Тот, кого я дождалась. Новая жизнь.

Утро Самхейна

      … Все утро я стерегла Мстивоя пуще глазу, не отходила от его постели ни на шаг. Все боялась, не выдюжит…

      Устроили его в горнице в нашей избе на широкой лавке, утешили раны повязками. Ярун не отходил от меня, все искал, чем подсобить.

      Я принесла все лучшие меховые одеяла, что были у нас в избе, укутала вождя, стараясь устроить поудобнее. Нацедила свежего медового отвара в чистую чашку, напоила его. Пригодились травы, что сушила загодя. Мстивой вытерпел все молча, без единого стона, как подобает вождю. И поник без сил на пушистый мех, смежил веки, забылся целительным сном, задышал мерно…

      Мое надсаженное бешеным бегом и лютым холодом тело требовало покоя, стонало и жаловалось, слабея, но я упрямо гнала прочь усталость, боялась хоть на миг задремать. Глубоко во мне еще хоронился страх — а вдруг что приключится с ним, а я не успею, не обороню. Не прощу себе вовек!.. Но плоть взяла-таки свое. Меня сморило. Я забылась чутким рваным сном, прикорнув рядом с его постелью, сидя на дощатом полу на теплой меховой шкуре; опустила отяжелевшую голову на руки, поближе к Мстивою. Мои пальцы касались его тяжелой неподвижной руки и гляделись по-девичьи тонкими рядом с его большой ладонью. Неужто мой теперь навек, солнце светлое, сокол яростный?.. вопрошало что-то во мне и счастливо и неверяще, и я уплывала в приятное забытье… Рука Мстивоя по временам оживала, вздрагивали пальцы, будто искали. Я тут же вскидывалась и шептала, гладя его руку в ответ и успокаивая:

— Ты отдохни, отдохни еще…

Губы силились вымолвить:

 — Тут я, тут, век подле тебя буду… — но язык не поворачивался, как немел во рту… И я лишь смотрела на него, спящего, дивясь и еще не веря вполне своему счастью. Кто-то другой во мне сомневался — неужто вьяве? Не во сне ли привиделось…

      Так проспала я, не знаю, долго ли. Проснулась от того, что гладили меня по щеке неловкие пальцы. Подняла еще сонную голову… Мстивой смотрел на меня. Смотрел снова теми самыми глазами, которые мне снились… Сон слетел с меня мигом.

— Умаялась совсем… Девка глупая, —вымолвил он тихо, и в глазах светилась такая нежность, что сердце мое защемило в груди.

      Подступили слезы, враз стало горячо щекам. Горло сдавило. Я крепилась, чтоб не разреветься… Захотелось упасть ему в ноги, обнять изо всей мочи да так и лежать… Сердце гулко ухнуло в груди — помнит! Не приблазнилось мне, наяву все было!.. А я-то, глупая, страшилась — а ну как в бреду смертном то молвил, а сейчас и не вспомнит… Как в глаза взгляну?..

       Губы его силились улыбнуться, но мешала запекшаяся рана на щеке, и улыбка вышла плохо. Я, робея, поднялась, присела к нему на лавку, так и не находя слов. Он продолжал, медленно, останавливаясь и отдыхая после каждого слова:

— Косу-то… зачем смахнула?.. и поцелуя бы достало…когда еще отрастет…

      Я смотрела на него и молчала. Как всегда, нужные слова не шли на язык.

— Что притихла?.. отмолви… Зимушка, —выдохнул он.

      Ждал моего слова, глаз не отводил.

       Я, не умея высказать всего, что переполняло сердце, осторожно взяла его тяжелую руку и приложила ладонью к своей щеке, закрыла глаза.

— Ждала я тебя, крепко ждала… Что ж так долго не шел?.. — вымолвила я наконец едва слышно непослушными губами и прижалась щекой крепче к его жесткой ладони. Пальцы дрогнули, слабо потянули меня вперед.

— Поцеловала бы… — едва слышно выдохнул он.

      Я приподнялась, нагнулась ближе. Осторожно, чтобы ненароком не потревожить ран. Коснулась запекшихся губ, замерла… Его губы дрогнули в ответной ласке, приоткрылись.

— Зиии-му-шка… — прошептал он ласково, будто заново примериваясь к моему имени.

