Том против Джерри

Глава 1

Глава 1

Том проснулся от того, что озорной солнечный луч бил прямо в глаза, проникая через сомкнутые веки и заполняя едва пробудившееся сознание светом. Поморщился сонно и недовольно, перевернулся на другой бок, не открывая глаз, и собирался снова заснуть. Но мочевой пузырь подавал сигналы о том, что нужно бы его опустошить.

Выпутавшись из одеяла, Том встал с кровати, даже не обратив внимания на отсутствие ощущения одежды на себе, а ведь никогда не спал нагишом. Всё так же с закрытыми глазами, лишь чуть приоткрывая их, чтобы не разрушить сладкую утреннюю дремоту, пошёл знакомой дорогой к ванной комнате, той дорогой, которой ходил в доме Оскара. Намеревался обязательно вернуться в такую удобную постель, после которой чувствовал себя прекрасно разморенным и отдохнувшим.

Добрёл до двери и открыл её, вышел в коридор. Но через какое-то время, повернув в коридоре, благополучно врезался в стену, поскольку не было в этом месте ни ванной комнаты, ни какой-либо другой двери.

Пришлось открыть глаза и полностью проснуться. В непонимании хлопая глазами, Том уставился в стену перед собой, затем огляделся вокруг, и по спине пробежал холодок.

Это был точно не коридор в квартире Оскара, у него другой был, стены другого цвета.

Том взглянул вниз и вздрогнул, теперь уже точно поняв, что полностью обнажён. Завертел головой, испуганно озираясь по сторонам.

«Где я?».

Последним, что помнил Том, было то, как они с Эванесом вышли из ночного клуба.

«Я с ним поехал? Получается, я у него дома?».

От каждого нового вопроса, который задавал себе и на который не мог дать ответа, глаза расширялись.

«Почему я голый?».

Том начал переминаться с ноги, делая рваные, неуверенные шажки то в одну, то в другую сторону, а по факту оставаясь на месте. Прошёл немного вперёд по коридору, настороженно вслушиваясь в тишину, затем вернулся на прежнее место, постоял и быстро пошёл обратно в спальню.

Огляделся в поисках своей одежды, но нигде не было ни её, ни вообще хоть какой-то одежды. Том зацепился взглядом за шкаф, но не решился залезть туда и взять что-нибудь.

Из открытого окна веяло прохладой, и ветер колыхал занавеску. Кожа покрылась мурашками.

Снова оглядевшись и снова не увидев ничего, чем можно прикрыться, Том забрался обратно в кровать, сидя натянул на себя одеяло. Но через полминуты вновь встал, не мог уже спокойно усидеть на месте от непонимания происходящего и понимания, что в любой момент может прийти хозяин дома, а он тут голый. Хозяин, в доме которого почему-то не помнил, что делал целую ночь. И как ехали тоже не помнил. Но эти мысли пока не пугали и не настораживали, заснул, наверное, вот и не помнит.

Перемявшись около кровати, Том стянул с неё одеяло, едва не упав вместе с ним, уж очень оно было большое. И по этой же причине не получилось соорудить из него импровизированную тогу.

Запихнул одеяло обратно на кровать, глянул на дверь и прикрылся руками, зачем-то и сверху тоже. Затем опустил обе ладони вниз. Тактильные ощущения передали странный момент – куда-то исчезли волосы с паха, под руками была голая кожа.

Том, приоткрыв ладони, взглянул вниз. Но мысль об этом практически сразу ускользнула из головы. И сонный всё-таки был ещё мозг, чтобы задумываться о таких мелочах, а вдобавок ещё и растревоженный, и для него не так уж давно было время, когда волос на теле ещё вообще не было в силу возраста. Нет и нет, их внезапное отсутствие не зацепило внимание как что-то важное.

А в туалет по-прежнему хотелось.

Том в смятении прикусил губу, смотря на дверь. Посомневался минут пять и, поняв, что всё-таки надо сходить, решил, что быстренько сбегает так. Несмело подошёл к двери; сердце от мысли, что нагишом будет бегать по чужому дому, колотилось.

Глубоко вдохнув и собравшись с духом, Том открыл дверь и вышел в коридор. На носочках пошёл вперёд, озираясь по сторонам и прислушиваясь к каждому шороху, готовый в любой момент дать дёру обратно под одеяло.

Ванная комната нашлась со второй попытки, за второй открытой им дверью. Справив нужду, Том перешёл к раковине, смотрел в неё отстранённо, намыливая руки, и вдруг замер, заметив нечто совершенно вопиюще странное, идущее вразрез с реальностью – свои руки, а точнее ногти – длинные, аккуратные, с безупречным французским маникюром, проглядывающимся из-под мыльной пены.

Том, было подняв руку к лицу, зажмурился и мотнул головой, отгоняя прочь ведение. Подумал, что причудилось. Не могут же у него быть длинные ногти с маникюром.

 Потянулся к крану, чтобы выключить воду, и поднял глаза, сталкиваясь взглядом со своим отражением.

- Извините! – пискнул испуганно, отскочив назад.

Не узнал себя. Подумал, не успев подумать, что перед ним другой человек, дама. Но, когда прошёл секундный шок, дошло, что впереди на стене совсем не окно, а зеркало, что ввергло в ступор.

Сглотнув, Том прошёл вперёд и заглянул в зеркальную гладь. И вместе с приходящим узнаванием и осознанием в немом шоке открылся рот и застыл в таком состоянии.

Платиновые локоны немного ниже плеч, крылья наращенных ресниц, осыпавшийся местами, оставшийся ещё с шоу, в котором Джерри так и не принял участие, макияж глаз, след помады на губах. И среди всего этого полублядского великолепия его перепуганные, распахнутые шоколадные глаза.

Глава 2

Глава 2

Я здесь, я стою, я один в кругу порочном,

Душа пуста, мир вокруг непрочный.

Не усложняй же и не ищи меня.

Я знаю точно,

В придуманный мир я попал невольно,

Теперь не хочу тебе делать больно,

Но иногда ты вспоминай меня,

Таким, каким был я.

