за своим столом, просматривая данные телеметрии Евы-01 после боя. Услышав слова подруги, она подняла голову.

— Что?

— Синдзи. Он будет жить у меня. Я уже подала рапорт. Икари-сан подписал.

Рицуко откинулась на спинку кресла. Сняла очки, потёрла переносицу. Усталость после боя и многочасового анализа наваливалась свинцом, но слова Мисато заставили её забыть о желании выпить кофе и закурить.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Мальчику четырнадцать лет. Он только что пилотировал Еву, его чуть не убил Ангел, а отец даже не посмотрел в его сторону. Он живёт один в пустой квартире, Рицуко. Я не могу на это спокойно смотреть.

Рицуко надела очки. Внимательно посмотрела на подругу. Мисато выглядела искренне — как всегда, когда дело касалось её странного чувства справедливости. Но Рицуко слишком хорошо её знала. И слишком долго работала в NERV, где у каждого был скелет в шкафу.

— Мисато, — сказала она медленно, подбирая слова. — Ты красивая незамужняя женщина. Тебе двадцать девять. Ты берёшь к себе четырнадцатилетнего мальчика, который никогда не знал материнской любви и отчаянно нуждается в тепле. Ты уверена, что твои мотивы... чисты?

Мисато замерла. Сначала не поняла. Потом до неё дошло, и её щёки вспыхнули.

— Ты... ты что имеешь в виду?!

Рицуко пожала плечами, взяла со стола пачку сигарет.

— Ничего конкретного. Просто наблюдение. Ты одинока. Он уязвим. Вы будете жить вдвоём в одной квартире. Гормоны, стресс, близость. Я просто... предупреждаю.

— Рицуко! — Мисато шагнула к столу, сжав планшет так, что побелели костяшки. — Он ребёнок! Я хочу помочь ему, а не... не это! Как ты вообще могла такое подумать?!

Рицуко закурила. Выпустила дым, глядя на разъярённую подругу с лёгкой, почти незаметной усмешкой.

— Я учёный, Мисато. Моя работа — рассматривать все возможные сценарии. Даже самые... неудобные. Ты спросила моего мнения — я его высказала. Если ты считаешь, что я ошибаюсь, — тем лучше. Значит, у мальчика будет просто заботливый опекун, а не... что-то иное.

Мисато хотела ответить резкостью, но сдержалась. Выдохнула. Посмотрела на Рицуко — та сидела спокойная, как удав, и курила, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу.

— Ты циничная стерва, Рицуко.

— Я знаю. Именно поэтому я ещё жива и работаю здесь.

Мисато покачала головой, развернулась и вышла, хлопнув дверью. Рицуко осталась одна. Затянулась, глядя на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на монитор, где всё ещё висели данные по Еве-01.

Она не считала себя неправой. В этом мире, после Второго удара, в этой организации, полной тайн и монстров, люди ломались. И ломали других. Мисато была хорошим человеком — возможно, последним хорошим человеком в NERV. Но Рицуко слишком часто видела, как благие намерения вели в ад. Её собственная мать тому пример.

Она затушила сигарету. Открыла файл с личным делом нового инженера — Андромеды Кирилла. Русский. Тридцать три года. Опыт работы в горячих точках. Безупречное досье. Слишком безупречное.

— Ещё один тёмный секрет в нашей коллекции, — пробормотала она. И продолжила читать.

Машина Мисато — синий «Рено Альпин» — затормозила у подъезда жилого комплекса. Синдзи сидел на пассажирском сиденье, сжимая на коленях сумку с вещами. За окном темнел вечер Токио-3 — башни, мосты, бесконечные огни. Город, который он вчера защищал. Город, в котором он никого не знал.

— Приехали, — сказала Мисато, глуша двигатель. — Добро пожаловать домой, Синдзи-кун.

Он не ответил. Дом. Что это значит? Он не знал.

Они вышли из машины. Мисато потянулась, хрустнув шеей, и направилась к подъезду. Синдзи поплёлся следом, волоча сумку. Лифт, длинный коридор, дверь с номером. Мисато отперла замок, распахнула дверь.

— Заходи.

Синдзи шагнул внутрь и замер.