      Пальцы медленно шевелились, гладили выбившиеся из-под платка короткие прядки волос.

      Как в избу пришли, я первым делом платком голову покрыла. Девке незамужней остриженную голову непокрытой казать — сором. Я ж теперь, диво сказать — просватанная,считай… Сама ему обещалась… Кмети, я знала, ни о чем меня спрашивать не будут. И так все уж поняли, поди… Косищу-то мою в руке у Мстивоя приметили. Небось, скумекали уже, что меж нами совершилось. Как тут не понять… Глядели на меня побратимы с молчаливой благодарностью, а иные и с восхищением.

      Я косу прибрала с глаз, перевязала шнурком да вождю под подушку пристроила. Пусть сила моя женская помогает ему быстрее хворь прогнать.

      Снова с трудом разомкнулись уста:

— Поднимусь… Кику жемчужную тебе справлю, как обещал… Носить-то станешь, воительница?..

      Будто и впрямь сомневался — а ну как не захочу?..

— Стану, воевода, — отозвалась я глухо, пряча глаза.

— Какой я… тебе теперь… воевода? По имени зови… Али запамятовала… с устатку? — Я краешком глаза глянула — варяг шутливо-грозно сдвинул густые брови, будто осерчал, а глаза и уголок рта улыбались.

— Не запамятовала… Бренн, — прошептала я, волнуясь и все еще пряча глаза, первый раз произнося вслух его настоящее имя.

      Бренн…

      Тот, кого я всегда ждала, и буду ждать, пока бьется сердце в груди.

      Я погладила его по щеке:

— Ты поспи, отдохни еще… Я тут рядом буду, только позови.

      Он слабо улыбнулся в ответ. Непослушными пальцами — рука обмороженная распухла и плохо слушалась — взял мою руку и медленно потянул, прижал к губам… Устало закрыл глаза и затих, провалился в дремоту. Я смахнула выступившие слезы и еще долго смотрела на него, погрузившись в свои мысли…

       Прилечь бы рядом хоть на мало, закрыть глаза в сладкой истоме, забыться дремой хоть ненадолго… Ишь, бесстыжая! все-то о себе думаешь, потом еще намилуешься, успеется! — строго одернул меня кто-то другой, вознегодовав и испугавшись мысли. А внутри что-то сладко сжималось и холодело, и ухало сердце…

      Хоть и мало женского осталось во мне за год служения кметем, закалилось пуще прежнего не по-девичьи крепкое тело, а исконное нутро все же не обманешь… Вот же дурища, о чем думать взялась не к месту! — осердилась я на себя, чувствуя, как заливает щеки горячая краска. А ну-ка! — встряхнула я головой и поднялась, потянулась, разминая затекшее тело.

Тревога

       Посовещались с Плотицей, и порешили - останемся на постой у нас на несколько дней. След обождать, пока не утихнет грозное Нево.

      Плотица хмурился и что-то недовольно ворчал в сивые усы. Я знала — он хотел скорее везти воеводу в крепость, под неусыпную заботу мудрого Хагена, уж он-то сумеет выходить вождя… Но кому, как не ему, лучше всех было ведомо, как опасно сейчас было выходить в неспокойное море, подвергать раненого вождя такой опасности. То все разумели без слов. Воеводе нужен был покой и уход, отогревать да отпаивать в избяном тепле, лишний раз раны не бередить.

      Сведать бы, не осталось ли новогородских в округе…

       Пока я хлопотала в избе, ухаживала за воеводой, кмети снарядили небольшой отряд с Яруном во главе. Лучше проводника не сыскать! Пошли на вороп, прочесать окрестные леса да убедиться, не затевают ли какого худа новогородцы, коли живы еще. Еще несколько отправились в лес за Гренделем. Негоже было бросать его там на поругание дикому зверю, вождь не простит. Следовало похоронить по честному обычаю, как подобает доблестному воину.