Токийский гуль, перевод на русский язык©

  Том всё же заснул, слишком долго лежал, отодвигая своё размытое «потом» на более далёкое потом. Проснулся уже вечером, на закате, который залил комнату своим цветом, разукрасил все светлые поверхности и предметы румянцем. Очень насыщенный сегодня был закат, красно-розовый, яркий, огненный, ещё и расплавленного золота было вдоволь, его реки расчертили небо и собирались лужицами на земле. Но золота Том не видел, для этого нужно было выглянуть в окно, а он лежал и смотрел в потолок - высокий, тоже румянящийся. Окна спальни выходили точно на запад, и поблизости перед этой стороной дома не находилось никаких высоких построек, потому было так ярко, что затапливало цветом и уходящим светом.

Казалось, что по-прежнему спит – не что это сон, а что именно он сам спит, его нет. Как ещё назвать состояние, в котором нет ни мыслей, ни ощущений, кроме одного – удобства, но и оно было столь блеклым, что не считалось за чувство. Тело пресытилось бессменным положением, затекло, растеклось буквально, перестав передавать в мозг тактильные и внутренние сигналы. Как будто его нет. И тебя нет. Ты сон самого себя.

Том повернул голову вбок. Неподвижная сейчас, просвечивающая занавеска пропускала огненный, умирающий свет, но скрывала объекты за окном.

Желудок был уже пуст, но голод ощущался настолько смазано и слабо, что не считался так же, как и совершенная мягкость постели, в которую влюбился сразу, проснувшись в первый раз и не зная ещё, где проснулся.

Сон. Спит.

Повернул голову обратно, вновь прилепившись взглядом к потолку. Так и лежал, наблюдая смену оттенков неба на контурах комнаты, и, когда уже властвовал синий, постепенно темнеющий цвет сумерек, задремал. И снова заснул затем.

В следующий раз Том проснулся уже новым утром, в рань, лежащим на боку ближе к краю кровати. В голове было всё так же пусто, но ощущение сна прошло. Теперь это была явь. Непонятная, застывшая, но явь – вместе с холодком на вылезших из-под одеяла пальцах ноги, белым утренним светом и ноющей ломотой в затёкшей руке, на которой проспал неизвестно сколько часов.

«А может, всё-таки сон? – подумал он, и сразу следом возник встречный вопрос: - А где я проснусь?».

Хотелось ответить, что в доме Оскара, и действительно хотелось бы проснуться именно там. В первые три секунды хотелось. А потом вспомнил, как тот с ним обошёлся, как готов был отдать на потеху своим друзьям или вообще посторонним людям. Так даже с вещами не обращаются, не говоря уже о собаках. Хотя нет, именно так с вещами и ведут себя, с ненужными подарками, например, когда и выкинуть жалко вроде бы, и беречь нет ни желания, ни смысла.

От этой болезненной, поднявшейся и распирающей грудь обиды, которая есть – разочарование, Том шумно втянул воздух. Перекатился на другой бок и распахнул от шока глаза, и спугнутое дыхание замерло в груди, потому что совсем рядом лежал безымянный мужчина. Он был обнажён по пояс, а одеяло, закрывающее ноги и бёдра, не позволяло увидеть, что на нём надеты трусы. Том подумал, что он голый. И сам тоже был голый и раскрылся вдобавок во сне, пусть и не полностью.

Том подскочил, сел, прижимая к груди одеяло и во все глаза смотря на мирно спящего мужчину. Друзья так не делают, не спят в одной постели, тем более без одежды и разрешения. Да и не подходят они друг другу в качестве друзей, этот же человек – взрослый, очень-очень взрослый.

Том не успел дойти логической цепочкой до предположения, какие отношения могут их связывать, если не дружеские. И не мог такое даже предположить.

Путаясь в одеяле, Том замотался под ним в плед и убежал из комнаты. Забился в гостиной в угол дивана, съежившись максимально, прижав колени к груди, и только глазами метался, переходил взглядом от одной точки комнаты к другой.

«Кто этот мужчина?».

Этот вопрос и вчера колол, но мельком, без опаски, а потом и вовсе расслабился и забыл о нём думать, подумав, что незнакомец ушёл. Но теперь он стал важным, острым – потому что незнакомец остался, они провели ночь под одной крышей, о чём он, Том, узнал только постфактум.

Для успокоения готовой разбушеваться паники Том заставил себя оторваться от дивана и пошёл по квартире, чтобы убедиться, что другой спальни нет, а значит, оправдано, что они спали вместе. Но за одной из дверей обнаружилась вторая спальня – такая же комфортная, с такой же большой, застеленной кроватью.

 Том растерянно стоял на пороге гостевой спальни, разглядывая её и обнимая ладонью дверную ручку. Никак не могло уложиться в голове и найти свой ответ – почему, если есть ещё одна спальня, безымянный мужчина лёг к нему? И почему не ушёл? И кто он вообще такой?

Том бы подумал, что тот ему опекун, ни на какую другую роль Гарри в его понимании не подходил в силу возраста, но понимал, что у самого возраст не тот уже, совершеннолетний он, взрослый. Какой может быть опекун в девятнадцать лет?

Глава 3

Глава 3

Гарри проснулся только в полдень, так как лёг далеко за полночь и не завёл будильник. Ему сразу не понравились распахнутые дверцы шкафа и валяющийся около него плед. Одевшись, он прошёл по квартире в поисках Джерри и понял то, что сразу сбросило в тяжёлое напряжение – его нет. Ещё и входная дверь была открыта, что указывало на то, что он даже не ушёл неизвестно куда, а убежал в спешке, или же был в настолько неадекватном состоянии, что забыл её запереть.

Гарри не знал, что думать. Он же взял на себя ответственность за Джерри, оставшись, и – не уследил. Кто знает, куда он мог уйти в таком состоянии и что с ним может случиться. Позавчера он на ногах еле стоял, вчера вёл себя странно, словно не в себе был, а сегодня – сбежал. Неизвестно, что с ним может произойти: упадёт где-нибудь, всё-таки, серьезная травма головы у него, или в беду попадёт.

Телефон Джерри Гарри обнаружил в спальне, что усугубляло ситуацию. Ключи от квартиры тоже были на месте.

А Париж не маленький городок из пяти улиц, который можно быстро обойти и легко найти в нём нужного человека. Тем более в час пик. Тем более что Гарри не знал, как давно он ушёл и, следовательно, как далеко мог уйти.

Убедив себя не пороть горячку, которая ничем не поможет, и не паниковать раньше времени, а быть рациональным, Гарри решил подождать. Всё-таки оставался шанс, что Джерри просто вышел в магазин за чем угодно, чего вдруг остро захотелось, а что дверь не закрыл – в его состоянии это простительно.

