Томас Иер

Часть первая: Старый рынок

Глава 1

– Шевелись, Томас, – проворчал отец, – Если начнется ливень, мы навсегда останемся здесь. Томас, околдованный туманом, вздрогнул и продолжил толкать телегу с яблоками, увязшую в грязи. – Ещё немного сынок, - подбадривает его Филипп, тянущий спереди, – Главное, под дождь не попасть. Наконец, колесо наехало на подложенную доску и вырвалось из цепких лап бурой глины.

Пройдя полсотни метров, отец и сын вышли на дорогу, которая ещё помнила асфальт. Оставалось меньше мили, и город Киттлуорд предстал бы перед ними во всей красе.

Время уже шесть пятьдесят и Филиппа пожирает сильное чувство неловкости, что они опаздывают к открытию бара. Хотя и не было никогда никаких договоренностей между Филиппом и владельцем, во сколько он должен поставлять яблоки, но привычка, наработанная годами, негласная условность встречи в одно и то же время была уже чем-то определенным, и опоздание тяготило Филиппа. Обычно, они успевали к семи утра, но сегодня погода их задержала. Скорее всего, владелец бара даже не обратит внимания на задержку и уж тем более не сочтет это за опоздание, но самовыдуманная условность есть глубокое внутреннее убеждение, противоречить которому способен далеко не каждый.

Путь лежит через хвойный лес, по обочинам огромные валуны и каменные глыбы, несмотря на осень, трава всё еще зеленая, живая и искрится каплями ночного дождя.

Дорога, ведущая на запад, к Финской границе, старая и разбитая. Её построили вместе с городом Киттлуорд и надеждами, но после неудачной революции 2034 года и начала войны, границы оказались закрытыми, а дорога разрушена. Про город особо тоже не вспоминали, хотя иногда и наведывались разного рода личности в костюмах.

Тяжесть раннего утра непосильна для девятилетнего мальчика. Томас борется со сном изо всех сил, резко разрывая слипающиеся веки. Встряхивает головой, даже пытается наступать сильнее, чем обычно, но каждый новый зевок мысленно возвращает его в теплую постель. Единственное, что по-настоящему приковывает внимание – непрекращающиеся красно-желтые вспышки на горизонте, где-то вдалеке у самой границы.

– Опять бомбят, – завидев увлеченность Томаса огнями, подмечает Филипп. Отец знает, что лучшее оружие против сна – беседа, – И когда закончится эта война?! Страшное это дело сынок. Столько лет…

– Сколько? – борясь с зевотой, спрашивает Томас.

– Ровно двадцать стукнуло в этом году.

– Это много, – резюмирует мальчик, – А с кем война?

– Ну как же… С врагом.

– А почему… Почему он враг?

– Потому что сынок, – Филипп задумался, у него нет ответа. После неудачной революции тридцать четвертого года мало кто задаёт вопросы. По правде говоря, и до этой самой революции никто их особо не задавал, а сейчас и подавно. «Сказали война, значит война. Значит, они хотят нас захватить и отобрать у нас всё, и мы должны сопротивляться, бороться, а не вопросы задавать». – Филипп вдруг вспомнил слова своего отца. Слава Богу, что он не дожил до наших дней.

– Потому что сынок, они – враги.

Томас ничего не понял, но решил промолчать, наблюдая, как отец погружается в раздумья. Филипп прищурил свои округлые карие глаза и поджал губы. Обычный ничем непримечательный мужчина тридцати семи лет, с черной кучерявой шевелюрой, зеленоватой щетиной и носом с горбинкой. Ещё в студенческие годы все девушки говорили, что к его худому лицу идеально подходят очки, но он их никогда не носил. Хотя мода на них сохранялась до сих пор. И многие люди, имеющие хорошее зрение, охотно их приобретали. С обычным стеклом вместо линз, самой разнообразной формы, зачастую из самых дешевых материалов, будь то тонкая железная оправа или пластик.

Сейчас он одет как простой деревенский работяга, в растянутые штаны, высокие резиновые сапоги, черную зимнюю куртку, которая уже стала чем-то вроде дедовской фуфайки. Филипп носит её нараспашку. Поверх всего этого на нём надет синего цвета дождевик.

