Том 1. Глина и искра

Глава 1. Звездная пыль и свинцовая тяжесть

Заречье просыпалось под гудок — протяжный, хриплый, как предсмертный хрип. Он выл с ТЭЦ, продирался сквозь стены нашей раздолбанной «хрущевки» и садился прямо на грудь. День начинался.

Мир за окном был грязно-серым, цветом промозглой мартовской слякоти, смешанной с угольной пылью. Мой мир был внутри. Он был приклеен к этим самым стенам. Над кроватью плыла огромная, сине-белая Туманность Андромеды. Над столом висели строгие, величественные кольца Сатурна. А на потолке, который я заклеивал сам, два вечера подряд замирал в прыжке Млечный Путь. Дешевые светящиеся наклейки, на которые я копил, отказываясь от пончиков в школьной столовой. Они были моими дырами в реальности. Сквозь них я сбегал.

— Лев! Завтрак! Ешь пока горячее! — голос матери, Анны, пробивался сквозь хрипящий радиоприемник, из которого доносились задорные позывные какой-то утренней передачи. Контраст был душераздирающий.

На кухне пахло пригоревшей овсянкой, дешевым растворимым кофе и вечным запахом сырости из подвала. Отец, Артем, уже сидел за столом, ссутулившись, будто его спина помнила тяжесть каждого поднятого мешка угля. Его огромные руки, с навсегда въевшейся в трещины кожи черной грязью, сжимали жестяную кружку. Он не смотрел ни на мать, ни на меня. Он просто тупо смотрел в стену, где трещина в штукатурке давно стала частью пейзажа.

Мама поставила передо мной тарелку. Каша была комковатой. Я помалкивал. Утренняя тишина в нашем доме никогда не была мирной. Она была липкой и тягучей, как этот овсяный клейстер.

— В шахту? — спросила мать, уже зная ответ. Ее голос был ровным, без надежды.

— А хули еще, — выдохнул отец, отпивая кофе и морщась, будто глотал уксус. — На седьмой лаве опять всё заклинило. Будем до посинения хуярить. А этим мудозвонам-инженерам только бы бумажки подписывать.

Я ел, стараясь не скрести ложкой по эмали. Звук, похожий на скрежет по нервам, мог всё испортить. Отец наконец перевел на меня взгляд. В его глазах не было ненависти. Там жило что-то более сложное и утомительное — полное, абсолютное недоумение. Я был для него как инопланетянин, случайно залетевший в эту прокопченную кухню.

— А ты, космонавт, опять в свою библиотеку, да? — спросил он, и в его голосе прозвучала не злоба, а привычная, усталая ирония.

— Да, — буркнул я, не отрываясь от тарелки.

— Книжки… — он фыркнул. — От книжек жопа не будет теплее. Физиком станешь? Так они на нашей ТЭЦ за копейки, как черти, горбатятся. Пойдешь в ПТУ на сварщика — будешь человеком. Настоящим. С деньгами.

Это была наша утренняя литургия. Он говорил о земле, о железе, о деньгах, которых всегда не хватало. Я молчал, потому что не мог объяснить, что мне нужна не профессия для сытости, а наука как отмычка. Отмычка от этого подвала под названием Заречье. Если не физически, то хотя бы в голове — к тем холодным, чистым точкам света у меня на потолке.

Мать вздохнула и провела ладонью по моей коротко стриженной голове. Ее рука была шершавой, но тепло от нее было единственной незыблемой вещью в этом мире.

— Отстань, Артем. Пусть читает. Мир большой, всё может быть.

— Мир один, — мрачно, как приговор, произнес отец, поднимаясь. Его рабочая роба, висящая на стуле, пахла потом, машинным маслом и чем-то затхлым. — И в нем всегда будет хуже тому, у кого башка в облаках, а не в деле.

Он ушел, хлопнув дверью в прихожей. Воздух на кухне как будто пошевелился, стал немного разреженней. Мать посмотрела на меня, и в ее усталых глазах на секунду мелькнула та самая девчонка, которая, возможно, смеялась где-то очень давно и очень далеко от этого места.