      Сторожить избы вызвался Блуд да двое бывалых вагиров. И Плотица остался с нами. Похаживал беспокойно за тыном, поскрипывая деревянной ногой, зорко поглядывал на протоку да соседние холмы. Нехороший день Самхейн… Пока не минует, всякой беды ожидать можно. По временам заглядывал в избу, справлялся о вожде. Он втайне побаивался, как и все, не случилось бы с ним еще какого худа. Да что таить, я и сама гнала липкий страх, хотелось верить — миновало худшее… Крепко молилась грозному Перуну о помощи и защите. Кому, как не ему, охранить воеводу!.. Мое громовое колесо покоилось на груди у вождя, и я отчаянно верила — не оставит милостью грозный Бог, не попустит!..

      Я хлопотала по дому. Хвалиться не буду, сноровки мне было не занимать. Даже мать признавала — кашеварить я умела знатно, мою стряпню дома никогда не хаяли. Ребята в походе знай нахваливали, не скупились на добрые слова.

      Смутно подумалось — все же подустала я мечом махать да с копьем скакать!.. Ныне была я на своем месте, и как-то ино, не как раньше… А все он… Лишь бы сдюжил!.. Сердце замирало, сжималось и в животе холодело от страха. Я встряхивала головой, гоня навязчивые мысли. После буду думать да размысливать обо всем… Сейчас недосуг. Выходить его — первее нет заботы!..

      Я затворила квашню. К завтрему хлебушка свежего испеку. Наготовила вдоволь целебного пахучего отвару — отпаивать воеводу. Пузатые горшки стояли рядком, весело глядели румяными боками. А я все поглядывала на него, спящего, да прислушивалась, дышит ли?.. Тревожилась. Что говорить! Мне б сидеть подле него да не отходить, за руку держать… Все б ему полегче было… Но, кроме меня, некому покамест было хозяйничать. Вот я и разрывалась, торопилась скорей покончить со стряпней. А еще сверлила меня неотступная мысль — отогреется Мстивой, а ну как пойдет отмирать обмороженная плоть?.. Такое бывает, если человек остается долго неподвижным на морозе. Мать Яруна как-то рассказывала нам об одном найденном в лесу охотнике, чуть не насмерть замерзшем и лишившемся начисто пальцев ног. Я старалась не думать об этом, но страх полз по спине противной липкой волной. Ой скорей бы возвращался Ярун с кметями! Я не могла дождаться, чтобы поговорить с ним да совета спросить.

      Пока томились щи да каша в печи, я кликнула Блуда — посидеть с воеводой. Яруна не было видно, и я, снедаемая беспокойством, вовсе взметалась. Решилась бежать к дедушке на курган, совета просить да помощи. Не было рядом мудрого Хагена, не к кому было обратиться за советом. Дедушка любимый, я верила, мог мне помочь. Я знала многие травы и умела их парить. Ведала, как лечить разные недуги — дедушка научил сызмальства. Но таких ран, как у воеводы, не видала еще, и боялась, как бы злая хворь его не взяла.

      Лыжи послушно несли меня по снегу. Долетела вмиг, упала на колени прямо в пышный сугроб, поклонилась земно:

 — Дедушка любимый, здравствуй! Помоги, родимый, научи внучку, подскажи! — Припала к земле, распласталась прямо в снегу, обнимая дедову могилу… Закрыла глаза, замерла, слушая сердцем… И помстилось — впрямь ответил дедушка, шепнул — бегите за матерью Яруна, она поможет… Я подумала — и как сама не догадалась? Верно, она-то знала от бабок, как лечить обмороженных…

      Я полежала еще немного, обнимая мерзлую землю. Мысленно поблагодарила любимого дедушку и заторопилась назад. Поклонилась земно еще раз:

— Прости, дедушко… Пора мне! — и бегом бросилась домой.

      Блуд сидел подле вождя и хмурился. Завидев меня, зашептал:

— Лихо ломит воеводу, сестрица… отходит от мороза.

      Я наклонилась, внимательно посмотрела на Мстивоя, прислушалась. Он был в забытьи, и дышал уже не так ровно. Мое чуткое ухо уловило, как воздух с трудом входил и выходил из груди. Я положила руку ему на лоб, потрогала кончики пальцев. Лицо, руки и грудь снова были теплые. Руки вождя теперь лежали совсем недвижимо. Вернувшаяся кровь прилила и они опухли еще больше. Я откинула одеяла, осторожно потрогала ноги. Ступни тоже начали распухать, того гляди поползет выше… Нужно было спешить. Ох, да где же Ярун и кмети?.. Еще немного, и я сама побегу за матерью Яруна!

