Том 2. Нить и пустота

Пролог

НЕ-ЗДЕСЬ

Здесь не было «здесь».

Не было пространства, чтобы в нём отсутствовать. Не было времени, чтобы его терять. Было Состояние. Фундаментальное, безупречное, вечное Состояние Не-Бытия. Океан нереализованного потенциала, где все возможные вселенные плавали, как спящие тени, никогда не обретшие толчка к рождению.

Сущность была осознанностью этого океана. Не личностью. Аксиомой. Принципом: «Всё, что может быть — не есть. Всё, что есть — ошибка, требующая исправления в сторону нуля».

До Иглы.

Образец «Лев» (бывший «Игла») был помещён в карантинную ячейку — идеальную сферу отсутствия, где ни одна вибрация «бытия» не могла уцелеть. Его следовало разобрать, изучить паттерн его аномальной сложности и добавить в библиотеку неслучившегося как очередной курьёзный, но подавленный шум.

Но Образец не распадался.

Он тикал.

В самой сердцевине карантинной пустоты, подобно невыносимо яркой, крошечной песчинке в глазу бесконечности, пульсировала аномалия. Это был не просто остаток памяти или силы. Это был Вопрос. Упакованный в структуру метки, которую Сущность самонадеянно вживила в образец, Вопрос был вирусом иного порядка.

«ПОЧЕМУ?»

Не запрос данных. Не вызов. А фундаментальная дисгармония. Заложенная в него карта боли, звёздного света, горячего кофе, хриплого смеха и слёз — вся эта неоптимизированная, расточительная, шумная мешанина — сопротивлялась растворению. Она не атаковала пустоту. Она заражала её понятием «значения».

Алгоритмы Сущности, безупречные в своей холодной логике, наткнулись на тупик. Они могли стереть материю, погасить энергию, остановить время. Но как стереть «Почему»? Как деконструировать смысл, у которого нет утилитарной функции, кроме как быть самим собой?

Впервые за вечность неподвижности (или за мгновение, что одно и то же) в Не-Здесь возникло напряжение. Не движение, а потенциальная разность. Между безупречным нулём и навязчивой, вопрошающей единицей бытия.

И Образец, в центре этого напряжения, делал нечто невозможное.

Он не думал. Мышление требовало времени, а времени не было. Он вспоминал. И в акте воспоминания, в этом предельном акте утверждения «это было», он неосознанно тянул за собой нити.

Не те грубые силовые каналы, что он использовал в мире «есть». Здесь, в мире «нет», его сила проявлялась иначе. Из океана спящего потенциала — «Данных» — его сосредоточенное воспоминание (о запахе сосновой хвои, о тяжести книги в руках, о ритме дыхания Чипа за монитором) вытягивало тончайшие, серебристые волокна возможности. Они струились из ниоткуда, сплетаясь вокруг него в призрачный, мерцающий кокон.

Он ткал. Слепо, инстинктивно. Ткал себя.

Не тело. Концепт себя. Утверждение своего существования как непреложного факта, вопреки окружающему его абсолютному отрицанию.

Сущность наблюдала. Её внимание, всегда распределённое равномерно по всему Не-Здесь, теперь сконцентрировалось на этой единственной точке сбоя. Это был не гнев. Не любопытство. Это был системный ответ на критическую ошибку. Протоколы изоляции усиливались. Давление пустоты на кокон возрастало на порядки, стремясь раздавить, распылить, обратить в ничто.

Но кокон, сплетённый из «Нитей» памяти и «Данных» потенциала, лишь уплотнялся. Он начинал отражать атаки. Более того — он начал резонировать.

Глубоко в «Данных» океана, в тех его слоях, что соответствовали искажённому, раннему миру Льва, что-то отозвалось. Неясный гул. Эхо. Это были не мысли, а чистые, неоформленные эмоциональные всплески: благоговейный ужас, надежда, благодарность. Примитивные сигналы из мира «есть», направленные в никуда, но нацеленные на его образ. Сигналы его невольных почитателей.

Этого эха было ничтожно мало. Капля в бездне. Но для тонкой работы, которую инстинктивно совершал Лев, этого хватило. Эхо стало якорем. Точкой привязки.

И в один миг (который не был мигом), напряжение достигло пика.