— Не слушай его. Он просто устает, по-своему переживает. Иди. К своим звездам.

***

Библиотека была убежищем. Старый дореволюционный особнячок с просевшими полами и запахом, в котором смешались пыль веков, дешевый переплетный клей и надежда. Надежда была моя. Татьяна Петровна, библиотекарша, бывшая учительница, смотрела на меня как на последнего могикана. Она давно сдалась и пускала меня в святая святых — книгохранилище, где на верхних, запыленных полках лежали настоящие сокровища: научные журналы «Природа» семидесятых, потрепанные учебники по высшей математике и даже раритетный перевод Хокинга.

— Ну, Колумб, куда сегодня? — спросила она, протирая очки тряпочкой.

— Что-нибудь про гравитационные линзы, Татьяна Петровна. Или про сингулярности.

— Ох, уж эти твои дыры… Все в голове провалишься, — пробурчала она, но полезла на шаткую стремянку. Через минуту она спустила мне увесистый том. — «Основы астрофизики и звездной динамики». 1981 год. Смотри, не развали в руках.

Я забился в свой угол, у высокого окна с мутными стеклами, за которым торчала ржавая водонапорная башня. Но в книге были фотографии. Снимки «Хаббла». Галактики, сталкивающиеся в немыслимом космическом балете. Там не было запаха жареной картошки и матерных ругательств за стенкой. Там была тишина вакуума и музыка сфер, которую я слышал своим внутренним ухом. Каждая прочитанная страница была шагом. Не вперед, а в сторону. В сторону от всего этого.

***

Дорога домой всегда была минным полем. Чтобы не делать крюк, приходилось идти через пустырь — царство бродячих псов, битого стекла и таких же, как я, но сделавших другой выбор. Они тусовались у полуразобранного гаража, курили, пили что-то из бутылок в темных пакетах. Я знал их в лицо. «Ботан», «очкарик», «звездочет». Я выработал стратегию: смотреть себе под ноги, идти быстро, но не бежать — бегство провоцировало.

Сегодня стратегия дала сбой. Они вышли из-за угла гаража, рассекая слякоть рваными кедами. Трое. Витёк Клыков, сын отцовского бригадира, коренастый, с уже пробивающейся щетиной и глазами, как у старого, злого пса. И двое его подпевал.

— О, гляньте-ка, кто спустился к нам, грешным, с небес! — Витёк растянул лицо в ухмылке, показывая желтые зубы. — Что это у тебя, блядь, такое ценное?

Он выхватил у меня из рук книгу. Его пальцы оставили жирные отпечатки на обложке.

Глава 2. Серая мышь и остров смеха

Школа №3 в Заречье была не местом обучения, а социальной копией города: унылой, грязной и разделенной на касты. Учителя здесь просто отбывали номер до пенсии, ученики — ждали, когда можно будет свалить в ПТУ или сразу в шахту. Атмосфера стояла тяжелая, пропитанная скукой и немой агрессией.

Мой класс был моим личным чистилищем. Я был «белой вороной», и не потому что умный — здесь умных не любили просто за сам факт существования. Меня не трогали по-серьезному, но и не принимали. Я был серой мышью, которой позволяли сидеть за последней партой у окна и тихо сходить с ума над своими задачками, пока класс решал уравнения за седьмой класс. Это было унизительное, но устойчивое перемирие. До поры.

Перелом наступил с приходом Иры. Ирина Соколова перевелась к нам в середине октября, когда грязь на улицах уже окончательно победила асфальт. Она была дочерью новых инженеров на модернизируемом участке ТЭЦ — «варягов», людей с другого уровня жизни. Это было видно по всему: по аккуратной, не из секонда, одежде, по тому, как она держалась, и по взгляду — не испуганному, а оценивающему.

Ее посадили за парту рядом со мной, потому что свободное место было только одно. Первый день она меня игнорировала, что меня вполне устраивало. На второй — на перемене, когда я, как обычно, уткнулся в тетрадь с конспектом по физике, она вдруг спросила:

— Это что, преобразования Лоренца?

Голос у нее был низковатый для девочки, спокойный.