Другими глазами

       Блуд успокаивал меня, как мог. Потом он говорил — на меня жалко было смотреть, так взметалась. Конечно, он не пустил меня никуда. Нашел в клети, куда я выбежала, чтоб воевода не слышал. Меня трясло, я давилась слезами и не могла ничего с собой поделать. Слезы душили меня. Я крепилась изо всех сил, кусала рукав, чтобы не рыдать в голос. Побратим обнял меня и стал гладить по голове, успокаивая. Он говорил мне, что все будет хорошо, воевода выздоровеет и станет крепче прежнего, мы его выходим… Я всхлипывала ему в плечо и никак не могла унять дрожь.

      Новогородец вздохнул, покачал головой и тихо спросил:

— Любишь его?

      Я закивала, и утихшие было рыдания сотрясли меня с новой силой. Насилу совладала. Наконец я подняла зареванное лицо,  выдавила улыбку:

— Спасибо, братец…

      Он обнял меня и шепнул в самое ухо:

— А ведь я давно понял, что воевода тебя полюбил!

      Я удивилась. Вскинула глаза испытующе. Конечно, рысеглазый Блуд видел многое из того, что другим кметям незаметно было, но тут?..

      Я спросила:

— Откуда ж знал?

      Он усмехнулся, погладил меня по щеке и тихо сказал:

— Да знал уж… Видала бы ты его глаза, когда вы с Хауком прощались. С такой лютой волчьей тоской глядел… Как на любимую, что другому навек отдана. Это ты, дуреха несмысленная, под носом не разглядела… Он же давно сам не свой. Нарочитое безразличие напоказ… А сам, как ястреб, тебя высматривал, берег самолично, не обидел бы кто! Чего ему стоило тогда на лодье, когда тебя стрелой новогородской ранило, не схватить тебя в охапку да в трюме не запереть!.. Он один и ведает. А с ножом в походе придумал, нарочно забыл на острове — тебя, глупую, сберечь надеялся!..

      Вон оно как… Значит, и впрямь нужны были другие глаза, чтобы увидеть… Душа моя бессловесная то чуяла, силилась подать мне знак. Не зря мне снились те сны. Не зря так отчаянно жалела я Злую Березу!.. Ведь это он был… Он. Во сне гибельном томился, из которого нет избавления… И чудище –коряга, насквозь обугленное, у озерца лесного, что к черемухе молоденькой тянулось… Не зря гнало меня предчувствие, как на пожар — успеть. Будто знак какой подать ему торопилась — потерпи еще, здесь я… Чуяла душа, силилась выразить, подсказать мне… Вот и сбылось. Не пропало вотще. Я к нему успела. Мои слезы высохли, я притихла возле побратима, задумавшись.

      Во дворе послышался шум. Никак вернулись! Я подхватилась и выскочила из избы — скорей с Яруном увидеться, скорей за матерью его послать!..

       Кмети на крыльце обметали снег с сапог, но Яруна среди них не было. Оказалось, он свернул на полдороге прямиком домой. Я подивилась — как услышал мои мысли через расстояние! За матерью побежал, чтоб скорей к воеводе привести.

      Вот что значит побратим! Я улыбнулась и в груди стало тепло.

      Прежде обеда все собрались в горнице у воеводы. Поведали о том, что не нашли новогородцев в округе, знать, успели отбежать далеко. Но не все — были и те, что топей не миновали. Тех самых, коварных, что в моховых болотах. По следам оставленным понял мой побратим, где им суждено было сгинуть.

      Мстивой слушал молча, устало прикрыв глаза. Милонега — Гренделя помянули, похороним мол с честью. Добро, кивнул воевода. Ему было трудно разговаривать.

      Отобедали. Кмети присаживались за стол по очереди. Наш стол был не чета дружинному, и вполовину не такой длинный, как в Нета-Дуне, враз не более десяти человек умещалось.

      Воеводе я сготовила жидкого киселя и скормила с ложечки. Он похлебал едва и больше не стал — мучила жажда. Я вдоволь напоила его целебным отваром, устроила поудобнее, и он снова забылся неверным сном.