Время шло. Через два часа стало понятно, что версию с магазином или, например, походом в кафе можно отбросить. Но всё равно не оставалось ничего, кроме как ждать, это самый разумный вариант до определённых пор.

Гарри честно прождал дотемна и, скрепя сердце, позвонил в полицию. Отдавал себе отчёт в том, что от этого может серьёзно пострадать репутация Джерри, но иного выхода не видел. Ничто не имеет значения, когда под угрозой здоровье и жизнь. Уже можно было сделать вывод, что, раз он не вернулся до сих пор, то уже не вернётся сам. Или уже не может вернуться.

Диспетчер внимательно выслушала заявление, и служители порядка откликнулись.

Оказывается, можно идти бесконечно долго, когда нет конечной цели, а город всё никак не кончается, только ноги налились свинцовой усталостью и очень-очень хотелось пить. Том постепенно замедлял шаг, пока не остановился вовсе в первой трети скудной на фонари, довольно грязной улицы. Это был уже совсем другой Париж, как будто вовсе не он, но Том этого не замечал, он смотрел в кажущийся чёрным асфальт, стоя напротив простых широких дверей без стеклянных вставок и ручек. Над дверьми громоздилась тусклая, местами перегоревшая неоновая оранжево-красная вывеска с нечитаемым названием заведения.

Не то чтобы совсем не было сил дальше идти, но уже пропало желание. Том стоял и смотрел в асфальт, не зная, куда себя дальше деть, и не думая об этом. Ему было всё равно. Это всё будто не с ним: не у него горчит во рту от жажды, не у него ноги гудят, потому не так уж и чувствовал.

Из отчуждённой апатии вывел весёлый звонкий голос:

- Эй, куколка, не хочешь весело провести время?

Том повернул голову на оклик. Около дверей под оранжево-красной вывеской стоял загорелый черноволосый парень, в согнутой правой руке держал зажженную сигарету и улыбался ему. Обаятельно очень улыбался, и глаза у него тоже то ли улыбались, то ли смеялись, переливаясь маслянистым огнём в тусклом свете.

- Я? – переспросил Том, указав на себя пальцем.

- Да-да, ты. Грустишь, вижу, вот и предлагаю – пошли, развеселим, - с прежним задором заливал улыбчивый незнакомец.

- Я не грущу, - тихо ответил Том, но ушлый парень услышал.

- А что тогда? Ищешь что-то? Или кого-то? Говорю же, по глазам вижу, что что-то не так, душа у тебя не на месте. Расскажи мне, куколка, я выслушаю тебя, помогу, чем смогу. Я многим помочь могу.

«Я место своё в мире ищу», - невольно подумал Том.

Пока он отвлёкся на свои невесёлые мысли, из заведения вышел второй парень, точно такой же, как первый, даже в одежде такой же. Он тоже сходу взял Тома в оборот, приветственно раскрыв ладони:

- Какие люди в наших местах! Какая прелесть! Куколка, ты ищешь что-то, что тебе надо? – говорил сладко, звонко, тоже улыбаясь.

С третьего раза всё же прошибло. Как очнувшись, Том мотнул головой:

- Я не куколка.

Первый парень хотел что-то сказать, но второй не дал ему, перехватив слово:

- Конечно ты не куколка. Тебя же ангелом зовут, если я не ошибаюсь. Не ошибаюсь ведь? Стало быть, ангел ты, ангелом и будем звать.

- Ты его знаешь? – понизив голос, спросил у него брат не на французском, а на их родном языке.

- А ты не шаришь? Это ж модель знаменитая, судя по всему, ого какая, имени, правда, не помню.

- Ты уверен?

- Уверен. Его ещё Изуродованным ангелом зовут. Точно он, я это лицо запомнил. Так что нам крупно повезло, и ты молодец, что придержал его.

Сказав это, парень переключился обратно на Тома:

- Так, что, согласен быть ангелом, или на работе с этим достали?

Глава 4

Глава 4

Я в одиночество вплетён,

Как в странный и безумный сон,

И памяти больше нет,

Лишь только холодный бред.

Движенья нет, движенья нет,

Движенья нет, движенья нет,

Движенья нет, движенья нет и

(только бред).

Токийский гуль, перевод на русский язык©

Том не обращал внимания на приход нового дня, который знаменовал свет, пробивающийся через закрытые веки, так как одеяло во сне стягивал с головы, натягивал одеяло обратно и отворачивался. Лежал хорьком в спячке в своей норке, в коконе, в котором мир его не найдёт. Нет никакого мира, так в это можно было поверить. И его тоже для мира нет, а значит, не обязательно вставать, что-то делать, думать, чувствовать. Небытиё и есть небытиё, спячка.

Когда не спал, что было редко, в самом деле словно в спячку впал, Том просто лежал с закрытыми глазами, свернувшись клубочком. Или с открытыми лежал, но это почти никогда и только под одеялом, чтобы ничего не видеть. И чтобы мир его не видел. Мира нет. За окном пустота.

Только в туалет вставал и выходил из комнаты, потому что, будучи в сознании, мочиться под себя было перебором. Не то чтобы не хотел потом спать на мокрых простынях, а просто – перебор. Что-то в голове ещё функционировало и щёлкало, не позволяя провалиться в полный анабиоз. Ходил с закрытыми глазами или смотрел под ноги, чтобы не видеть ничего вокруг, не хотел смотреть, и врезался в стены, поскольку шёл привычной дорогой – привычными – дорогой к ближней ванной комнате в апартаментах Шулеймана, той же дорогой в доме своего детства. Оглушённое, полуспящее сознание никак не желало понимать, что он не там.

Заодно выпивал стакан-другой воды и снова прятался в своём коконе. Потом начал ставить на прикроватной тумбочке бутылку, чтобы было меньше поводов вставать, поскольку пить хотелось чаще, чем в туалет. Совсем не ел. Да и не хотел. Зачем организму, которого нет, пища?

В первые сутки спячки так и было. Во вторые – третий голодный день, есть захотелось, но не встал для этого, вместо этого перевернулся на другой бок и вскоре снова заснул.

