Том Сойер в Xxi веке

Глава 1.

Большой город казался мне неплохим местом — для кого-нибудь другого. Даже Сент-Луис, в котором мы провели всего один день по пути сюда, успел вызвать у меня чувство беспокойства и лёгкого головокружения. Там всё двигалось слишком быстро: люди спешили так, словно за каждым углом раздавали золотые монеты, экипажи гремели, не замечая пешеходов, а уличные торговцы кричали, будто пытались кого-то спасти от неминуемой гибели. Тогда я подумал, что хуже и теснее уже быть не может.

Но стоило впереди показаться очертаниям Нью-Йорка, как я понял, насколько сильно ошибался. Город рос на горизонте огромной чёрной тучей из камня, кирпича и дыма, и казалось, он сам по себе гудел — глухо и зловеще, будто в его недрах шевелилось что-то огромное и голодное.

— Смотрите, какой гигант! — восхищённо воскликнула Бекки, высовываясь из окна дилижанса и тут же втягивая голову обратно. — Там же людей больше, чем травинок в поле!

Я осторожно выглянул следом и сразу пожалел об этом. Город напоминал гигантскую кастрюлю, в которой варились лошади, кареты и толпы людей, носившиеся туда-сюда без всякого смысла, словно кто-то невидимый мешал их огромной ложкой. Воздух над всем этим был густым от дыма и пыли, а гул был похож на шторм над Миссисипи, когда ветер срывал крыши и валил деревья.

Как-то раз я услышал от судьи Тэтчера, отца Бекки, странное выражение — «плавильный котёл», и до сих пор я никак не мог понять, о чём речь. Но теперь, глядя на этот бурлящий хаос, я вдруг осознал, как он выглядит в реальности, и, как назло, наш путь вёл прямиком в самую его середину. Оставалось лишь надеяться, что нас не сварит вместе со всеми остальными.

Дорога, по которой мы ехали, довольно быстро перестала быть грунтовой и превратилась в добротную мостовую, выложенную крупными гладкими камнями. По краям улицы даже было отведено специальное место для тех, кто ходит пешком, — о таком удобстве я раньше даже не слышал.

Я уже почти начал думать, что в большом городе всё устроено на удивление разумно, как вдруг заметил, что мостовая постепенно меняет цвет, и вовсе не в лучшую сторону.

— Странно, — пробормотал я, вглядываясь вниз, — неужели они тут красят свои булыжники?

Том с усмешкой выглянул следом:

— Ага, красят. Только краска у них какая-то уж слишком натуральная.

Бекки осторожно наклонилась к окну и тут же зажала нос платком:

— Ой, кажется, я знаю, что это за «краска»! Да тут же повсюду навоз!

— Может, они улицы удобряют, — с самым серьёзным видом предположил Том. — Чтобы росли быстрее.

— Улицы не растут! — возмутилась Бекки.

— Ещё как растут, — не выдержал Том и расхохотался. — Вон, гляди: весь город уже расползся на километры. С такими темпами скоро и в океан корни пустит.

Чем глубже мы продвигались в город, тем больше становилось лошадей, телег и повозок, а значит, и навоза тоже. Его сгребали в огромные кучи, которые явно лежали не один день, ожидая, пока кто-нибудь найдёт время и силы вывезти всё это за город. Мы двигались всё медленнее, пока не начали ползти буквально по дюйму в минуту. Зато теперь у нас появилось достаточно времени, чтобы внимательно разглядеть прохожих, лавки и яркие вывески, которые пестрели со всех сторон.

Из окон дилижанса было видно, как в дверях магазинов то и дело мелькали солидные господа с серьёзными лицами, которые энергично спорили, жали друг другу руки или размахивали какими-то бумагами. Женщины деловито рассматривали витрины, указывая пальцами на нужные товары и мгновенно исчезая в дверях лавок, чтобы тут же появиться уже с пакетами и коробками в руках. Даже уличные торговцы здесь вели себя иначе — предлагали товар громко и напористо, словно именно от них зависела жизнь и благополучие всего города.