      Ребята разошлись — кто отсыпаться по избам, кто сменить стражу. Несколько остались с нами в избе.

      Мать Яруна пришла на лыжах вместе с сыном уже в сумерках. Обрадовалась мне, что родной, обняла крепко, расцеловала. Поспешили в избу. Она знала от сына все, что случилось. Осмотрев вождя хорошенько, она успокоила меня — обойдется все, опухоль спадет, потом пойдут волдыри, кожа может сойти… Род его сохрани, на том и заживет. Я выдохнула. Я так боялась услышать, что грозит ему что похуже. Мать сказала, надобно повязки менять почаще, окроплять почаще отваром целебным. Глядишь, и зарастут, затянутся вскоре раны. Научила меня поить его обильно настоем калины с травами на меду, чтоб силы прибывали. И между тем все дивилась, какой силой невиданной обладал Мстивой, что с того света его достала. Я чувствовала, что краснею. Мне думалось — не та ли это сила, перевязанная шнурком, лежала у него под подушкой?.. А я-то все пеняла на нее, надоедную. Не знала, какую еще службу сослужит мне моя косища. Я ведь его, считай, за косу свою вытянула с того света, на волосок обогнала судьбу…

      Мать Яруна велела мне принести два кочана капусты и поставила согреться воды. Мы разобрали хрусткие листы и обдали их крутым кипятком, срезали кочерыжки. Теперь этими листами надобно было обернуть руки и ноги да прибинтовать получше. То был проверенный способ лечить обморожения, баяла мать Яруна.

      Мстивой дался себя бинтовать без звука. Управились споро. У меня сердце заходилось от вида страшных ран. Он терпел молча, лишь желваки на скулах вздувались сильней, когда особенно бередили. Наконец мы кончили. Устроили его поудобней, чтоб не так уставал лежмя лежать. Я умыла ему лицо, шею и грудь свежей водицей, обтерла чистым полотенцем. Он изловчился поцеловать мне пальцы. Горячая краска немедленно хлынула к моим щекам. Он блеснул глазами из-под полуприкрытых век, улыбнулся мне уголком рта. Выдохнул устало, смежил веки и провалился в сон… Теперь до утра не тревожить его.

      Я проводила мать Яруна. Звала добрую женщину остаться, да она не захотела. Дома малые остались, ждут. Вот и заспешила обратно, до ночи как раз поспеть. Я сговорилась с Яруном — переночует у себя и поутру раненько вернется. Очень не хотел побратим оставлять воеводу, да как мать одну отпустишь?.. На том и порешили.

* * *
      Я уже устраивалась на полу рядом с воеводой на ночлег, когда он очнулся и позвал меня. Его мучила жажда. Я села рядом, напоила вдоволь отваром целебным, поддерживая его голову. Забинтованные руки смирно лежали поверх одеяла. Я поднялась было, и вдруг услышала тихое:

— Зимушка… Постой. Сядь…

      Я опустилась обратно на лавку. Посмотрела на Мстивоя. Забинтованная рука дернулась и осталась лежать поверх одеяла.

      Я отчего-то снова робела. Его губы шевельнулись:

— Наклонись…

      Сердце толкнулось гулко в груди, щекам снова стало горячо. Я послушно наклонилась ближе к нему. Варяг прошептал одними губами:

— Ляг… подле.

      Кровь бросилась мне в лицо. Я открыла рот, хотела возразить — мол, неможно, потревожу раны, толкну ненароком… Встретилась глазами с его… Слова замерли.

      Как во сне, забыв, кажется, дышать, я осторожно забралась на лавку и устроилась боком рядом с ним. Лавка была просторная, но мне казалось, я занимаю ужасно много места. Я положила под голову согнутую в локте руку, выдохнула… И вдруг увидела его лицо совсем рядом. Он повернул голову и смотрел на меня. Глаза светлые, словно обведенные угольком… Дыхание перехватило и я замерла. Помстилось, они почти светились в тусклом отблеске света. Он смотрел на меня какое-то мгновение и вдруг неожиданно усмехнулся.

— Напугал тебя… глядишь, как на волка. Не кусаюсь, чай…

      Я смутилась, опустила глаза. Наверно, даже в сумраке полутемной горницы было заметно, как я покраснела. Спроси меня — и чего боишься, девка глупая?.. Ответа разумного не получишь. Он понял — все было написано у меня на лице.