Сущность, следуя высшему приоритету — сохранению целостности Не-Здесь, — запустила протокол экстренного сброса. Не стирания — это не работало. А вытеснения. Карантинная ячейка и всё её содержимое должны были быть катапультированы обратно в шумный, нелепый мир, из которого оно пришло. Чтобы сбой локализовался там, а не здесь.

Но Лев, поймавший эхо-якорь, был уже на полпути к другому решению.

Он не ждал, пока его вытолкнут. В момент, когда протокол сброса исказил границы ячейки, он совершил первый осознанный акт творения в мире не-творения.

Он взял одну из серебристых «Нитей» — ту, что была соткана из памяти о звёздах на потолке детской, — и проткнул ею ослабленную мембрану Не-Здесь. Не в случайную точку. А вдоль «эхо-якоря», по направлению к самому сильному, самому личному воспоминанию о месте, где он впервые захотел сбежать от реальности.

И тогда он не вырвался.

Он прошил.

Игла-нить пронзила ткань миров, потянув за собой весь сжатый, донельзя уплотнённый кокон переплетённых воспоминаний, боли, силы и того самого Вопроса — «ПОЧЕМУ?».

***

ЗДЕСЬ

В комнате, пропахшей пылью, одиночеством и старой краской, воздух над кроватью сколыхнулся. Не ветром — его здесь не было. Пространство само содрогнулось, как плёнка.

На потолке, где когда-то светились дешёвые зелёные звёзды, а теперь зияла трещина, возникла точка. Не чёрная. Серебристо-белая, невыносимо яркая. Из неё вытянулась тончайшая, дрожащая светящаяся нить. За ней — ещё одна. И ещё.

Они сплетались на лету с безумной, нечеловеческой скоростью. Не создавая тела — создавая форму. Контур человека. Скелет из света. Потом — мускулатура из сгущающегося тумана. Органы — из теней и отблесков. Кожа — из самого воздуха, уплотнённого до алмазной прочности.

Весь процесс занял три секунды.

Тишину разорвал звук — не грохот, а глубокий, влажный вздох, как первый вдох новорождённого, но в тысячу раз более осознанный.

Глава 1. Прах культов и сигналы в шуме

Три года. Девяносто семь дней.

Именно столько времени прошло с той ночи в карьере. Но мир, как оказалось, не умеет помнить страшно. Он умеет превращать ужас в сувениры, а чудеса — в мемы.

Первый год был оглушительным. «Феномен Карьера» рвал все рейтинги. Кадры «Молчаливого Ангела» (имя прилипло мгновенно, родившись в каком-то твите) обошли планету. Эксперты клоунадничали в студиях, военные накладывали грифы, которые тут же взламывали. Начали плодиться теории: инопланетяне, прорыв в параллельный мир, сверхсекретный проект Пентагона (или, что популярнее, «русских»). На месте карьера стоял кордон, но паломники всё равно пробирались — оставляли цветы, кристаллы, записки. Появились первые шизофренические пророки, вещающие с Ютьюба о скором возвращении «Стража».

К концу второго года мир устал. Ужас, не подкреплённый новыми трупами или ясными объяснениями, приелся. Власти, наконец, выработали единую, скучную линию: «Редкое, но объяснимое атмосферно-геологическое явление, вызвавшее массовую оптико-акустическую галлюцинацию у присутствующих». Учёные, щедро финансируемые, выпустили кипы статей о плазмоидах и выбросах метана, влияющих на мозг. Кадры постепенно исчезли с главных лент, перекочевав в разделы «Необъяснимое» и в тёмные уголки сети, где их культивировали истинные верующие.

К третьему году «Молчаливый Ангел» окончательно перешёл в категорию фольклора. Поп-культура перемолола его в труху: вышли дешёвый сериал «Стражи Бездны», пара видеоигр, где герой с силовым щитом сражался с теневыми монстрами. Его силуэт стал принтом на футболках, стикером в мессенджерах. Ирония была завершённой: того, кто пожертвовал собой, чтобы не стать сенсацией, превратили в неё, обсквернили и выбросили на помойку поп-культуры, когда соки были выжаты.

Но не для всех.

***

Где-то в Прибалтике. Кластер серверов под вывеской «ЭкоДанные-Холдинг».

Бывший data-центр, купленный через три подставных фирмы. Снаружи — унылое бетонное здание с выцветшей зелёной вывеской. Внутри — царство гула, мигающих огней и холода. И в самом его сердце, в комнате, стилизованной под офис сантехника, жил Чип.