— Вот это да! — воскликнул Том, с восхищением наблюдая за всем этим оживлением. — Видите, как деловые люди крутятся! Тут, друзья мои, каждый торопится сделать состояние, и похоже, у некоторых это вполне получается!

Я внимательно проследил за очередным «деловым человеком», который как раз в этот момент ловко стащил кошелёк из кармана джентльмена в высоком цилиндре и мгновенно растворился в толпе.

— Да, Том, действительно крутятся, — заметил я, толкая его локтем. — Только у некоторых методы какие-то уж очень специфические.

Том на секунду растерялся, потом усмехнулся:

— Понятно. С таким бизнесом в Нью-Йорке лучше держать ухо востро.

Бекки вздохнула и поправила платок, а я подумал, что если местная деловая жизнь выглядит именно так, то уж лучше я спокойно посижу в сторонке.

Всё это устроил, конечно же, Том. Началось прошлым летом, когда Бекки совершенно случайно обмолвилась, что её дядя Натаниэль живёт в Нью-Йорке и работает там юристом. Уже через минуту Том смотрел на неё глазами кота, которому только что показали огромную миску сливок.

Подготовка такой поездки требовала серьёзного подхода, поэтому Том занял практически круговую осаду семьи Тэтчеров.

Судье он с важным видом объяснял, что родственные связи — фундамент любого приличного общества. Затем с лёгкой досадой замечал, что времена нынче странные: люди всё чаще оказываются разделены огромными расстояниями и могут годами жить, почти не видя друг друга. Что письма, конечно, вещь хорошая, но даже самое тёплое письмо не заменит крепкого братского рукопожатия. А Бекки так и вовсе последний раз видела своего дядю, когда ещё под стол пешком ходила. Судья сначала сомневался, но Том был убедителен, как учитель в воскресной школе, и вскоре судья начал задумчиво кивать и всё чаще поглядывать на карту Нью-Йорка.

Следующей жертвой оказалась миссис Тэтчер. Том не поленился выписать целую стопку модных журналов и каталогов из Нью-Йорка. Каждое воскресенье после церкви он приходил в дом Тэтчеров, усаживался за стол и с восторгом листал страницы, описывая наряды с таким воодушевлением, что вскоре весь дамский свет Сент-Питерсберга начал стекаться туда, чтобы послушать лекции «модного эксперта» Тома Сойера. Дамы от четырнадцати до пятидесяти лет изумлялись, насколько тонко он разбирается в моде, и единодушно признавали его самым завидным женихом города.

Глава 2.

Если честно, я никогда не любил слишком чистые вещи. Ну, знаете, те, что выглядят так, будто ими никто никогда не пользовался. Мне всегда казалось, что немного грязи только украшает: земля под ногтями, пыль на сапогах, заплатки на одежде — это и есть настоящая жизнь.

Но сейчас, шагнув из музея наружу, я сразу ощутил разницу. Воздух казался легче, чище, словно в нём чего-то не хватало. Я вдохнул ещё раз, пытаясь понять, чего именно, и вдруг понял: не пахло ни дымом, ни пылью, ни даже навозом. Пахло совсем иначе, почти никак.

Я огляделся и мгновенно почувствовал, как по спине побежали мурашки. Это был не тот город, в котором мы оказались вчера. И дело было не только в воздухе.

Бекки съежилась и прижалась вплотную к Тому, лицо её выражало полную растерянность.

— Том… Где мы вообще? — её голос почти сорвался на шёпот.

Я поднял голову. Здания вокруг были выше, чем я когда-либо видел. Они уходили вверх, гладкие и ровные, будто гигантские зеркала, поставленные на ребро. Многие окна уже горели тем же ровным светом, что и потолок в музее. Ни привычных вывесок с облупившимися буквами, ни клеток с курами на балконах, ни даже простых карет и лошадей.