Несмотря на то, как почти уверенно вещал и даже орал, что это его квартира, у Тома не было в этом совершенно никакой уверенности, он так не считал. Не ждал, что рано или поздно придёт законный владелец этого жилья, где он нашёл себе уголок, но бессознательно чувствовал, что оно не его, чужое.

 Не хотелось идти на чужую кухню, открывать чужой холодильник и есть чужую еду. Чужое брать нехорошо.

На третьи сутки, которые казались первыми, поскольку совсем не следил за приходом утра и ночи, а тем более за сменой дат, Том всё же подошёл к холодильнику. Постоял, рассматривая его словно дверь, за которой неизведанное, и нужно сделать выбор: открывать или нет, и открыл, заглядывая внутрь. Набор продуктов был таким же незнакомым, не пересекающимся с ним, как и всё остальное.

Так же стоя около холодильника, поначалу даже не закрыв его, Том поел неприятно холодной пищи и вернулся в постель под надёжное одеяло. В этот же день второй раз сходил поесть и третий, совсем оголодал.

Подумал потом поступить с едой так же, как с водой – сделать в спальне запас, чтобы не вставать и не ходить за ней каждый раз, но не нашлось ничего, что можно было без опасений хранить вне холода – никаких снеков, вредных вкусностей, и что удобно было бы есть в кровати. Потому приходилось выбираться на кухню, где продолжал не подходить к столу и подкреплялся на ногах около серебристого цвета высокого красавца холодильника.

На пятый день закончилось всё, что можно было съесть так, и встал перед выбором – взять продукты из морозилки и приготовить обед или остаться голодным. Сначала выбрал голод и ничего не трогать, запихнул кусок мяса, с которым в руках размышлял, обратно в ящик и ушёл в спальню.  

К вечеру выбор изменился на противоположный, другой единственный, и Том снова выбрался на кухню, где в этот раз нужно было задержаться. И задержался, не торопился сбежать обратно в свой угол, не думал уже о том, что это чужое, и что в любой момент может прийти хозяин-призрак, которого и нет вроде бы, но присутствие которого ощущается, потому что он должен быть, а он тут как мышь какая-то еду ворует.

Микроволновка спасла от многочасового ожидания разморозки мяса, а всё остальное можно было бросить на сковороду и так; оказалось, неплохо натренировался готовить за жизнь с Шулейманом, по крайней мере, ничего не сгорело. Но благополучно забыл выключить плиту. Благо, «умная» жарочная панель автоматически сбрасывала жар, когда с неё снимали посуду, и по прошествии определённого времени также сама отключалась.

В первый раз поел за столом, только смотрел всё время в тарелку, ни взгляда по сторонам, и посуду за собой мыть не стал. После ужина снова удалось надолго заснуть.

На седьмые сутки Том пошёл в душ. Самому стал неприятен запах пота, окутывающий сладко-затхлым облаком. Конечно – днями было уже совсем тепло, отопление работало, что особенно ощущалось при закрытых наглухо окнах, а он был одет в ту же уличную одежду и вдобавок девяносто восемь процентов времени проводил под одеялом. Даже бельё не менял, так как его на нём и не было.

Глава 5

Глава 5

Привычный холод, известный с детства.

Обычный путь от метро "Павелецкая".

И вроде никто не заметил подмены,

Сломавшей его изнутри.

Анна Плетнёва, Воскресный ангел©

Том проснулся рано по сравнению с тем, что в предыдущие дни мог проспать подряд и четырнадцать часов и с учётом того, что лёг только утром; солнце ещё не думало садиться и стояло высоко, освещая естественным белым спальню. И глаза открыл сразу, опять же, на контрасте с тем, как было.

Только-только проснувшемуся, сонному ещё сознанию вчерашний вечер со всеми его открытиями казался сном. Том выглянул из руки, сложенной под головой, в которую во сне утыкался лицом. Нет, не приснилось. Одеяло, которым не укрылся, упав в постель, лежало на том же самом месте в стороне. Оставленный открытым, разрядившийся уже ноутбук стоял на кровати, где его и оставил, а на столе угадывалась книжечка-паспорт.

Поведя затёкшими со сна плечами, Том сел, опустив ноги на пол, и, посидев немного, встал, наконец-то погасил свет, который непрерывно горел с той ночи, когда вернулся сюда под конвоем, и вышел из спальни. Принял душ и пошёл завтракать, но кухня встретила прежней абсолютной пустотой холодильника и шкафчиков. Из всего, что можно было употребить внутрь, оставалась только вода из-под крана.

Выпил два стакана практически залпом, и желудок голодно заурчал.

Шок шоком и невыносимо, конечно, что ты втиснут в чужую жизнь и обречён на неё, но есть хотелось.

Том предпринял вторую попытку выйти в магазин. Переоделся в наиболее понятную для себя спортивную одежду, обнаруженную в отдельном отделении шкафа, и трусы наконец-то надел, и заметил в ящике с бельём – чулки. Но даже не стал думать, что и эта вещь принадлежала Джерри, потому что не хотел думать о том, что она бывала надета на нём. Запихнул чулки подальше, чтобы больше не попадались на глаза и не резали их; выкидывать что-то из шкафа или любые другие вещи пока что рука не поднималась.

Задержавшись в коридоре с бумажником в руках, Том долго думал, хватит ли трёх с половиной сотен на то, что ему нужно – а что ему нужно, особо не представлял, кроме размытого: «Мне нужны продукты». И в ценах не разбирался, и в том, на какую хоть примерно сумму должна выйти покупка необходимого.

В итоге Том решил, что лучше воспользоваться картой – так и надежнее, и проще, и понятнее, в конце концов, с картой умел обращаться благодаря периоду, когда был у Оскара бесплатной прислугой и ходил за продуктами. Но к карте нужен был пин-код. Пришлось задержаться и вернуться к ноутбуку; под ложечкой продолжало неприятно, жалобно сосать.

Зарядный провод лежал на виду, на столе, не нужно было особого ума, чтобы догадаться, что он предназначен как раз для «умершего» компьютера. Подключив ноутбук к сети и ожидая, пока включится, Том сел перед ним, сложив ноги по-турецки, и открыл бумажник. Достал карты и разложил их перед собой веером.