Через несколько сотен метров они, наконец, вышли из леса. Показалось первое знакомое здание на пути в центр города – пожарная часть. Чуть вперед, по левую руку, школа, а сразу за ней, дальше на восток, футбольное поле в натуральную величину. Гордость и достопримечательность. Напротив школы находились сквер имени Его и вторая достопримечательность – Его статуя. Монумент высотой в одиннадцать метров в самом центре парка.

Третья и последняя достопримечательность города, которыми гордились все, в том числе разного рода личности в костюмах - церковь, в этом же сквере, но с противоположной стороны. С отдельным входом и ограждённой территорией. Бог не любит незваных гостей.

Напротив церкви автовокзал, ниже по улице бар, а сразу за ним рынок. Рынок работает исключительно по воскресеньям и пользуется особенной популярностью. Нет, это не огромный и красивый рынок, как в восточных сказках. Маленький, в одну улицу, палаточный городок, однако, свежие продукты можно купить только здесь. Конечно, в городе есть и супермаркеты, если их можно так назвать, но они больше походят на помойку. Над фруктами постоянно летают мухи. Йогурты и кефиры просрочены на несколько дней. Никто не убирает их с полок, если ты купил просроченный продукт, значит, сам виноват, что не проверил. Много залежалого хлеба, чёрствые булочки, покрытые белым кунжутом, багеты с плесенью, а рыхлый сыр в полиэтиленовой упаковке может запросто плавать в неизвестной жиже. Сюда приходят исключительно за крупами и сигаретами, всё остальное стараются приобретать на рынке.

Глава 2

Сколько Томас себя помнил, в баре всегда всё одинаково. Тусклый свет на разные красивые бутылочки падает откуда-то сверху. Справа, возле раковины, горит неоновая вывеска. Слева, за стойкой, висит небольшой телевизор, а на окнах горят огни, они нравятся Томасу, очаровывают его словно мотылька, переливаясь и разбегаясь по стеклу. В глубине зала дышит жаром камин, потрескивают поленья, а к потолку стремится голубоватая дымка. Тихо, еле слышно, играет музыка прошлого века, повсюду сладковатый запах апельсина и корицы.

Но не только атмосфера застыла внутри. Люди словно приросли к своим местам и никогда не покидают их. Возле камина сидят два мужичка, играют в шахматы, они ни с кем никогда не говорят, кажется, даже между собой. Одного из них Томас знает, сторож с автовокзала. Видимо, после ночной смены проводит время с другом.

За баром стоит Дмитрий. Он моложе отца, темноволосый и большой. Девятилетнему мальчику он кажется просто огромным. Томас знает, что Дмитрий был на войне, но никогда его об этом не спрашивал, да и никто его об этом не спрашивал. Три года назад он приехал в Киттлуорд и открыл здесь бар, Томас запомнил это, потому что как раз пошел в первый класс и после школы они с отцом зашли в новое тогда место для города. Дмитрий высокий и спортивный, носит аккуратную черную бороду и коричневую кепку. Добрый, но разговаривать не любит, во всяком случае, так кажется Томасу. Его руки покрыты черно-белыми татуировками. Рыцари из крестовых походов. Флаг ордена гроба господня. Хоругвь с надписью на латыни. Всё это Томас знает из книги по истории крестовых походов, которая пылится в неразобранных коробках в кабинете отца. Между «Тенью ветра» К.Р. Сафона и «Куколками» Джона Уиндэма.

Особенно привлекает внимание булава, изображённая на правой кисти, уходящая рукоятью в предплечье, прямо в руки одного из рыцарей.

Ещё один человек, никогда не покидающий свое место в баре – мистер Лукаш, так его все называют и Томас не исключение.

Мистер Лукаш седой старик в глазах девятилетнего мальчика, всегда чем-то недоволен, всегда немного раздражён и всегда много говорит. На нем серый клетчатый костюм и старые потрёпанные туфли. Он много пьет, курит и всегда достаёт папиросы из серебряного портсигара. Томасу очень нравится эта блестящая коробочка с винтажным крестом на корпусе вместо эмблемы, поэтому он её и запомнил. Особенно Томасу кажется, мистер Лукаш не любит его с отцом. Он никогда не здоровается с Филиппом за руку и не упускает возможности выпустить остроту в их сторону. С другой стороны, достаётся не только Томасу и Филиппу, но и всем остальным, так что, наверное, ему только кажется.