Квартира была... в состоянии лёгкой катастрофы. Пустые пивные банки на столе, на полу, на телевизоре. Гора немытой посуды в раковине. Разбросанная одежда, журналы, какие-то коробки. Запах — смесь духов, табака и чего-то съестного, давно забытого в холодильнике.

— Эм... — Синдзи не знал, что сказать.

— Да, я знаю, — Мисато почесала затылок, улыбаясь виновато. — Уборка — не мой конёк. Но ты не переживай, мы всё разгребём. Вместе.

Она скинула туфли, прошла на кухню, пихнула ногой пустую банку под стол.

— Твоя комната — там, — она махнула рукой в сторону коридора. — Вторая дверь. Располагайся. Я пока ужин соображу.

Синдзи кивнул и пошёл, куда показали. Комната была маленькой, но чистой — видимо, сюда хаос Мисато ещё не добрался. Кровать, стол, стул, пустой шкаф. Окно выходило на соседний дом. Он поставил сумку, сел на кровать. Огляделся.

Вот он и дома. У чужой женщины, которую знает меньше суток. В городе, куда приехал по приказу отца, которого ненавидит и боится.

Он достал плеер. Надел наушники. Закрыл глаза.

Из кухни доносился грохот кастрюль и бормотание Мисато: «Так, где тут у меня рис... а, чёрт, опять сбежал...». Обычные звуки. Живые. Не то что тишина пустой квартиры, где он жил раньше. Где он ждал отца, который так и не пришёл.

Он не знал, хорошо это или плохо. Но здесь, в этом бардаке, с этой странной женщиной, которая вчера спасла ему жизнь, было... тепло. Немного. Чуть-чуть.

Он открыл глаза. Встал. Вышел на кухню.

— Я помогу, — сказал он тихо.

Мисато обернулась, улыбнулась — широко, искренне, без тени насмешки.

— Вот и отлично. Держи нож, будешь резать овощи. Только осторожно, он тупой.

Синдзи взял нож. Встал рядом. И впервые за долгое время почувствовал, что, может быть, он здесь не лишний.

Глава 3. Начало работы

Я начал работать. Первый день, второй, третий — они слились в один непрерывный поток. Подъём в шесть, душ, красная форма, красный берет. Кофе. Трубка. Я курил трубку — старую, деревянную, купленную ещё в Ростове на барахолке. Табак — крепкий, тёмный, с дымным ароматом. Это успокаивало. Давало ритм. Волк внутри одобрительно щурился.

Сектора от семнадцатого до двадцать четвёртого. Подъёмные механизмы, гидравлика, силовые установки. Я изучил схемы за первую ночь. На второй день знал их наизусть. На третий — начал обход.

Японские техники — мои коллеги — встретили меня вежливым молчанием. Они работали. Много. Упорно. Японский трудоголизм был известен во всём мире: двенадцатичасовые смены, отказ от выходных, добровольная сверхурочная работа без оплаты. Они гордились этим. Это было частью их культуры. Их идентичности.

Я работал иначе.

Не больше. Не дольше. Эффективнее.

Первый случай. Сектор девятнадцать. Гидравлический подъёмник четвёртого уровня барахлил уже неделю. Японские техники разбирали его трижды, меняли прокладки, проверяли давление — ничего не помогало. Рывки при подъёме сохранялись. Я подошёл, когда они в очередной раз собрались вокруг механизма, обсуждая, что делать дальше.

— Позвольте, — сказал я.

Они расступились. Кто с интересом, кто с лёгким скепсисом. Русский инженер. Что он может?

Я не стал разбирать механизм снова. Я посмотрел на него. Потом на схему в планшете. Потом на реальные соединения. И увидел. Не в гидравлике дело. В креплении рамы. Один болт был затянут с перекосом на четверть миллиметра. Этого хватало, чтобы при нагрузке возникал резонанс, отдающий в гидравлику рывками.

Я достал инструмент. Ослабил болт. Выровнял. Затянул с правильным моментом. Включил подъёмник. Он пошёл плавно, без рывков.

Японцы молчали. Потом старший техник, Ямада-сан, поклонился.

— Андромеда-сан. Спасибо. Мы бы ещё неделю искали.

Я кивнул. Закурил трубку. Пошёл дальше.