Я вздрогнул и кивнул, не поднимая глаз.

— Мы это в прошлой школе не проходили, — сказала она, не отрывая взгляда от моих каракуль. — Объяснишь?

Я посмотрел на нее. У нее были очень светлые, почти прозрачные глаза серо-зеленого цвета и упрямый подбородок.

— Здесь… — я сглотнул. — Здесь это и не проходят. Я сам.

— Понятно, — она сказала и отвернулась, но не с пренебрежением, а будто сделав для себя какой-то вывод.

С этого началось наше странное знакомство. Ира оказалась не по годам умной и язвительной. Она презирала тупую браваду местных пацанов и цинизм девчонок, мечтавших только о парне с мопедом. Она читала книги, привезенные с собой, и однажды, застукав меня за рисованием схемы звездолета в углу тетради, фыркнула:

— Фантастику читаешь? «Туманность Андромеды» Ефремова?

— Читал, — буркнул я.

— Перемудрил он там все. Баба на корабле — сразу конфликт. Лучше бы про физику писал.

Мы стали разговаривать. Сначала украдкой, на задней парте, потом — на длинных, тоскливых переменах в пустом кабинете физики, куда я прятался, а она стала приходить следом. Мы говорили не о школе и не об одноклассниках. Мы говорили о парадоксе близнецов, о том, может ли быть пятое измерение, и о том, какого это — жить в городе, где есть настоящий книжный магазин и куда приезжает театр. Для меня она была окном в тот «другой» мир, который до сих пор существовал только в моих книгах. А я, видимо, для нее был доказательством, что в этой дыре не все окончательно провалились в интеллектуальный вакуум.

Естественно, это не осталось незамеченным.

Главным заводилой в классе был Сергей «Глыба» Волков. Не Витёк Клыков с улицы, а свой, школьный «авторитет». Крупный, не по годам мощный, сын начальника участка в шахте. Он учился из-под палки, но его боялись и уважали за физическую силу и умение «разбираться» с теми, кто ему не нравился. Его «свита» состояла из таких же, как он, — крепких, туповатых парней, видевших свое будущее в силовых структурах или в охране.

Ира им сразу не понравилась. Она не лебезила, не смотрела на Глыбу с обожанием, а однажды на хамское замечание в свой адрес ответила так ледяно и язвительно, что он опешил. И мое ее общество стало для него красной тряпкой. Я был той самой серой мышью, которая вдруг осмелилась взглянуть на сыр, который он считал своим.

Сначала были мелкие пакости. Мои вещи «случайно» падали с парты, когда я выходил. В моей сумке находили дохлого таракана. Однажды мой учебник по алгебре оказался в унитазе в мужском туалете. Я молча сносил. Сопротивляться было бесполезно. Я видел, как Глыба одним толчком отправлял парня на полметра. Моя физическая слабость была медицинским фактом.

Но с появлением Иры терпеть стало сложнее. Она видела эти пакости и каждый раз смотрела на меня с немым вопросом: «И что ты будешь делать?» А я ничего не делал. Я лишь сильнее сжимал кулаки под партой, чувствуя, как от бессилия сводит скулы.

Однажды после уроков мы задержались в кабинете — я пытался объяснить ей принцип работы ядерного реактора, рисуя схемы на доске. Вдруг дверь с шумом распахнулась. На пороге стоял Глыба с двумя своими прихвостнями. Кабинет был в крыле, где после семи уроков уже никого не было.

— О, любовь на доске, — протянул Волков, широко ухмыляясь. — Физики-лирики, блядь. Объясняешь, Гордеев, как ядро у девочки устроено?

Его дружки захихикали. Ира побледнела, но не от страха, а от ярости. Она резко повернулась к доске и стала стирать схемы тряпкой, как будто их одного взгляда было достаточно для осквернения.

— Убирайтесь, — сказала она сквозь зубы.

— А мы что, мешаем? — Глыба сделал шаг внутрь. Он был действительно огромным, его плечи почти заполняли дверной проем. — Мы тоже учиться хотим. Объясни, Гордеев, что там у тебя на доске. Про какую-то хуйню.