И снова грязно-серым туманом окутала тоска, навалилась неосязаемым вроде бы, потому что бесплотна, но очень тяжёлым грузом. Потому что это всё его вроде бы, точно его, а всё равно на самом деле чужое. Он никак не приложил руку к тому, что на него вдруг свалилось, не имел никакого отношения к этим деньгам, кроме того, что мог сейчас подержать разноцветные пластиковые прямоугольники в руках и купить что-то при помощи них. Он, может, не хотел бы такую работу и таких денег. А всё уже, поздно, всё есть, жизнь построена, и он должен её жить.

Чужая жизнь. Жизнь… не хотел произносить его имя даже про себя. И теперь он, Том, в этом мире, в этой жизни чужой, не имеющий права на имя, потому что мир знает Джерри, а о нём – не слышал. Людей, которые его знали, можно пересчитать по пальцам, а у Джерри против этих жалких попыток быть – целый мир. Очевидно, на чьей стороне перевес и кто более реален, как бы абсурдно это ни звучало и как бы горько и тошно ни было. Теперь он что-то типа альтер-личности, подселенец в собственном теле, которое построило жизнь без него.

Том сжал в кулаке карту, края её впились в ладонь. Разжал пальцы, посмотрел на неё и немного согнул. С отстранённым интересом хотелось посмотреть, как она сломается, как треснет и щёлкнет – щёлкнет ведь? Но не сломал. Положил карту к остальным и, шмыгнув носом, придвинул к себе уже работающий ноутбук.

Прокрутил документ к нужному пункту и переписал пин-код одной из карт, и для надёжности, чтобы точно не перепутать, положил обратно в бумажник только её, а остальные собрал неровной кучкой и оставил на тумбочке. И, подумав, записал адрес, который также значился в разделе «Жильё» вместе с остальной информацией. На всякий случай, чтобы не забыть, куда возвращаться, и если что иметь возможность спросить, как пройти к дому, у прохожих, и не остаться с продуктами, но на улице. На запястье прямо записал и, прочитав раз, прикрыл рукавом кофты.

Всё, можно было выходить, но выход из дома затянулся ещё почти на час, потому что нужно было точно не забыть бумажник, и ключи не забыть, и дверь закрыть, и проверить, чтобы вода везде была выключена и свет тоже. Без личного понимания, для чего это всё и насколько важно, тупо повторял то, что, видел, делал перед выходом из дома Феликс и настоящие родные, поскольку теперь он один и проследить за всеми этими моментами попросту некому, сам должен.

Глава 6

Глава 6

Твой взгляд поглотил меня;
Шёпот отражений, прячется в тенях.
Тобой сломана душа,
Помоги мне вновь дышать!

Ai Mori, Sleepwalking©

Периоды полной тишины в мыслях и душевного опущения-оцепенения, безвольного спокойствия сменялись всплесками энергии, которую некуда было выплеснуть, и которая не давала усидеть на месте. Оказалось, повседневные обязанности не требует практически никаких временных и силовых затрат, если обхаживать только себя и делать это когда хочешь и как хочешь. В магазин не было необходимости выходить, продуктов ещё было предостаточно. Посуду мыла машинка, с которой, несмотря на опасения по этому поводу, довольно легко разобрался. В квартире в целом было изначально чисто и так и осталось, не навёл никакого беспорядка, который можно или нужно было бы убрать, не считая того, что кровать превратилась в сбитое гнездо. Нужно было помыться, приготовить еду или взять готовое, поесть – и всё, на этом обязательные дела кончались.

А больше ничем и не занимался. Телевизор смотреть не хотелось, пресыщённость им никуда не делась. Читать никогда не любил, разве что в глубоком детстве, когда только научился и, воодушевлённый новым умением, глотал взахлёб сказки и с радостью пересказывал их. В интернете время никогда не проводил, кроме того, когда искал что-то, искренне даже не знал, чем можно развлечь себя в сети.

Потому три дня, прошедшие с того, когда ходил за покупками, казались то муторной бесконечностью, то сумасшедшей – когда вновь одолевали навязчивые мучительные мысли, неизменно связанные с крысиным именем, поскольку на нём отныне всё было завязано. Так люди и сходят с ума – сами с собой без цели и без просвета, наедине с тем, что разъедает мозг прожорливой опухолью. Только от опухоли этой не больно, а раз за разом кажется, хочется верить каким-то неугомонным, неприкаянным, ничего не слышащим уголком души, что всё сон, который рано или поздно закончится. И раз за разом натыкаешься на собственную мысль-противовес – что это правда, твоя правда.

И казалось, что так – никак вечно продолжаться не может. Не покидало вполне оправданное ощущение того, что что-то должно измениться, что должно начаться какое-то движение, не может он до конца своих дней сидеть в этой квартире, спрятанный ото всех и всего, и выходить лишь в магазин. Не знал, хочет ли этих изменений, и не представлял, какими они могут быть и как повлияют на его жизнь, его существование, но просто понимал – это случится.

Эти ощущения-мысли напоминали о том, что совсем ничего не знает о своей новой жизни – того, что подчеркнул из документа «Открой…» было мало, то голые факты, материальное, сухие слова. Не знал, чем жило его тело в прошедшие три года, и потому не мог быть уверен в том, что принесёт будущее – убьют ли его сообщением о новом убийстве или произойдёт что-то хорошее. В хорошее не верил и не мог представить, что по-настоящему хорошего может произойти в сложившейся ситуации, но ради справедливости и равновесия нужно было допустить его возможность.

Не знал, может, прямо сейчас происходит что-то важное для него, тесно связанное с ним, просто он не знает об этом, поскольку оно началось не при нём. И неважно, насколько это «важное» далеко от него, нравится оно ему или нет, всё равно оно станет частью жизни, придётся смириться. Как в первый раз смирился с насильно возвращённой памятью, которую предпочёл бы никогда не знать, и новой правдой о себе, навсегда изменившей жизнь.

Чувствовал себя как киногерой, блуждающий по поставленному на паузу миру. Только мир на самом деле не стоял на месте, а продолжал беспрестанное движение, пауза царила лишь в стенах квартиры.

Не знал, какова новая реальность, кроме того, что она по-настоящему взрослая, поскольку в ней есть собственное жильё, деньги, кажется, работа и сопутствующие всему этому обязательства, о которых пока что не успел задуматься всерьёз. Не знал, как в ней жить и каким должен быть.

А нужно было узнать. Чтобы выиграть хоть чуть-чуть времени на осмысление и принятие, пока не ударило обухом. И чтобы не свихнуться в неведении и ожидании.