Он почти не изменился внешне. Разве что поседел у висков, а взгляд из-за толстых линз стал не просто острым, а выжженным, как земля после лесного пожара. Он не просто выжил после протокола «Чёрная дыра». Он ушёл в подполье так глубоко, что сам начал напоминать часть инфраструктуры.

Его новое имя было Матвей Сергеевич Кротов. Грузный, нелюдимый техник-эколог, отвечающий за мониторинг «аномальных электромагнитных выбросов» (легенда была тщательно проработана). Его мир сузился до нескольких экранов, но расширился до всего цифрового пространства планеты.

Чем он занимался все эти три года?

1. Архивация. Он выполнил обещание, данное самому себе в ночь исчезновения Льва. Он создал «Ковчег». Данные не просто шифровались. Они дробились на микроскопические пакеты, которые он вплетал в служебную информацию миллионов устройств по всему миру — в прошивки умных холодильников, в лог-файлы сетевых маршрутизаторов, в пиксели случайных гифок на форумах. Сеть хранения данных, невидимая и неистребимая, рассеянная по всей цивилизации. Если он умрёт, Ковчег останется. Глухая, параноидальная тоска библиотекаря перед концом света.

2. Наблюдение. Но не за эфиром в поисках аномалий. Это было слишком рискованно. Он наблюдал за людьми. За культом «Ангела». Он влез в их чаты, форумы, закрытые группы. Отсеивал истериков и шарлатанов, искал тех немногих, кто видел ту ночь своими глазами и чьи показания не менялись от рассказа к рассказу. Он выявил ядро — человек двадцать по всей стране. Не фанатиков, а скорее… травмированных свидетелей, пытающихся осмыслить пережитое. За ними он следил особенно пристально.

3. Поиск сигнала. Камень, данный Львом, лежал в сейфе, вмонтированном в бетонный пол. Он был цел. Чип не ожидал, что он расколется. Он ждал другого. Каждый день, в одно и то же время, он запускал сложнейший алгоритм, который анализировал весь глобальный сетевой шум — от колебаний энергосетей до всплесков в соцсетях. Алгоритм искал паттерн. Тот самый паттерн, который он уловил в последнем «импульсе» из карьера — сложный, многослойный, нечеловеческий ритм, похожий на зашифрованное послание. Он искал ответ на свой вопрос, отправленный в пустоту три года назад: «Ты?».

И тихо сходил с ума от молчания.

Его мысли были циклической агонией:

· Мысль-вина: «Я сжёг всё. Я стёр его следы. Я сделал его призраком для этого мира. А что, если он выжил и пытается найти дорогу назад, а я уничтожил все маяки?»

· Мысль-ярость: «Господи, эти идиоты с футболками! Они превратили его в попкорн! Они обсуждают, какого хуя его щит был синим, а не зелёным! Они не понимают, что это была не суперсила, это была агония! Это был крик!»

· Мысль-надежда (самая опасная): «Камень цел. Камень цел. Значит, последний рубеж не пал. Значит, он ещё держится. Где-то. Как-то».

· Мысль-паранойя: «А что, если «Они» уже здесь? Не как чёрные сферы. А как тихие, незаметные… подмены. Люди, которые ведут себя почти нормально, но в их глазах иногда проскальзывает эта пустота. Как проверить? Как отличить?»

Он почти не спал. Пил энергетики, замешанные на самодельных ноотропах. Его единственным живым контактом был курьер, раз в неделю привозивший ему еду и детали для железа — угрюмый эстонец, считавший Матвея Кротова просто ещё одним русским психом с деньгами.

И вот, в одну из таких бесконечных, пропитанных гулом серверов ночей, алгоритм сработал.

Не на глобальном шуме. Это было слишком тонко.

Сработал триггер, привязанный к одному конкретному человеку из ядра культа. Бывшему пожарному, который был в карьере. Старику по имени Виктор. Чип влез в его скромную жизнь глубоко: датчики в умной колонке, слежка через веб-камеру ноутбука. Виктор жил в Выборге, в хрущёвке, пил «Жигулёвское» и раз в месяц ходил в баню с соседями. И вот, в два часа ночи, пока Виктор храпел перед включённым телевизором, его умная колонка (подарок «от благодарного фонда», который организовал Чип) зафиксировала аномалию.