Я стоял, прижавшись спиной к холодной доске. Рука, в которой я держал мел, дрожала. Во рту пересохло. Я видел, как один из его дружков, тощий, с лицом хорька по кличке Жирный, подошел к парте Иры и потянул ее рюкзак.

— А что тут у бабы интересного?

— Не трогай! — крикнула Ира, бросившись к нему.

Глыба одним движением перегородил ей путь, уперев ладонь ей в грудь и отпихнув назад. Движение было грубым, оскорбительным.

— Не дергайся. Покажи рюкзак, Жирный.

Жирный вытряхнул содержимое на пол. Книги, тетради, пенал, какие-то девичьи мелочи рассыпались по грязному линолеуму. Среди всего прочего упала маленькая, изящная книга в твердом переплете — «Сто лет одиночества» Маркеса. Глыба поднял ее, покрутил в руках.

Глава 3. Случайности не случайны

Город, в который я сбежал после окончания школы, оказался не спасением, а новой, более сложной тюрьмой. Стены здесь были выше, люди — незаметнее, а одиночество — глубже. Университетский корпус физического факультета был бетонным монстром, лабиринтом, где можно было потеряться навсегда. Я этим и занимался.

Я снял каморку в общаге на окраине. Комната пахла старым линолеумом, пылью и отчаянием предыдущих жильцов. Идеально. Здесь меня никто не искал. Да и зачем? Лев Гордеев был серой, ничем не примечательной точкой в студенческой массе. Я ходил на пары, конспектировал лекции, ел в столовой дешевые макароны и возвращался в свою клетку. Я стал экспертом по несуществованию.

Но в этой новой жизни оставался один островок старого. Ира.

Она поступила в педагогический, в том же городе, но в другом конце. Мы виделись раз в две недели, от силы. Она была моим живым канатом, протянутым из прошлого, по которому я, как трясущийся канатоходец, мог мысленно вернуться к тому времени, когда был просто странным парнем, а не… чем я становился.

Мы встретились в субботу у фонтана в парке. Осеннее солнце было холодным и колючим. Она выглядела взрослее. По-другому красила глаза, и от этого ее взгляд, всегда такой острый, казался еще пронзительнее.

— Ну что, звездочет, как тебе там, на Олимпе? — спросила она, улыбаясь, но в ее взгляде была та же привычная, едкая наблюдательность.

— Терпимо. Много математики. Интегрируешь одно, дифференцируешь другое, — ответил я, пытаясь соответствовать ее тону.

— Скучища, — констатировала она. — А люди? Хоть кто-то адекватный попался?

— Есть один сосед. Димка. С журфака. Постоянно рассказывает, как всех «разводит» на халявный кофе. В остальном — тишина.

— Значит, я твой единственный свет в окне, — она хохотнула, и этот звук — резкий, чуть хрипловатый, совсем не девичий — на секунду прогнал мою вечную настороженность.

— Пожалуй, что так, — улыбнулся я в ответ, и это было почти по-настоящему.

Мы купили жареных каштанов у бабки с тележкой и пошли бродить по осенним улицам, где желтые листья прилипали к мокрому асфальту. С Ирой можно было молчать. Не то напряженное, вымученное молчание, которое было у меня с отцом, а тихое, общее. Мы смотрели на один и тот же уродливый советский мозаичный мурал и одновременно фыркали. Она тыкала меня в бок, когда видела особенно нелепую вывеску. В эти минуты я почти верил, что могу быть нормальным. Почти.

Но под кожей всегда сидела настороженность. Как у зверя, который чует посторонний запах. Я постоянно сканировал пространство вокруг: нет ли угрозы, нет ли чего, что могло бы спровоцировать… это.

Угроза нашлась там, где ее не ждали. Из-за угла гаража, облепленного похабными надписями, вывалился пёс. Не бродяга — здоровенный, породистый, но с мутными, недобрыми глазами и без поводка. Ротвейлер или что-то вроде. Он шел прямо на нас, низко опустив голову, из горла вырывалось глухое рычание. Хозяина не было видно.