Зато вдоль улицы, прямо перед нами, проносились повозки. Вернее, что-то похожее на повозки, только странные, гладкие и тёмные, сделанные из стекла и металла. У них не было лошадей. Они не скрипели, не стучали колёсами по мостовой, а просто катились сами по себе тихо, почти бесшумно. Я непроизвольно шагнул назад, ощущая, как внутри всё холодеет от ужаса.

Опустив взгляд на мостовую, я осторожно потрогал её ногой. Гладкий серый камень, никаких следов грязи или даже простой уличной пыли. Только кое-где валялись какие-то странные бумажные коробки и стаканы — крепкие и добротные на вид. Было удивительно, что их просто так бросили на землю. Но даже этот мусор казался слишком аккуратным.

— Том, — прошептал я, стараясь справиться с дрожью в голосе, — может мы вышли через неправильную дверь? Давай вернемся в музей и попробуем еще поискать?

Том молча покачал головой и напряжённо застыл. Он выглядел как никогда испуганным.

— Гек, очевидно, мы попали в переделку, каких еще не видывали. Место, хоть и странное, но какие-то люди вон ходят. Давай поймаем кого-нибудь и спросим, что это за место и дальше решим, что делать.

Том решительно шагнул к прохожему — мужчине в короткой куртке и узких, словно детских, штанах. В ушах у него торчали странные белые затычки, и он двигался вперёд так быстро, словно за ним гнались пчёлы.

— Эй, сэр! — громко позвал Том, поднимая руку. — Мы тут немного заблудились…

Мужчина даже не повернул голову, просто шагнул в сторону и обогнул Тома.

— Эй, да стой же ты! — Том замахал руками перед его лицом. — Ты глухой или слепой?!

Ноль внимания. Мужчина продолжал идти дальше, будто Том был пустым местом.

— Он даже не моргнул! — ошеломлённо прошептал Том, отступая назад и поворачиваясь к нам. — С ним точно что-то не так.

Бекки тихо всхлипнула и испуганно прошептала:

— Гек был прав. Это точно проклятие. Вдруг мы стали призраками?

Я вздрогнул и медленно опустил взгляд на свои ладони. Мне отчаянно хотелось возразить, но вместо этого из горла вырвался лишь тихий сиплый звук:

— Призраки? Ты имеешь в виду, что мы умерли и теперь… это загробный мир?

Том нервно фыркнул, явно стараясь казаться уверенным:

— Ну уж нет! Если бы я умер, то точно чувствовал бы себя получше!

Но его голос звучал не слишком убедительно. Он резко шагнул вперёд, буквально перегородив дорогу парню в странной рубашке без единой пуговицы и в широченных штанах, которые были ему очевидно велики и чудом держались на бедрах. Из под штанов торчало исподнее. Парень шагал в развалочку, как бы пританцовывая.

— Эй, приятель! — громко сказал Том и ухватил парня за плечо, проверяя, настоящий ли тот.

Парень испуганно дёрнулся и непонимающе уставился на Тома.

— Ты чё, псих?

Том с облегчением отпустил его и даже улыбнулся:

— Нет, просто мы заблудились. Подскажи-ка, в каком мы городе?

Парень недоверчиво прищурился, переводя взгляд с Тома на нас с Бекки, потом осторожно сказал, словно боялся неправильного ответа:

— В Нью-Йорке, чувак… Ты серьёзно не в курсе?

— Нью-Йорк?! — ахнула Бекки.

Я нервно покосился на Тома:

— Том, это какой-то… другой Нью-Йорк. Наш был совсем не такой.

Но Том меня уже не слушал. Он сосредоточенно смотрел парню в глаза, будто пытаясь поймать его на лжи.

— Точно Нью-Йорк? А не шутишь?

Парень уже явно начал нервничать:

— Э-э, да я серьёзно, можешь хоть загуглить, если не веришь.

Том нахмурился, явно сбитый с толку.

— Гугли?! — ошарашенно повторил Том. — Это ещё что за дьявольская команда?