Том в быстром темпе кругами ходил по квартире, всякий раз, когда доходил до неё, останавливаясь у открытой настежь двери в спальню, в которой в тёмное время неизменно горел свет вне зависимости от того, находился он там или нет. В очередной раз встав перед порогом, задержал взгляд на открытом ноутбуке, который так и обосновался на перемятой кровати, ставшей его постоянным местом. И решительно, насколько вообще умел быть таким, направился к кровати, сел на неё и подтянул к себе дремлющий ноутбук.

Была и удивительная уверенность в собственных действиях, и страх – всегда ведь проще не знать; сердце громко ухало. Но он должен узнать правду. А кроме как к ноутбуку ему не к кому обратиться.

Жуя губу, Том прошёлся взглядом по экрану, ища что-то, возможно, важное, чего мог не заметить в прошлый раз. Но на рабочем столе толком и не было никаких ярлыков-папок, кроме системных и стандартных.

Не увидев ничего особенного на рабочем столе, Том кликнул на иконку браузера и, подумав, смотря на практически полностью белую стартовую страницу, медленно перевёл курсор к «настройкам и управлению», выбрал там «историю» и, выдохнув, открыл.

Не загадывал, что увидит в истории браузера, но неосознанно ожидал увидеть нечто вроде: «Сто и один способ убийства ножом» и подобные холодящие кровь ужасы. Но ничего такого и в помине не было, последним в истории поиска значился прогноз погоды. Далее – книга такая-то, фильм такой-то. Запрос с незнакомой Тому аббревиатурой «БДСМ» и знакомым словом «геи». Это заставило непонимающе нахмуриться, но не произвело особого впечатления, поскольку не знал, что за формулировкой кроется порно-ролик – тот самый, красивый, который смотрели Джерри с Оскаром.

Глава 7

Глава 7

Сегодня я стала тенью без прошлого,
Ни о чем не жалею, и не жду новостей,
О том, что, нет ничего невозможного
В этом безумном мире людей...

Вельвет, Но я хочу быть живой©

Вечер, когда решился действовать и узнать о том, что происходило без него и что в связи с этим его ждёт, отбросил назад. У Тома снова пропало всякое желание шевелиться, попросту не видел смысла ни в каких телодвижениях, в том числе и направленных на поддержание жизни, кроме которых, по сути, иных и не совершал.

Не хотел ни есть, ни пить, ни даже в туалет, словно потребности и жизненные функции организма угасли вслед за тем, как пропал хоть какой-то смысл быть и пытаться и оборвалась последняя нить, связывающая с жизнью. Только грудь поднималась и опускалась в такт мерному беззвучному дыханию, поднималась и опускалась.

Почти сутки Том проспал, свернувшись калачиком, завернувшись в верхнее покрывало. Потом день тупо лежал брошенной тряпичной куклой, отрешённо глядя в пространство перед собой и не видя в себе ничего, кроме грязно-молочной завесы тумана и той самой пустоты, с которой у него не получилось, как и со всем остальным в его никчёмной провальной жизни. Даже пустота его не захотела, не приняла и оттолкнула, тем не менее, поселившись внутри. На самом деле давно поселилась; у него внутри запечатлелась ночь, на которой должен был остановиться, и чёрное, безнадёжно недосягаемое равнодушное небо, в которое никогда не взлететь и которого никогда не коснуться.

Люди умеют летать. Но только вниз.

Не все, может. Но бескрылые точно.

Но, когда смотрел сначала в стену, а затем в большой проём окна, за которым был дневной свет, Тому в голову пришла первая с того момента, когда задохнулся, не то чтобы связная, но осмысленная и чёткая мысль. И это – лежание, его теперешнее состояние тоже не имеет смысла, это тоже не будет длиться вечно. Он всё равно встанет, чтобы поесть, пусть даже через неделю или две. Он всё равно встанет, когда заставят обстоятельства и обязательства, и будет делать то, что должен. Так всегда было, а иначе – иначе не было.

И перестало казаться таким уж мучительно жестоким концом всего то, что его в жизни больше нет, а есть только Джерри, которым придётся быть. Если подумать, по-другому никогда и не было. С самого начала он играл чью-то роль.

Четырнадцать лет, с самого первого воспоминания и ещё раньше играл роль другого, не подозревая об этом, заменял погибшего мальчика-Тома (достойно ли заменял?). И до сих пор продолжал играть, поскольку другого имени и другой памяти у него было. Играл с семьёй, пытаясь быть нормальным человеком, который может жить, достойным сыном и братом, и по всем направлениям облажался, замучив себя почти до нервного истощения в своём истовом желании быть хорошим, не проблемным.

Играл…

А когда был собой? И был ли вообще когда-нибудь? Разве что в первое время в родительском доме, который домом так и не стал, до первой трещинки на тёплой светлой сказке в суровом северном, положа руку на сердце, совсем не близком ему антураже, после которой всё начало сыпаться. И ещё во второй раз, когда жил с Оскаром. Но это совершенно не точно, с натяжкой, поскольку человек родом из детства, а детство его – есть ложь.

И собственного имени никогда не имел, то, которое считает своим, тоже ведь чужое, того, мёртвого мальчика. Есть ли смысл сокрушаться из-за того, что придётся сменить одно навешанное имя на другое.

Был Томом, станет Джерри. Подумаешь.

Попробовал представить, как это – отзываться на это имя, всегда, со всеми, как это – быть Джерри. И в груди в ответ всё сжалось, но уже без протестующего огня, без желания кричать, что никогда. Просто горько и тянет, но понимал, что и это будет.

Даже сходил за паспортом и, вернувшись в гостевую спальню, завалился вместе с ним в постель, открыл последний разворот. Рассматривал фотографию, слова, цифры.

 «Джерри Каулиц», - проговорил про себя, примеряя, как маску из чужой кожи, которая сольётся с собственной без единого шва и закрепки, и никто не заметит подмены, пробуя на вкус.

А вкус у букв был, как у отравы – горький, вызывающий спазм и чувство, что больше ничего не будет. Так и есть, это имя – яд, убивший его жизнь и его самого как личность, как человека, имеющего право на себя.