Второй случай. Сектор двадцать один. Силовая установка аварийного питания. Не выходила на полную мощность после тестового запуска. Техники копались в электронике, меняли платы, перепрошивали контроллеры. Я подошёл, посмотрел. Дело было не в электронике. В охлаждении. Один из вентиляторов стоял под неправильным углом, создавая турбулентность, которая сбивала температурные датчики. Установка уходила в защиту.

Я поправил угол. Перезапустил. Мощность вышла на номинал за три секунды.

Техники снова поклонились. Я снова кивнул. Закурил трубку. Пошёл дальше.

К концу первой недели за мной закрепилась репутация. «Русский инженер. Молчаливый. Курит трубку. Работает как машина. Видит то, что другие не видят». Я не искал признания. Просто делал свою работу. Волк внутри делал свою работу.

Я не работал дольше японцев. Я уходил ровно в конце смены. Не брал сверхурочных. Не оставался «из уважения к коллективу». Но за свои восемь часов я делал больше, чем они за двенадцать. Потому что я не просто работал. Я охотился. На неисправности. На ошибки. На слабые места. Волк внутри чуял их, как добычу.

Однажды в курилке — небольшой закуток у технического колодца, где собирались техники перекурить и выпить кофе из автомата — Ямада-сан спросил:

— Андромеда-сан, вы всегда так работаете?

Я выпустил дым. Посмотрел на него.

— Как?

— Быстро. Точно. Без лишних движений. Мы, японцы, привыкли к усердию. К долгой работе. А вы... вы как будто видите суть вещей. Не обижайтесь, но это немного... пугает.

Я затянулся. Выдохнул.

— Я не вижу суть. Я просто смотрю. И думаю. А потом делаю.

Он кивнул, как будто понял. Хотя, наверное, не понял ничего. Но больше не спрашивал.

Красная форма, красный берет, трубка в зубах. Я ходил по секторам, чинил механизмы, пил кофе, курил. Волк внутри был спокоен. Мы нашли новую охоту. И эта охота приносила пользу. Не разрушала. Строила.

Прошла неделя. Рицуко Акаги вызвала меня в свой кабинет для сдачи первого отчёта. Я собрал данные: графики профилактики, списки устранённых неисправностей, рекомендации по модернизации узлов. Всё чётко, по пунктам, с приложенными схемами и расчётами.

Кабинет Рицуко находился в лабораторном крыле. Белые стены, мониторы, папки, запах химикатов и кофе. Она сидела за столом, в белом халате поверх синего топа. Под левым глазом — родинка. Когда я вошёл, она подняла голову от бумаг.

— Андромеда-сан. Проходите, садитесь.

Я сел. Положил перед ней папку с отчётом. Она открыла, пробежала глазами первую страницу. Потом вторую. Потом замерла.

— Сектор девятнадцать. Гидравлический подъёмник. Вы нашли перекос крепления рамы на четверть миллиметра?

— Да.

— Наши техники разбирали этот механизм трижды за последний месяц.

— Я знаю. Они искали в гидравлике. Проблема была в креплении.

Она перелистнула страницу.

— Сектор двадцать один. Силовая установка аварийного питания. Угол вентилятора охлаждения. Два градуса отклонения.

— Да.

— Техники меняли платы управления.

— Я знаю. Проблема была в охлаждении.

Она откинулась на спинку кресла. Сняла очки. Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Андромеда-сан. Вы работаете здесь неделю. За эту неделю вы устранили семь неисправностей, которые висели в планах ремонта от двух до шести недель. Вы не берёте сверхурочных. Вы уходите ровно в конце смены. Вы курите трубку и почти ни с кем не разговариваете. И при этом... — она постучала пальцем по папке, — вы показываете эффективность, которой я не видела ни у одного технического специалиста за десять лет работы в NERV.

Я молчал.

— Как вы это делаете?

Я затянулся трубкой. Выдохнул дым в сторону — аккуратно, чтобы не в её лицо.

— Я смотрю. Думаю. Делаю.

Она чуть прищурилась.

— Это не ответ. Это... дзен-коан какой-то.

— Я не философ, Акаги-сан. Я инженер. Я вижу, как работают механизмы. Вижу, где они ломаются. И чиню. Без лишнего.