В то пасмурное утро ещё один человек, которого Томас раньше здесь никогда не видел, делил с мистером Лукашем алкоголь и беседу. Красивая девушка, в строгой белой рубашке и ботинках на высокой подошве. И прямо сейчас мальчик понимал, что мистер Лукаш не любит не только их с отцом, но и весь мир.

– Время такое. Любой предмет, необременённый культурной ценностью, проданный за огромные деньги, считается коллекционным, а вместе с ним, и достоянием его владельца. Будь то картина, шариковая ручка или грязные носки!

– Но…

– Вы, дорогая моя, можете сколь угодно пытаться переубедить меня, но боюсь, что ничего не изменится, так как история показывает нам неоспоримый опыт и доказывает фактами, спорить с которыми не имеет абсолютно никакого смысла, равно как и, никакой ценности. – Мистер Лукаш потягивал темное пиво из массивного бокала, но завидев отца с сыном, отвлёкся на приветствие, - Надо же, и дождь и град не помеха бесстрашным торговцам яблоками.

– Доброе утро, мистер Лукаш.

– Не такое уж оно и доброе, если вы здесь Филипп, однако я рад видеть Томаса. Приветствую, мальчик.

– Вы всегда такой… Ворчливый? – не без доли смущения спросила Софи.

– Мне казалось, у Вас достойное литературное образование, а это всё, что Вы из себя выдавили? Весь вопрос? Горько, очень горько слышать подобное из уст заявленного профессионала.

– Вы не любите журналистов?

– А за что их любить? Я отчётливо помню тридцать четвёртый, бесконечные разговоры в независимых интернет-изданиях о победе над режимом. Частные радиостанции, набравшие популярность из-за запрета стриминговых сервисов, рокотали о великом будущем и последнем шаге на пути к неизбежному счастью. А что в итоге? В назначенный час простых людей на площади почти не было, одни журналисты напялили на себя жёлтые жилеты… И чего? Один протестует – тридцать освещают. Вот и вся революция.

– Это неправда! Были сражения, шла война! Я видела снимки, огонь, оружие, люди гибли! Как вам не стыдно!

– Ах, Вы видели снимки? Тогда позвольте извиниться, но понимаете, дело в том, что вам тогда было сколько? Годик или вы ещё не родились? А я был там, в Петербурге, на пересечении Гороховой и Адмиралтейского. Видел всё своими глазами и знаю, о чём говорю. – Он выдержал паузу и глубоко вдохнул, – Да, шли бои. И стреляли. И горели люди, а Ваша немалочисленная братия, с упоением ловила эти кадры. Снимала корчившихся от боли, вместо того, чтобы хоть как-то им помочь. Хотя бы вытащить из-под колес раненого ребёнка, перевязать тряпкой оторванную руку, но кадры важнее. – Мистер Лукаш смотрел в одну точку, не моргая, словно проживал этот день заново. В какой-то момент полено в камине треснуло достаточно громко, чтобы привести его в чувство, – Кстати, у нас тоже есть журналист, – Мистер Лукаш кивнул в сторону Филиппа, – Знакомьтесь, Филипп Иер – Беспощадный еженедельник.

Глава 3

– Вспомните Древний Рим, там это было абсолютно нормально. Да история знает сотни, тысячи примеров, – размашисто жестикулируя, кричит Софи, – А селезни, как на счет селезней, у них однополые браки — норма. А это животные! Природа! Это вы как объясните?! М? – огонь спора и возмущения раздирал девушку изнутри.

– Почему, когда речь идет о гомосексуализме, то все вспоминают Древней Рим, почему ни Содом и Гоморру? А? Что же касается Рима, солдат, уходя в длительные походы, которые шли ни один год, предварительно обговаривая все это дело, находил так называемого «друга», и при крайней необходимости, если не было другой возможности, а физиология брала вверх, они могли себе это позволить. Однако они никогда не пропагандировали гомосексуализм и не ограничивались однополой любовью, всё происходило не так красочно, как многие себе представляют и в довольно скромных масштабах. Древние цивилизации, например, женили детей, не редкостью было и изнасилование маленьких мальчиков, тот же Нейрон в том же Древнем Риме, но об этом вы молчите. Это для вас болезнь – педофилия, а все остальное нормально, естественно и мы должны быть терпимее. Где логика?