Парень помотал головой, не решаясь то ли смеяться, то ли бежать от нас подальше.

— Боже, окей… Ладно, пришелец, смотри внимательно.

Он вытащил из кармана маленькую гладкую коробочку и коснулся её пальцем. В тот же миг поверхность коробочки засветилась так ярко, что Бекки вскрикнула и отскочила на шаг.

Я тоже невольно отшатнулся, а Том застыл, разинув рот.

— Что за колдовство… — прошептал я, уставившись на светящуюся штуковину.

Парень, явно довольный нашим изумлением, снова коснулся её пальцем, и вдруг на поверхности появилось чёткое изображение: улицы, линии, надписи — и сверху большие, отчётливые буквы: «New York City».

— Чёрт возьми, Том! — прошептал я, хватая его за локоть. — Это что, карта?

— Да, приятель, карта, — кивнул парень. — Гугл-карты, чтобы точно знать, где находишься.

Том нервно сглотнул, но через секунду его глаза азартно загорелись:

— Гек, вот бы в жизни не поверил, что увижу такую штуку своими глазами! Это же ведьмин компас!

— Чего? — не понял я.

— Ведьмин компас! Ну, магический прибор, который ведёт тебя, куда захочешь, будто читает твои мысли!

Глава 3.

Я приоткрыла глаза. Было прохладно, но уже не так, как ночью. Воздух под мостом казался влажным и застоявшимся, с запахом сырого камня и реки. Я шевельнулась и сразу почувствовала на плечах знакомую грубоватую ткань.

Куртка Тома. Она всё ещё лежала на мне — тяжёлая, тёплая, пахнущая пылью, потом и чем-то особенным, присущим только ему.

Я вспомнила вчерашний вечер, и сердце забилось чаще. Тяжёлые взгляды тех парней, их наглые ухмылки и издевательские интонации — всё это сразу отступило на задний план, стоило только вспомнить, как Том спокойно и решительно шагнул вперёд, встав между мной и ними. Он казался таким взрослым, таким уверенным и сильным. Я почувствовала гордость, лёгкое смущение и странное, приятное волнение, от которого внутри потеплело. Он был не сказочным героем из книжки — он был настоящим, живым, близким. Мой Том. Мой рыцарь.

Я села, натянув куртку плотнее на плечи, и провела ладонями по замёрзшим коленям.

Том сидел рядом, кутаясь в рубашку, и задумчиво смотрел на реку. Под глазами у него темнели круги, лицо казалось уставшим и серьёзным.

— Ты вообще спал? — спросила я.

Он слегка вздрогнул, словно очнувшись, и попытался улыбнуться:

— Не помню, когда высыпался лучше!

Было очевидно, что он врёт. Всю ночь Том охранял наше временное убежище.

Рядом раздался громкий, протяжный зевок. Гек поднял голову, потряс лохматой головой и сонно протёр глаза. Затем он оживился и заговорил бодро, словно торопился поскорее рассказать:

— Мне такой дикий сон приснился! Будто мы нашли ведьмин компас, повсюду ездят повозки без лошадей, а ночевать пришлось под…

Его голос замедлился и постепенно затих. Гек растерянно оглядел серые бетонные опоры и тяжёлый потолок моста над головой. Лицо его вытянулось от разочарования.

— …мостом, — пробормотал он уныло. — Вот же чертовщина.

— Надеюсь, в следующей серии твоего сна мы хотя бы переночуем в более уютном месте, — с усмешкой сказал Музыкант. — Доброе утро!

Он стоял чуть в стороне, разминая затёкшие за ночь плечи и поворачивая голову из стороны в сторону, будто хотел стряхнуть остатки сна.

Мимо нас неторопливо прошли двое — долговязый старик в широкой шляпе и юркий, подвижный парнишка. Старик медленно шагал, что-то негромко ворча, а парнишка кружил вокруг, словно пытаясь заставить его идти быстрее.