Ира замерла, инстинктивно схватившись за мою куртку.

— Лев, медленно назад…

Пес сделал резкий выпад, срываясь с места. Не на меня. На неё. Время замедлилось, как в кошмаре. Я увидел слюну, летящую с его клыков, напряжение в его лапах. Внутри все сжалось в один ледяной, яростный импульс. Не «боюсь». Не «надо бежать». А простое, примитивное: СТОЙ. НЕ ТРОГАЙ ЕЁ.

Я не закричал. Я даже не пошевелился. Я просто посмотрел ему в глаза и вложил в этот взгляд всю ту чудовищную тяжесть, что копилась во мне с детства. Весь страх, всю ярость, все отчаяние. Я мысленно уперся в него.

Пес, уже в прыжке, будто врезался в невидимую стену. Он грузно шлепнулся на асфальт в двух шагах от Иры, взвыл от неожиданности и боли, задом отполз и, виновато поджав хвост, шарахнулся обратно за угол.

Тишина. Только наше тяжелое дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— Твою мать… — выдохнула Ира, дрожа. — Эта тварь… она реально хотела…

— Ничего, — перебил я, голос прозвучал хрипло, непривычно. — Просто споткнулся, наверное.

— Споткнулся? В прыжке? — Ира посмотрела на меня. Ее глаза были широкие, но не от страха перед собакой. Они изучали меня. — Ты что, не видел? Он как будто… в стекло влетел.

— Испугался, — пожал я плечами, насильно расслабляя сведенные в комок мышцы спины. — У меня, видимо, грозный вид. Отец всегда говорил — рожа у меня как у инквизитора.

— Да уж, — медленно сказала Ира, не отрывая от меня взгляда. — Вид. Особенно когда ты так смотришь.

Мы пошли дальше, и я чувствовал, как ее молчание стало другого качества — густым, вязким, полным невысказанных вопросов. Она думала. И это было опаснее любой собаки.

***

Университет стал моей лабораторией и полигоном. Я начал активно эксперементировать с новообретенными способностями. После десятой неудачной попытки сдвинуть спичечный коробок я, в приступе отчаяния, просто очень сильно захотел, чтобы он исчез. Не сдвинулся. Исчез. И в этот миг коробок не просто дрогнул. Он рассыпался. Не сгорел, не испарился. Деревянные спички и бумажная оболочка просто разлетелись на мелкие, ровные кусочки, как будто по ним прошлась невидимая гильотина. Я сидел, смотря на эту кучку мусора, и меня трясло не от истощения, а от ужаса. Я мог не только двигать. Я мог разбирать. На части. На атомы? Мысль была слишком чудовищной.

Цена была прежней: носовое кровотечение, головная боль, выжатость, как после трехдневного голода. Но прогресс был. Сила теперь слушалась не только инстинкта, но и направленной воли. Слепой щенок понемногу начинал различать команды.

Ира пришла ко мне в университет в четверг. У нее было окно между парами. Мы договорились выпить кофе в столовой, а потом я должен был идти на лабораторную работу по общей химии. Она ждала меня в коридоре возле аудитории, пока я переодевался в халат.

— Ты в этом халате похож на сумасшедшего ученого из мультика, — сообщила она, оценивающе оглядев меня, когда я вышел. — Не хватает только взъерошенных волос и разрядов молний.

Глава 4. Точка росы

Следующие несколько недель после визита Иры я прожил в состоянии нервной ремиссии. Ее слова — «мне все равно» — висели в воздухе моей каморки как спасательный круг, за который я боялся ухватиться. Я звонил ей редко, виделся еще реже, будто проверял на прочность ее терпение и собственную способность быть нормальным. Сила вела себя смирно, как зверь после сытной кормежки. Я почти поверил, что могу ее загнать в угол навсегда. Почти.

Все изменила физика. Вернее, наш новый практикум по молекулярной физике, а конкретнее — установка по изучению эффекта Джоуля-Томсона. Сложная паутина тонких стеклянных трубок, манометров и термопар. Преподаватель, молодой и заносчивый аспирант по имени Стас, любил щеголять сложностью: «Здесь, дети, важно не только собрать, но и почувствовать градиент давления. Иначе будет фейерверк».