       Вымолвил тихо:

— Дай хоть надышаться тобой, коль обнять не могу…

— Я не боюсь… самую малость разве, — прошептала я.

      Я наклонила голову… Его плечо было совсем близко. Помедлила миг и уткнулась в него лбом, прижалась щекой… Затихла. Он коснулся губами моей макушки, прижался и тоже притих…

      Я лежала, закрыв глаза, оглушенная… Беспредельное счастье заливало меня теплой волной с головы до пят. Мысли рассеянно бродили в голове. Вот занятно — разве думала я прежде, что так заробею перед Ним… Куда там! Вспомнить смех. Всерьез верила — с первого взгляда его угадаю. Воистину — девка глупая! Тысячу раз он был прав. А я обижалась еще — не похвалит, мол, доброго слова не скажет… А что тошно ему на меня глядеть, то дуре-то невдомек… Да разве могла я представить, что Тот, кого я всегда жду, это воевода и есть!.. Ему на меня как на девку глянуть — о таком и близко не помышляла.

       Я слишком привыкла к тому, что грозный вождь не то что не говорил со мной, не смотрел лишний раз… Обвыклась считать себя пустым местом. Девкой никчемной, худой поганкой перед белым грибом… А тут — очи эти совсем близко… Уж такие они были, глаза эти… Я себя забывала, тонула в них, размягчалась, как податливый воск от жаркого пламени… Как же я раньше не замечала их? И осенила догадка — поди, нарочно не смотрел, чтоб не смущать зазря… Боялся, выдадут глаза. Ведь если б глянул на меня раньше вот так хоть один-единственный раз, вмиг все поняла бы… Он это знал, мудрый, и берег меня. Все печалить не хотел… Он же умирать собирался. Уже похоронил себя. Я вспомнила тот его разговор с Хагеном у озера, что подслушала невзначай… Теперь я понимала, что он тогда уже не мыслил себя живым, и берег меня, девку глупую. Пусть идет, за кого пожелает… Отцовой памяти на коленки не заберешься… Какое все-таки это было странное чувство — он был по-прежнему тем же воеводой, которого я всегда знала. И все же теперь он был для меня другой… Даже в лице его что-то неуловимо изменилось.

      Может, потому, что теперь он не прятал от меня своих колдовских глаз?..

       Воевода вздохнул. Наверно, тоже вспоминал что…

      Я подняла голову, встретила его глаза… И снова задохнулась, горло перехватило. Побежали по щекам две горячие дорожки. Да что ж я реву-то без конца… Я трудно сглотнула. Голова шла кругом.

      Я прошептала, волнуясь:

— Ждала я тебя, крепко ждала…

      И умолкла. Потому что заговорили его губы… Без слов рассказывая, как давно, без памяти и без меры любил меня этот суровый воин.

      Надо ли говорить, что утром рано проснувшиеся кмети нашли меня на лавке подле Мстивоя. Я спала у него на плече и улыбалась во сне…

Встреча

… Я радовалась и почему-то страшилась предстоящей встречи с родней, а уж о возвращении в Нета-Дун думала с замиранием сердца. Конечно, я не боялась Голубы и ее отца, мне теперь под крылом у воеводы чего бояться! Но сердчишко девичье все равно замирало, как представляла себе, как обнимет воевода за плечи на глазах у всех да скажет во всеуслышание — вот жена моя, Зима Желановна, любите да жалуйте… ой ведь покраснею до корней волос, онемею совсем, в камень бессловесный превращусь! То-то обрадуются добрый Хаген да милая Велета, и дружина вся… Шутка ли молвить — из глупой девки да в жены к самому воеводе! А Голуба…жаль девку, да что ж поделать. Ничего, поплачет, да и утешится вскоре. Глядишь, с тем же Некрасом. Старейшина Третьяк, конечно, обозлится поначалу, радешенек не будет, ну да невелика беда, позлится да перестанет…против воеводы куда ему потягать!