– Что значит, другого выбора не была? Вы слышите, что говорите? Как это не может быть выбора. Это что-то ваше мужское? Я права? То из-за чего происходят изнасилования, где вы пытаетесь силой доминировать в семье, избивая жену. Это всё оттуда? Неконтролируемо?

– Я говорю о том, что бывает, когда уже невтерпеж, причем здесь насилие? Я же сказал, что предварительно все это обговаривалось. И почему Вы игнорируете мои вопросы? По правилам хорошего тона диспуты на семинарах так не ведутся, это Вы должны знать, моя дорогая, если получили должное образование.

– Это глупый вопрос, абсолютно разные вещи. – Софи поправила волосы и откинулась на спинку стула, – Вы тоже не ответили на мой.

– Мне дать комментарий по поводу селезней?

– Хорошо, я просто спрошу. Какое вам дело, даже если, как вы говорите это тупиковая ветвь эволюции, как это касается лично вас? Каждый вправе жить, как он хочет и делать, что ему нравится.

– Вы абсолютно правы. Я изначально сказал, что мне совершенно без разницы, просто не нужно выставлять это на всеобщее обозрение, пропагандировать, приобщать к этому детей и т.д. Вы можете не скрываться, просто некоторые вещи нужно делать вдали от людских глаз.

– Вы серьезно? Боже мой! Это мышление человека 19 века, а не второй половины 21! Ну, скажите! Скажите! Какое вам дело, кто с кем спит и как одевается? Хотят они целоваться при всех, пусть целуются! Вам то, что?

– То есть, Вы утверждаете, что если какой-либо поступок, совершённый или происходящий в данный момент, никак не касается вас, либо любого другого человека, не затрагивает его личные пространственные границы, его будущее или прошлое, и даже если он противоречит вашим взглядам, то он вправе быть совершённым? Иными словами, я могу делать всё, что угодно, если это не касается Вас?

– Совершенно верно, в пределах…

– Как насчёт того, чтобы Дмитрий достал свой член и начал мастурбировать? Это же Вас не касается?

– Вы отвратительны!

– Нет, это Вы не толерантны, – Мистер Лукаш, улыбаясь, поднёс бокал к губам и с наслаждением выпил. Он считал себя победителем в споре и отмечал триумф, а Томас в это время размышлял над словом мастурбировать, значение которого было для него загадкой. Он понимает, что значит достать член, ведь это выражение часто мелькает в речи мистера Лукаша, следовательно, мастурбировать это не то слово, смысл которого надо спрашивать у отца или ещё у кого-то из взрослых.

Дверь бара открылась, повеяло холодом и сыростью. На пороге начала образовываться лужа от стекающих с плаща капель. Зашли двое.

Томас не видел их раньше, да и по лицам взрослых понятно, что они удивлены не меньше.

– Доброе утро, – приветствует всех разом один из вошедших, – Нам бы кофе, у вас же есть кофе? И погорячее, если можно. Погода просто жуть. – он говорит радушно и с улыбкой, но всё равно вызывает неприязнь.

Дмитрий здоровается и жестом приглашает их присесть за стойку, рядом с мистером Лукашем. Невидимое электрическое напряжение возникло в воздухе и пропитало всё вокруг. Томас подумал: «Только он это чувствует или взрослые тоже?»

– Позвольте полюбопытствовать, – начал разговор мистер Лукаш, – Что привело двух столь уважаемых сотрудников СИН в нашу деревню? Я впервые наблюдаю такую картину в этих краях.

– Ну, какая же у вас деревня, прекрасный городок и даже церковь имеется, не пропускаете службу-то, м? – он по-прежнему говорит открыто, размашисто и с улыбкой, но что-то в нём есть такое, чего нельзя объяснить словами. Он вызывает чувство внутреннего беспокойства, словно вглядываешься в темноту.

– Разумеется, как можно пренебрегать домом Господа. Меня зовут Лукаш, Лукаш Горак, но в силу возраста все называют меня мистер Лукаш, буду признателен, если и вы соблаговолите так ко мне обращаться, я постоянный гость здесь. И если возникнут вопросы, буду рад помочь.

– Очень любезно с Вашей стороны, майор Горячев. Матвей, если угодно. – Он окидывает взглядом всех присутствующих и останавливается на Томасе.