Внутри всё перевернулось и разделило на два этажа. Умом понимал и даже принял, что это неизбежно, нет иного варианта, как жить в мире, где есть только Джерри, кроме как быть им, зваться его именем – крысиным, ненавистным, ставшим личным проклятием и трагедией, но сейчас уже не вызывающим таких уж выжигающих эмоций, видимо, выработался иммунитет, или душа устала. А сердце глупое и упрямое, бронебойное, в него не проходят мысли, оно не желает биться под этим именем и, противореча себе, бьётся сильнее и сильнее – пока не поздно, пока ещё есть время побыть собой.

«Джерри Каулиц… Меня зовут Джерри»…

Том бросил паспорт на тумбочку и уткнулся лицом в подушку. Невыносимо это всё-таки, невыносимо. Как медленное действие яда, от которого бесконечно дурно. Но неизбежно.

Засунул кисть между спинкой кровати и матрасом и наткнулся пальцами на что-то холодное и твёрдое. Не с первого раза ухватив, поскольку проём был очень тесный, достал неожиданную находку и перевернулся на спину, крутя в пальцах часы с широким кожаным ремешком и россыпью камушков цвета шампанского по краю массивного циферблата.

Часы шли, и впервые за неизвестно сколько времени Том посмотрел, который сейчас час – двадцать шесть минут пятого.

Из всех вещей, которые его окружали, часы были единственным, что не вызывало топко-сквозящего ощущения «чужое». Может, потому, что не взял их с правильного места, куда их положил хозяин, а нашёл случайно в нежилой спальне. Может, потому, что они отличались от всего остального, не вписывались в общую выдержанную линию. Словно кусочек чего-то своего, близкого в холодном зазеркалье.

Глава 8

Глава 8

Следующие пять дней Том попробовал просто жить – как будто это его дом, как будто ничего такого не произошло и не происходит, и получилось без особых усилий. Это же элементарно – делать все те незамысловатые повседневные дела, которые все делают и которые нужно делать. Кормить себя, спать, мыться, занимать свободное время бодрствования телевизором или созерцанием пейзажа за окном, ещё и одежду, которую снял после первой недели спячки и так и бросил в ванной, постирал. И на протяжении суток стараться не думать – лучше вообще ни о чём, поскольку любая мысль может прийти, и обязательно придёт к тому, с чем справиться в одиночку невозможно, а не в одиночку – тоже невозможно, так как никому не может рассказать. К тому придёт, с чем невозможно жить, так как твоей жизни нет, и никто тебя не видит, никто не знает.

Выход один – не думать, не чувствовать, соткать вокруг себя пустую иллюзию спокойствия и равновесия, в которой можно безболезненно существовать. А потом, когда позовут на выход, её можно будет взять с собой.

Даже посмеялся в один из дней над моментом в фильме, чего не было уже… Так давно не смеялся, что и вспомнить не мог, когда это происходило в последний раз – чтобы не истерически, чего, в принципе, тоже почти не бывало, а от души, от того, что весело и светло. Но следом за коротенькой вспышкой смеха стало горько и на сердце тяжело, словно на груди стальной груз, который и кости почему-то не ломает, но и дышать не даёт. Словно вынырнул на мгновение, проснулся и увидел, что на поверхности всё так же, та же пустота, холодная чёрная вода, из которой не выплыть, можно лишь научиться не дышать вообще или дышать ею. Впустить стылую в лёгкие и позволить там прорасти, и мутировать в кого-то другого.

Том, как сидел, так и упал вбок, упёршись лбом в сиденье дивана и зажмурив глаза, сжимая кулаки от бессилия и того протестующего, хиленького внутри, что никак не желало примиряться с неизбежностью и покоряться ей.

За такой выматывающей, выворачивающей внутренности внутренней борьбой прошёл вечер предпоследнего дня. Наутро хиленькое заткнулось, и вновь можно было существовать в заданном алгоритме немногочисленных действий. Оно всегда затыкалось и замирало, чтобы потом снова показать, что ещё живо.

В день отъезда Бо приехала за три часа до времени выхода, и это было очень правильно, поскольку Том сам не сообразил собрать чемодан. Когда же багаж был собран, Том сходил за паспортом и застыл, крутя документ в руках и не зная, куда его положить.

- Ты будешь брать с собой сумку? – очень к месту спросила Бо. – Если нет, я могу положить его к себе.

Том взглянул на неё, кивнул и протянул ей паспорт.

Переодеться ближе к нужному времени, пересечь квартиру, перекатить чемодан через порог. Закрыть дверь – вот он, миг, когда ещё что-то меняется, спуститься вниз, сесть в ожидающую машину. И только в едущем автомобиле Том подумал, что понятия не имеет, куда они направляются, а точнее – куда его везут. Взглянул исподволь на сидящую рядом Бо, но не задал ей этот вопрос и в целом вновь хранил молчание на протяжении всего пути до аэропорта.

Когда вышел из машины и увидел перед собой здание аэропорта, сердце забилось чаще; непосредственно в аэропорту узнал место назначения – Марсель, Прованс. Ходил рядом с Бо, которая стала его руками, голосом и головой, освободив тем самым от необходимости думать, ошибаться, что-то решать. А Том был и не против, чувствовал себя в полусне: ноги держали, шагали, а в голове – кристальная чистота и пустота.

Часовой перелёт. Новый город – красивый очень, но не мог залюбоваться им, не успевал, поскольку от аэропорта сразу в такси и снова поехали куда-то. Не мог сосредоточиться, помня, что он здесь для конкретной цели – для работы. Для работы, с которой никогда прежде не сталкивался и которая не представлял, в чём заключается. Но работа модели не казалась слишком сложной, потому не особо задумывался и не боялся заранее, как будет это делать. Быть моделью – для Тома это был пустой звук, примерно такой же, как все остальные профессии, про которые не известно всем, что они тяжёлые, вроде кардиохирурга или шахтёра.

В номер отеля Бо зашла вместе с Томом, сверила время и предложила сходить поесть, так как в запасе ещё оставались два часа.

В кафе Том всё время смотрел или в тарелку, или в панорамное окно, около которого они сидели и за которым постоянно проходили люди. Удивительно, но голода не испытывал, хотя не успел позавтракать дома. А потом снова куда-то поехали.

Зная, что большинство фотографов, в число которых входили и сегодняшние, не терпят присутствие посторонних при съёмочном процессе, Бо дошла с Томом до дверей студии и осталась ждать снаружи. Сглотнув, Том повернул ручку и переступил порог, прикрыв за собой дверь. Взгляд сразу остановился на двух высоких мужчинах, которые по внешности и сами могли претендовать на роль моделей – традиционных, мужских, о каких мечтают женщины, и кроме которых в комнате никого не было (на самом деле присутствовала ещё ассистентка, но её Том не заметил). Мужчины, в свою очередь, тоже обратили на него внимание.