Моим напарником по опыту оказался новый сосед, который заселился ко мне пару недель назад после отчисления предыдущего жильца. Его звали Максим, но все называли его «Чип». Невысокий, юркий, с вечно взъерошенными волосами и парой жгучих карих глаз за толстыми линзами очков. Он был с факультета вычислительной техники и обладал двумя талантами: собирать из хлама работающие электронные устройства и раздражать окружающих своей гиперактивностью. И он почему то называл меня Лёхой, ни в какую не принимая мое настоящее имя

— Слушай, Лёх, — шипел он мне на ухо, пока Стас раздавал задания, — я тут теорию глянул. Если мы тут напортачим с вентилями, эта штука не просто хлопнет. Она может, в теории, создать локальную зону пониженного давления такой силы, что стекло схлопнется внутрь. Как грецкий орех. Круто же?

— Не круто, — буркнул я, с тоской глядя на хитросплетение трубок. Меня раздражала его болтовня, но и отталкивал он меньше, чем молчаливое осуждение других. Чип принимал мир как данность, полную багов, которые можно пофиксить.

Мы начали собирать установку. Чип, с его трясущимися от возбуждения руками, был похож на сапера, и это меня пугало. Я взял на себя аккуратную пайку соединений, стараясь дышать ровно и не думать ни о чем, кроме припоя и температуры паяльника. Все шло хорошо, пока Чип, полезший регулировать основной вентиль, не споткнулся о провод.

Он грохнулся на пол, а его рука, дернувшись, рванула тонкий регулировочный кран на пол-оборота. Раздался резкий, свистящий звук. Стрелка на одном из манометров дернулась и пошла в красную зону.

— Эй, что ты делаешь?! — крикнул Стас с другого конца лаборатории.

Но было уже поздно. Я увидел, как тонкая стеклянная трубка-капилляр, по которой под высоким давлением шел газ, начала вибрировать. Стекло белело от напряжения. Еще секунда — и осколки полетят. Прямо в лицо Чипу, который, ошалев, сидел на полу. И в меня.

Мысль пришла не в словах, а в образе. Я увидел не разлетающиеся осколки, а направленный взрыв. Энергию, которую нужно не остановить, а перенаправить. Куда? Вверх. В пустоту.

Я не успел испугаться. Я просто захотел, чтобы вся эта накопленная упругая энергия стекла и газа ушла не наружу, а в узкий, контролируемый канал. Чтобы стекло не разорвало, а… испарилось.

Раздался не хлопок, а глухой хлюпающий звук, странный и влажный. Там, где была тонкая стеклянная трубка, возникло небольшое облачко мельчайшей, похожей на пыль взвеси, которое тут же осело на стол и пол. От капилляра остались только два оплавленных, аккуратно заглушенных конца в держателях. Ни одного осколка. Газ с шипением вырвался через новое, микроскопическое отверстие в безопасном направлении.

В лаборатории повисла тишина, нарушаемая только шипением уходящего газа. Все смотрели на наш стол.

— Что… что это было? — пробормотал Чип, поднимаясь с пола и вытирая со лба несуществующий пот.

Стас подошел, бледный. Он уставился на оплавленные концы.

— Это… невозможно. Стекло не могло так… испариться. Оно должно было…

— Детонационная волна, — вдруг четко сказал Чип, и в его голосе зазвенел неподдельный восторг. — Локальный перегрев от адиабатического сжатия при резком страгивании клапана! Получился микро-взрыв направленного действия! Блин, Лёх, мы же только что получили чистый лабораторный артефакт! Это же надо описать!

Он смотрел на меня не с подозрением, а с восторгом первооткрывателя. Для него это был не сбой реальности, а крутая, хотя и опасная, физическая аномалия. И его реакция стала для меня откровением. Пока все видели угрозу или чудо, Чип видел интересный глюк. И это было… безопасно.

После разбора полетов, выговора от Стаса и составления акта о «нештатной ситуации, повлекшей уничтожение оборудования», мы вышли на крыльцо. Чип трясся от возбуждения.