– Ваш сын? – обращается к Филиппу.

– Да.

– Как зовут?

– Томас.

Глава 4

Ферма Томаса и Филиппа стоит на вершине холма. Двухэтажный дом, возведённый наполовину из кирпича, наполовину из брёвен, был единственной постройкой в радиусе полутора километров. Рядом с домом гараж, больше походивший на сарай. В нём нет машины, он завален хламом, как это обычно бывает. Старая одежда, пружины железных кроватей, давно прогнившие доски, оставшиеся ещё со времен постройки, и надорванный мешок затвердевшего цемента.

Над крышей жилого дома возвышаются лопасти ветреного генератора. Издалека кажется, что это мельница, и здание превращается в сказочный домик. Благодаря своему расположению, лопасти всё время в движении.

Сразу за домом, с левой стороны, курятник с двумя десятками жителей. Сразу за ним, огороженный ржавой сеткой, вольер. Рядом стоит ещё один сарай, наполненный лопатами, граблями и прочим садовым инвентарём. Напротив находятся небольшие парники, высотой около метра. Стволы молодого орешника согнуты в дугу и вставлены в землю, образуя полукруг, а поверх натянута плёнка и прижата камнями и кирпичами. Сейчас они убраны, но летом Томасу и Филиппу удаётся выращивать, благодаря им, немного свежих овощей, даже в холодные годы.

Дорожка от бетонного крыльца, со стороны фермы, вымощена щебнем, идёт вдоль дома и поворачивает к захламленному сараю. Здесь щебень кончается, доски положены прямо на грязь, иначе взрослый может увязнуть по щиколотку, что говорить о ребёнке. Между сараями крольчатник. Семья Иер держит дюжину кроликов и несколько уток, но главным источником дохода остаются яблоки.

Яблони уходят на полкилометра вглубь холмов и заканчиваются на обрыве. Здесь множество сортов, десятки вкусов и сотни оттенков. Их августовская сладость в тёплые дни приманивала всех пчёл с округи, что нередко доставляло хлопоты и заставляло переносить сбор урожая. А осенью яблоневая роща превращается в удивительный золотой мир, наполненный светом даже в самые пасмурные дни.

Филипп выращивает яблоки для продажи, из них готовится яблочный дистиллят, ныне основной алкогольный напиток. Его потребляют как в чистом виде, так и ставят различные настойки. Как, например, в баре Дмитрия, сияющие на полках разноцветные бутылочки – всё это настойки. Здесь и пряная груша, и малина-шалфей, кофе-апельсин, «хреновуха», чёрная смородина, «лимончелло», настойка на бородинских сухариках, на сливе, рябине, сохранившейся с того года, и ещё пара десятков вкусов. Такое разнообразие не от гастрономических изысков, а из-за запрета на ввоз иностранных товаров. Как обычно это бывает, закон импортозамещения повернул не туда, немного не досмотрели, немного не докрутили, и вот уже под запретом виски, ром, текила. А всё, что было нашего производства, попадало под пропаганду иностранного образа жизни, пришлось сворачивать. Осталась водка, но производители быстро смекнули, что теперь это чуть ли не главная валюта в стране, и задрали цены так, что обычный человек мог позволить себе только воспоминания. Многие умерли в те года, за неимением средств для приобретения алкоголя, зависимые пили всё, где содержалась даже крошечная доля спирта: санитайзеры, стеклоочистители. Скупали дешёвые палёные духи, вообще не брезговали ничем. Большинство людей называло это естественным отбором и говорили, что так алкоголиков станет меньше, но те, кто поумнее, знали, что это лишь вопрос времени, и сухой закон, на протяжении всей истории, лишь подталкивал к открытиям и изобретательности. Пить меньше не прекращали.

Спустя пару лет у каждого третьего в доме стоял самодельный самогонный аппарат, а каждый пятый пытался на этом разжиться. Однако монополия на производство водки была у государства, а государство, точнее люди, стоящие за этим словом, очень не любят, когда их грабят. Ведь не приобрести у них, в понимании этих людей, значит украсть. И все многочисленные точки по созданию и продажи самогона стремительно закрывались, а их владельцы пополняли ряды врагов государства и пропадали в тюрьмах.