- Вау, - поражённо проговорил тот, который стоял ближе, Алексис, даже забыв про приветствие. – Нас предупреждали, что ты сменил имидж, но я не ожидал, что разница будет столь разительна… - он выдержал паузу, ещё раз рассматривая Тома, пройдясь внимательным, удивлённым взглядом от волос и до стоп. – Удивительно!

- Да, была дива, стал милый мальчик-первокурсник, - с улыбкой вступил второй, Адриен. – Да, Джерри, ты как будто младше стал, - посмеялся. – Поздравляю!

Глава 9

Глава 9

Иду вперёд я не спеша,

Мне тяжело дышать.

Не разрушай, нет, не разрушай!

После будет жаль,

Стой!

То сильный я, то слаб весьма,

Спокойный, но схожу с ума,

В смятении моя душа.

Токийский гуль на русском©

Второй рабочий день, Дания. Немногословный фотограф, поздоровавшийся лишь кивком, напоминающий Дракулу, такая у него была давящая энергетика и мрачный образ: острые черты лица с впалыми щеками, тёмная однотонная одежда и однотонный же шарф, туго закрывающий всю шею и делящий ровной линией своих концов торс на две неравные половины. Движением руки он пригласил Тома пройти на грим.

Снова большое зеркало с очень яркими лампочками. Визажист – на этот раз женщина. Кисти, баночки, тюбики, паллеты, прикосновения рук, ворса и спонжей, запахи косметических средств. Много, очень много всего, а больше всего света, он слепил. Том закрыл глаза.

И прикосновений было очень много, долго. Том с трудом удерживался, чтобы не ёрзать и не шевелиться вообще, не уклоняться от чужих рук. Сплёл пальцы в замок и сжимал их всё сильнее.

В этот раз макияж делали полный, яркий. Том сидел ни жив, ни мёртв, наблюдая за тем, как из него снова делают куклы, рисуют чужое лицо. На глазах – угольные стрелки, дымка по контуру, пучки накладных ресниц для объёма и длины и тушь. Брови прорисовали и придали им неестественный драматичный изгиб. А на губах – красная помада. Когда увидел, как кисть подносят к губам и мажут на них алый цвет, чуть не всхлипнул от досады, от неприятия. Шумно и до предела глубоко вдохнул, смотря на то в отражении, что когда-то уже видел, только стрелок тогда не было и макияж был дилетантский, неаккуратный, но в целом очень похоже – тёмные глаза, бледная кожа, кровавый рот.

У Тома дрогнули губы, и он сжал в кулаке ткань штанов на бедре.

Закончив с макияжем, визажист сняла с подставки длинный парик цвета горького шоколада и надела его на Тома. Поправила, пригладила, убрала от лица отдельные волоски. Вот теперь точно – как когда-то, как в День Всех Святых, когда при полном параде и с колотящимся от волнения сердцем в последний раз смотрелся в зеркало перед тем как улизнуть в окно навстречу мечте, которая оказалась злой шуткой и обернулась кровавым кошмаром.

Губы задрожали сильнее, и зубы начали стучать от эмоций, от напряжения, и Том стиснул их, чтобы не клацали. Видел, а больше чувствовал, как глаза наполняются слезами.

- Я сделала тебе больно? – обеспокоенно спросила женщина, тоже заметившая переливающую влагу в его глазах.

Том мотнул головой, стиснув зубы ещё крепче и перестав дышать, чтобы не вырвался всхлип, чтобы не разрыдаться на месте. Закрыл глаза, и одна слеза всё же покатилась по щеке.

- Не плачь, потечёт же всё, - тем же ласковым тоном проговорила визажист, отработанным бережным движением промокнула влагу и глаз, чтобы не потёк. – Что случилось? Джерри?

- Я не… - Том прикусил язык, с которого чуть не сорвалось откровение, и снова отрицательно покачал головой и снова закрыл глаза.  

Но долго рассиживаться и приходить в себя ему не дали: время – искусство, работа, деньги. Раздели, переодели. Его сегодняшний наряд включал в себя всего лишь удлиненный чёрный пиджак без пуговиц и карманов и телесного цвета трусы из ткани, визуально похожей на атлас, скрадывающие пол, превращающие в бесполую куклы. Такова и была идея сессии – кукла с женским лицом и телом вне пола, лишь с тонкими намёками на мужские черты.

На коленях и всех остальных открытых суставах чёрной краской нарисовали «шарниры». И пришло время начинать, Том прошёл на съёмочную площадку, на которой было установлено ростовое напольное зеркало.

Раздался щелчок первого кадра. Фотограф не отдавал команд, не говорил ничего. Это был его рабочий стиль – с моделями он не разговаривал, за исключением самых редких случаев, и относился к ним с лёгким холодным презрением, что читалось во взгляде, считая их красивыми продажными дешёвками, что, вероятно, было справедливо для многих, но точно не для всех. Джерри согласился на работу с ним только ради пробы и по той причине, что специфический мастер съёмки считался одним из самых уважаемый и ярких фотографов Скандинавии.

Том сжимал и разжимал кулаки, и это были все его движения. Не шевелился, смотрел непонятно куда, держась, стараясь не думать о том, как он выглядит и что тут происходит, борясь с собой. Но задумка фотографа и не предполагала особой активности и гибкости, потому его всё устраивало – кукла и не должна проявлять яркие признаки жизни, она статичное мёртвое создание.

Обведя взглядом часть пространства перед собой, Том наткнулся им на зеркало, в котором отражался – отражалось странное чуждое создание с лицом вампира и куклы в обрамлении длинных почти чёрных волос.

Губы дрогнули – раз, два, задрожали лицевые мышцы, в то время как продолжал смотреть на себя в зеркале, и всё-таки не выдержал. Переполнило, сорвало, расплакался, так и стоя посреди съёмочной площадки в окружении яркого света.

Фотограф остановился, отнял глаз от окуляра и посмотрел на него напрямую. И затем решил снять эти эмоции, которые не были оговорены и не вписывались в его концепцию, но смотрелись очень интересно, остро, провокационно.