— Слушай, это же неебически круто! Шанс на миллион! Надо смоделировать, какие именно параметры привели к такому режиму…

— Чип, — перебил я его, чувствуя дикую усталость. — Может, хватит? Меня чуть не порезало.

— А, да, сорян, — он сразу поник, но ненадолго. — Но все равно круто. Эй, а ты клуб наш не забыл?

«Клубом» Чип называл сборище таких же, как он, технарей-маргиналов, которые собирались в подвале старого корпуса, где хранилось списанное оборудование. Они что-то паяли, программировали, спорили о квантовых компьютерах и теоретических пределах полупроводников. Я пару раз заходил, но держался в стороне. Теперь Чип тащил меня туда как героя дня.

Подвал встретил нас запахом пайки, пыли и старого пластика. В углу гудела самодельная серверная стойка, мигая огоньками. За столом, заваленным платами, сидели двое: высоченный, худой как жердь парень с иссиня-черными волосами (его звали Глеб, но все кличка была «Грим») и пухленькая девушка с розовыми волосами и серьгой в носу — Лиза, она же «Бита».

— Ну что, гении, устроили фейерверк? — лениво спросил Грим, не отрываясь от паяльника.

— Лучше! — выпалил Чип. — У нас стекло в пыль превратилось! Направленный вакуумный коллапс, ящетаю!

— В жопе у тебя коллапс, — проворчала Бита, щелкая переключателем на какой-то плате. — Опять клапан дернул?

Глава 5. Сосед по несчастью

Отношения с Чипом выстроились в странный, но устойчивый ритм. Он был как фоновый шум — постоянный, навязчивый, но в своей предсказуемости даже успокаивающий. Он мог часами бормотать про алгоритмы, внезапно вскочить среди ночи, чтобы записать идею, и совать мне под нос кривые графики, уверенный, что я должен в них разбираться. Я научился отмахиваться, кивать и делать вид, что слушаю, пока мои мысли витали в иных сферах — в попытках понять границы того, что я теперь мог.

Тренировки стали рутиной. Каждую ночь, когда общага затихала, превращаясь в склеп из храпа и шорохов, я запирался на ключ, зашторивал окно и приступал к работе. Я уже не пытался сдвигать предметы. Это было примитивно. Меня интересовала структура.

Я начал с воды. Стакан, купленный в ближайшем магазине, стал моим полигоном. Я не просто поднимал жидкость. Я пытался изменить ее агрегатное состояние, минуя нагрев. Сконцентрировавшись, я заставлял молекулы на поверхности терять связь и отрываться, создавая над стаканом легкий, стынущий туман. Потом пытался сжать этот туман обратно в каплю. Получалось плохо. Чаще всего туман просто рассеивался, оставляя на столе мокрое пятно, а у меня в носу — кровь. Но иногда, в моменты почти медитативной сосредоточенности, я ловил этот переход: пар -> жидкость -> крошечный, дрожащий ледяной кристаллик. Энергозатраты были чудовищными. После таких сеансов я падал на кровать, чувствуя, будто меня пропустили через мясорубку.

Однажды ночью я работал с куском обычного хозяйственного мыла. Мне пришла в голову идея не менять его состояние, а перестроить его на микроуровне, сделать его прозрачным, как стекло. Я уставился на желтоватый брусок, вжимаясь в его молекулярную решетку. Внутри все натянулось, как струна. Мыло в моей руке вдруг стало мягким, податливым, потом начало мутнеть и терять форму, будто тая от невидимого жара. Я чувствовал, как связи рвутся и образуются новые, неправильные. Из моих ноздрей потекли две густые струйки крови, застилая взгляд красной пеленой. Я не отрывался, жажда увидеть результат была сильнее.

И в этот момент дверь в мою комнату — та самая дверь, которую я всегда запирал на ключ, — со щелчком открылась.

Чип стоял на пороге. В одной руке он держал кружку с дымящимся чаем, в другой — пачку чипсов. На его лице застыло выражение тупого изумления. Он смотрел то на меня, сидящего посреди комнаты с лицом, измазанным кровью, то на кусок мыла в моей руке, который сейчас представлял собой нечто среднее между жидкой пластмассой и куском мутного кварца.