Лицензию по перегонке дистиллята выдавали только питейным заведениям. С прописанным количеством производимого алкоголя. Конечно, никто не следовал этим предписаниям, и если в городе за этим ещё как-то следили, то в местах по типу Киттлуорда всем было наплевать.

Самогон делали не только из яблок, зачастую использовали картофель, но тогда он получался слишком кислым. Настойки делали и на нём, но заведения его не использовали, хотя он и стоил дешевле, вкус сильно отличался. Этот вариант больше подходил для домашнего приготовления.

Томас вбегает по лестнице к входной двери, сразу за ней, на первом этаже, большая гостиная, совмещённая с кухней, в углу которой стоит обеденный стол, а посередине диван. Комната большая, светлая и просторная, она занимает почти весь первый этаж, не считая кабинета Филиппа, но там давно склад коробок и неразобранных вещей.

Томас поднимается по лестнице наверх, она ведёт в маленький коридор, справа находится его комната, прямо спальня отца, а слева ванная. Над коридором небольшая дверь на чердак с выкидной лестницей. Чердак так и не приведён в порядок, кроме опилок для утепления и досок там ничего нет. Тем не менее, временами Томас любит забираться туда. Ему нравится наблюдать за миром из маленьких окошек, что расположены с восточной и южной сторон. Благодаря им, на чердаке светло. Сидеть там совсем не страшно, напротив, это успокаивает и помогает размышлять.

В комнате Томаса, как и у многих мальчишек того времени, нет ничего особенного, кровать, письменный стол, шкаф с одеждой и полка с книгами. У окна стоит небольшой телевизор.

Телевизор, в обязательном порядке, должен находиться в каждом доме, хотя бы один. За этим строго следят, проверки проходят каждые несколько месяцев. Специальная комиссия из идейных и инициативных низших чинов местной администрации ходит с проверками по домам. Это, в первую очередь, отличный способ показать свою лояльность и преданность Ему и службе. Если выявляется неисправность или отсутствие, на первый раз выписывают штраф, а в дальнейшем могут и посадить. Каждый должен быть в курсе главных событий империи, иначе какой же ты патриот, ты враг народа, если тебе неинтересна жизнь твоей страны. А где ещё расскажут правду, как не на государственном телеканале. На покупку телевизора деньги не выделяются, но есть специальный кредит, под низкий процент. Особенно он пользуется популярностью у пенсионеров, – В такое тяжёлое время, в войну! Государство умудряется ещё и деньги людям давать, пусть и с возвратом, а где бы мы их ещё взяли?! Так и померли бы без хлеба, да без зрелищ. Спасибо Ему! Спасибо! – стрекочут они, подписывая кипы бумаг.

Глава 5

Петербург запомнился Томасу холодным и дождливым городом, но ярким и насыщенным. Хмурость свинцового неба и ледяного ветра, обжигающего лицо, компенсировала красота. Та красота, которой так мало, которая так редко появляется в наших сердцах, благодаря случайному взгляду; чувству столь неожиданному, что ухабистая дорога покажется равниной. Будь то архитектурное преступление или любовь маньяка; свежескошенная трава с утренней росой и кровью случайно задетого гнезда. Шепчущая, молящая и сладко хрустящая костьми каждого, кто готов взглянуть на его разводные мосты.

Филипп и Томас прибыли в начале одиннадцатого. Автобус высадил их рядом с метро «Девяткино», они спустились через подземный проход с отваливающейся штукатуркой и безногим, просящим милостыню. Правда, нет ни граффити, ни бычков.

Одеты они, как и каждый уважающий себя приезжий, с иголочки. Отец в темно-синем костюме с белой рубашкой и в чёрном пальто, а сын в чёрных брюках и чёрной водолазке с воротником. Синяя куртка и маленькие чёрные ботиночки смотрятся на нем, как игрушечные.

В вагоне всё пестрит рекламой. Продажа квартир в ипотеку, кредит на зимнюю куртку всего под шестнадцать процентов годовых. Свежие фрукты и овощи в рассрочку, без первоначального взноса. Но самая большая и яркая вывеска в центре вагона кричит: «Сохрани лицо – заплати налоги вовремя». Томас обернулся и сквозь окно в соседнем вагоне увидел такую же надпись в центре белыми буквами на синем фоне, но она гласит: «Хорошо живут там, где вовремя платят налоги».