Заметив Музыканта, он оживился и тут же энергично замахал рукой:

— Эй, Джей! Ты сегодня где играешь?

Музыкант перестал разминаться, коротко махнул в ответ и чуть улыбнулся:

— Пока не решил, но точно не здесь. Публика уж больно сонная.

Парнишка рассмеялся и побежал дальше. Я удивлённо посмотрела на Музыканта и невольно произнесла вслух:

— Джей?

Музыкант повернулся на имя:

— Что?

— Ну, это... — я замялась. — Это твоё имя?

Он чуть пожал плечами, будто ему самому было всё равно:

— Можно и так сказать.

Имя казалось удивительно подходящим. Мне вспомнилась сойка (jay - сойка с английского. Прим. автора) , небольшая певчая птица, которую я часто слышала дома ранними утрами. Лёгкая, подвижная, всегда чуть настороженная, но стоило ей запеть — и сразу становилось теплее, будто мир становился чуточку лучше.

Мы быстро перекусили остатками вчерашних запасов — булочки уже слегка подсохли, но всё равно казались вкусными. Я только отряхнула ладони от крошек, когда откуда-то издалека донёсся глубокий и плавный звук колокола.

В груди что-то дрогнуло, отзываясь приятной тоской. Этот звук был знакомым и родным — таким же, как в нашей церкви, где каждое воскресенье он созывал людей на службу. Я слушала его и чувствовала, будто старый друг зовёт нас домой, где тепло, светло и привычно.

Том прислушался, помолчал и, чуть небрежно произнёс:

— Может, зайдём погреться?

Он сказал это просто, но я заметила в его взгляде, будто и он ощутил то же, что и я, но не готов был в этом признаться.

Гек посмотрел на нас.

— Ну, выглядим мы сейчас точно как грешники.

Внутри церкви сразу стало тепло. Здесь было не совсем так, как в нашей церкви, но и не чуждо. Те же высокие своды, знакомый мягкий свет, проникающий сквозь витражи, тот же приглушённый говор людей, усаживающихся на свои места. Только скамьи больше походили на диваны, а воздух наполняли непривычные ароматы — кофе, сладкой выпечки и благовоний. Я огляделась и с удивлением заметила у стены небольшой столик, заставленный бумажными стаканчиками и аккуратными коробками с печеньем.

Том, судя по тому, как расширились его глаза, тоже заметил эту «святыню». Гек остановился рядом с ним, и оба заворожённо смотрели на столик с угощением.

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — вполголоса спросил Гек.

— Боюсь, что именно об этом, — ответил Том, не отводя глаз от печенья.

Я резко повернулась к ним и строго прошептала:

— Даже не думайте. Мы сюда не есть пришли.

Том вздохнул и скорчил преувеличенно невинное лицо:

— Но это же почти как причастие, правда? Только вкуснее…

Я закатила глаза и слегка подтолкнула его локтем в бок, заставляя двигаться дальше:

— Вот после службы и причастишься.

Мы заняли свободное место в одном из последних рядов.

На возвышении у алтаря уже стоял священник — молодой, подтянутый, с лёгкой щетиной и светящимися глазами. Он поднял руки, и в церкви воцарилась тишина. Она не была тяжёлой или неловкой. Это была внимательная, сосредоточенная тишина — такая, когда зрители замирают перед началом спектакля.

— Братья и сёстры! — Я вздрогнула. Голос священника был сильным, чётким и… проникающим.

Казалось, он говорил прямо мне в душу — близко, ясно, пронзительно. Голос был громче, чем мог быть у любого человека, он заполнял собой всё пространство, звучал в каждом уголке, в каждой скамье, вибрировал в деревянных спинках и проникал внутрь. Я невольно оглянулась по сторонам, будто пытаясь понять, откуда он идёт. Звук окружал нас со всех сторон, исходил одновременно отовсюду и ниоткуда, словно невидимая сила несла его над головами и заставляла сердце биться чаще.