— Бля, — тихо и без всякого выражения произнес Чип.

Мы смотрели друг на друга в полной тишине. Во мне все оборвалось. Паника, холодная и беззвучная, затопила мозг. Он видел. Все кончено. Мысль была ясной и беспощадной.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, опустил деформированное мыло на стол и потянулся за тряпкой, чтобы вытереть кровь с лица. Руки дрожали.

— Дверь, — хрипло сказал я. — Я ее закрыл.

— Замок — говно, — так же монотонно ответил Чип. Его взгляд прилип к мылу. — Я… я хотел предложить чипсы. И спросить про лабу по матану. А тут…

Он сделал шаг внутрь, поставил кружку и пачку на тумбочку и, не отрывая глаз, подошел ближе.

— Что это, Лёх?

Я не знал, что сказать. Все варианты лжи казались идиотскими. «Я так медитирую»? «Это новый крем для лица»?

— Ничего, — выдавил я. — Уходи, Чип.

— Ничего? — он фыркнул, и в его голосе впервые прорвалось что-то, кроме шока. Восторг. Чистый, неподдельный, детский восторг. — Лёх, да ты посмотри на это! — Он тыкал пальцем в сторону мыла. — Это же… это же фазовый переход без изменения температуры! Или… или направленная полимеризация? Ты что, нано-ассемблер дома собрал? Лазер какой? Скрытый? Бля, да это же прорыв! Нахуй все эти квантовые компьютеры, вот оно!

Он схватил мою тряпку, вытер со стола капли крови, не обращая на них внимания, и уставился на мыло с таким благоговением, будто это был священный артефакт.

— Как? — спросил он, наконец подняв на меня горящие глаза. — Просто… как? Объясни физику. Хоть примерно.

Я смотрел на него, и паника медленно начала отступать, уступая место новому, странному чувству. Он не боялся и не считал меня монстром. Он видел в этом технологию. Непостижимую, крутую технологию.

— Я не знаю, — честно сказал я. Голос все еще хрипел. — Я просто… могу. Иногда.

— С рождения? — Чип присел на корточки, продолжая изучать мыло.

— Нет. С… лет десяти. Поначалу выходило случайно. Потом… стал пробовать.

— И что еще? — он поднял на меня взгляд, и в его глазах горел огонь настоящего ученого, напавшего на след Великой Тайны. — В лаборатории, со стеклом… это тоже ты?

Я кивнул, не в силах лгать. Было даже какое-то облегчение в том, чтобы кивнуть.

— Бля, — снова сказал Чип, но теперь это было слово восхищения. — Так вот откуда ноги растут у твоих «артефактов»! Так стоп. А какие ограничения? Энергозатраты? — Он тут же заметил мои запавшие глаза, бледность, запекшуюся кровь под носом. — Ок, вижу. Серьезные. Ты жжешь себя, да? Нейронную активность? Или что там у тебя за источник?

— Не знаю, — повторил я. — Просто… после такого я как выжатый. Болит голова, идет кровь.

— Побочка от перегрузки интерфейса, — уверенно констатировал Чип с важным видом кивнув головой и вскочив на ноги. — Надо бы записывать параметры. Давление, пульс, ЭЭГ бы снять… Эй, а ты можешь что-то меньшее? Не мыло целиком, а… вон, пылинку какую на столе сдвинуть?

Он был неудержим. Его страх растворился в потоке любопытства. И это было пугающе, но и чертовски заманчиво. Он предлагал не осуждение, а коллаборацию. Пусть и с его, технократичной, точки зрения.

— Могу, — сказал я. Сконцентрировался на соринке у ножки стула. Легкий ментальный толчок — и она отпрыгнула в сторону.

— Вау! — Чип ахнул, как ребенок на представлении. — Телекинез! Классика! Но с преобразованием материи — это уже нечто новенькое. Ладно. — Он вдруг выпрямился, и его лицо стало серьезным. — Правила.