      Я думала, как встречу мать с сестренками, дядьку, братьев…волновалась, глупая, а чего волновалась? О чем? для нашего рода то счастье неслыханное, диво невиданное — породниться с самим воеводой, с родом древним, славным великой воинской славой! Знамо дело, зауважают теперь меня да гордиться станут. То-то мать возрадуется, что дочка строптивая, дитятко непутевое, замуж пойдет, да не за кого-нибудь, за самого воеводу грозного! Откуда ж счастье такое привалило! А дядька Ждан, того и гляди, возгордится еще да орлом ходить станет, свысока на родичей да соседушек поглядывать, будто его в том заслуга. Смех, да и только, а я знала, что так и будет! Я улыбнулась. Сейчас я была готова расцеловать дядьку за то, что тогда он вытолкал меня за ворота. А что, если размыслить, и впрямь- не смалодушничай стрый –батюшка тогда, не выдай меня на расправу варягу немилостивому, как я тогда думала, ничего бы и не было…

      Я услыхала голоса и шум во дворе. Приехали!.. Я кивнула поднявшемуся с лавки Блуду и поспешила из избы, осторожно притворив дверь, чтоб не хлопнула. Как раз поспела увидеть, как дядька заводил в ворота нашего ручного лося, запряженного в сани, а в санях сидели мать с сестренками и дядькины жены. Младшие сестренки, завидев меня, первыми соскочили с саней и бросились ко мне через двор, звонко крича наперебой:

— Зимушка наша! Зимушка вернулась!

      Они подбежали ко мне и я подхватила обеих на руки, закружила…сестренки крепко обнимали меня за шею, ох вы луковки мои!.. выросли-то как! Следом спешила мать, за ней замешкавшаяся третья моя сестренка, ой, невеста какая подросла!

      Мать охала и причитала:

— Дитятко! Дитятко родимое, вернулась!..

      Матушка милая, тепло толкнулось в груди.

      Я спустила младшеньких на землю и обняла запыхавшуюся мать. Средняя сестричка с разбегу обняла меня крепко за пояс. Мать плакала, прижимаясь ко мне и целуя меня куда придется, у меня тоже выступили слезы и я крепко обняла ее.

— Вот радость-то! Дай хоть поглядеть на тебя, исхудала-то как, доченька!.. — Мать держала мое лицо в руках, глядела на меня и я видела, как она постарела за этот год, видно, не раз плакала о дочке сгинувшей беспутной… Сестренки держались за меня и тоже всхлипывали, одна другой громче.

       Вдруг мать увидела платок у меня на голове и умолкла на полуслове, ахнула и застыла, пораженная недоброй мыслью, вскинула ладони к щекам — поняла, что не хватало косищи моей, и испугалась.

— Доченька, да что же это… Ой горе-то… обесчестил кто тебя?! Ой чуяло мое сердце, куда тебя отпускала…- Мать начала всхлипывать, заламывая руки. Сестренки отступили назад и испуганно затихли, смотрели снизу вверх широко раскрытыми глазами. Подошел дядька и, нахмурившись, молча недовольно глянул на меня. Я будто услышала его мысли: « Ишь, беспутная, род бесчестить пошто вернулась?!»

      Мне хотелось смеяться в голос. Улыбка уже неудержимо тянула вверх уголки рта, и я помедлила миг, прежде чем отмолвить. Некстати подумалось- дома меня раньше редко видели улыбающейся… Да.

      Мать непонимающе и растерянно смотрела на меня, а дядька на мою улыбку еще пуще сдвинул брови. Подоспели дядькины жены и хотели было кинуться ко мне обнимать, да почуяли что-то и осеклись, застыли на месте.

— Не плачь, матушка…не бесчестила я рода нашего. И ты, стрый-батюшка, не серчай.

      Я поклонилась им в пояс. Подняла голову, выпрямилась, спокойно обвела глазами их всех — и испуганную мать, и нахмуренного дядьку, и притихших сестренок, и дядьких жен, застывших нерешительно, и вымолвила:

— Обещалась я… Мужу знатному, рода славного, воинского.

      Потом повернулась и сказала, обращаясь к дядьке:

— Помнишь ли воеводу Мстивоя Ломаного, кого ты мне стрелой велел привечать?..

      Дядька нахмурился еще сильнее. Конечно, он помнил воеводу. Такого не вдруг забудешь!..