Налоги стали целым искусством. Есть налог на выращивание фруктов и овощей, отдельный налог на птицу и отельный на крупнорогатый скот. Есть налог на «общее ведение хозяйства», он касается всех, кто имеет придомовую территорию, причём совершенно неважно, ферма или клумба с тремя георгинами. Отдельный налог на владение землёй и, конечно, прочие «стандартные налоги».

Налог на воду, например, платят все без исключения, ведь если кто-то берет воду из родника, то он не должен забывать, что родник, такая же часть природы империи, как и лес, а значит и вода в нём принадлежит государству и Ему.

«Государевы поля и больницы, заводы, границы и природа и её дары».

Филипп платит налог на «Ведение предпринимательской деятельности» и отдельный налог на «прибыль», ведь любая, даже самая малая продажа — это бизнес, а в столь тяжёлое военное время сокрытие любого дохода считается страшным преступлением и карается, в лучшем случае, тюрьмой.

Есть и другие налоги — на сборы грибов и ягод, заготовку леса и дров. Есть «обще-военные сборы», в форме добровольных пожертвований, конечно, но те, кто их не делает, попадает под «особый присмотр». А это первый и, собственно, последний пункт между свободой и заключением под стражу. Когда кому-то говорят, что теперь он под «особым присмотром», человек приходит домой и просто садится на тревожный чемоданчик, заранее собранный, в ожидании, когда за ним придут.

Ещё одним налогом, появившемся в начале войны, стал налог на «Чистый воздух». Его платят граждане, проживающие в экологически чистых районах, по мнению глав РОСКОМНАДЗОРА и Самого. По факту, его платят все, кто проживает в деревнях и вдали от границы империи. Даже жители городских окраин попадают под него, ведь в отличие от граждан, проживающих в центре, они дышат не выхлопными газами, а фабричными испарениями близ лесных массивов. Те же граждане, живущие возле метро «Девяткино», куда обычно прибывают Карельские рейсы, тоже обязаны его оплачивать.

Конечно, оплата всех этих налогов практически невозможна и оставляет людей без средств к существованию, но каждый ищет лазейку. Неочевидный выход из ситуации. Многие платят за это годами своей жизни, кто-то и вовсе отдаёт целую жизнь, ведь в условиях переполненности тюрем, проще сослаться на сопротивление при аресте, чем искать свободные нары и пустую клетку. В большинстве же случаев все знают о соседских грехах, но помалкивали. Если в основе системы лежат коррупция и кумовство, система никогда не будет идеальной. Больше того, она учит красть и находить брешь в социально-значимых для общества институтах, ломая их и отодвигая на сотни лет назад. А когда полицейский произвол и насилие начинает защищать коррупцию, да ещё и путём ограничения развития искусства, загоняя его в рамки – цивилизация обречена на гибель.

Отдельной темой для всеобщего обсуждения остаётся не только обилие налогов, их форм и размеров, но и оплата. Если «стандартные счета» можно погасить онлайн, то, например, налог на «Ведение предпринимательской деятельности», как и многие другие, всегда требует личного присутствия.

На выходе из метро Томас столкнулся с девушкой необычного вида, её красные растрёпанные волосы привлекли его внимание, рисунок над бровью напоминает скалу или обрыв, а темные синие губы, в цвет её пальто, что-то шепчут, не издавая ни звука. По нахмуренным бровям и быстрому шагу, Томас определил, что она явно чем-то недовольна, а может и просто торопится, опаздывает.

В центре все люди выглядят примерно так же, разноцветные волосы, пирсинг, татуировки, яркая несуразная обувь, длинные разноцветные носки. Каждый из них настолько уникален, что ничем не отличается.

Вверх по улице стоит небольшая группа людей, около тридцати человек, а вокруг них около пятидесяти полицейских и людей в военной форме.

– Зачем люди зашли в загон? – спросил Томас у Филиппа.

– Это называется митинг, сынок.

– А что такое митинг?

– Когда людям что-то не нравится из того, что делает Сам или его окружение, они просят у него разрешение на то, чтобы высказать своё недовольство. И если он разрешает, то они выходят на улицу и говорят об этом. Взгляни на плакаты. Сейчас они недовольны налогом на «Чистый воздух».