      Мать перестала всхлипывать и так и замерла с прижатыми у щек ладонями. Я улыбнулась ей ласково, взяла успокаивающе за плечи, заглянула в лицо.

— Матушка… Помнишь ли воеводу варяжского, что гостил у нас с дружиной? Вот тут у ворот молоком его угощала…

      Мать медленно кивнула, все еще не понимая. Я вздохнула и улыбнулась, уже не таясь.

— У него коса моя. Ему обещалась.

      Мать все еще смотрела на меня, не понимая, не веря своим ушам. Дядька крутил ус и недоверчиво хмурился, чего еще придумала… жены дядькины шушукались у него за спиной.

      Я повторила громко и раздельно:

— Обещалась я воеводе Мстивою Ломаному.

      Мать ахнула — дошло наконец. Всплеснула руками, все еще не веря… Кинулась снова меня обнимать и целовать, причитая:

— Да как же это, доченька… Счастье-то какое! … ох ты моя умница-разумница! Да как же ты…

      Дядька, до поры молчавший, крякнул недоверчиво, расправил усы, кашлянул. Он перестал хмуриться и глядел почти растерянно. Я улыбнулась.

      Я застала его врасплох такой новостью. Он знал наверняка, что шутить так я бы не стала, но уж больно дивно было от меня такие речи слышать!.. Таким растерянным и удивленным я еще никогда его не видела.

      Мне было и смешно, и радостно смотреть на их ошеломленные лица, видно было, как постепенно доходило до них осознание. Я была готова расцеловать дядьку, меня распирало от счастья и хотелось всех их обнять и закружить по двору…

      Наконец, дядька справился со смущением и буркнул:

— Ну, девка…шустра! — он почти улыбался.

      И тут все ожили, засуетились. Меня окружили дядькины жены, загомонили все разом… Много рук обнимали меня, гладили по лицу, по голове, все наперебой целовали меня, ахали и радостно причитали…

      Сзади негромко хлопнула дверь — на шум вышел Блуд, посмотреть, все ли в порядке.

      Я оглянулась — он кивнул и улыбнулся. Тоже радовался за меня, поди.

Я высвободилась из чьих-то обьятий и позвала мать:

— Матушка!.. ранен воевода тяжко… в избе нашей лежит. Ходить за ним надо, когда еще поднимется…

      И заторопилась в избу, а ну как звал меня, пока я тут лясы точу?..

      Вождь не проснулся от шума. Грудь поднималась и опадала ровно. Я легко провела ладонью по лбу — лоб его был горячим… Жар поднимался в теле воеводы.

      За спиной послышался шорох и взволнованный шепот матери. Она тихо охнула, зажала рот рукой, увидев Мстивоя… Видно, узнала варяга да перепугалась запоздало. Любопытные сестренки выглядывали из-за материной юбки, смекнули тоже, что к чему! Шушукались и толкали друг друга, сверкали глазенками…

Дома

      Мы сидели и не могли наговориться с матерью. Она не раз и не два винилась передо мной, что отпустила тогда, не удержала… принималась плакать снова, я успокаивала ее, обнимая за плечи и баюкая. Сердце-то материнское болело обо мне все время… как ни ругай, а рожоное детище! сколько ночей проплакала о дитятке беспутном, где сгинуло, какую долю лихую мыкало…Сестренки тихонько сидели с нами рядышком и тоже жались ко мне, слушали и заглядывали в лицо робко и радостно, сестрица старшая вернулась!..

      Я рассказывала про нашу жизнь в Нета-Дуне, про то, как в отроках ходила, про доброго Хагена, про посвящение…про поход и ранение не стала говорить, зачем мать пугать… она слушала и знай себе охала, качала головой. Сестренки сидели, затаив дыхание, будто баснь страшную баяла им. Диковинные то были для простых людей рассказы…

      Я узнала, что тогда, после моего ухода, мать собрала с полу оставленное мной приданое, что я безжалостно выкинула из сундука, бережно расправила да сложила обратно, давясь слезами и горем...и – диво! – обычно боязливая перед дядькой мать запретила его трогать, не дала Белене и самому дядьке, воспротивилась, хоть режь!.. дядька плюнул да отстал, что с дуры бабы возьмешь… И ведь надеялась вопреки всему материнским сердцем , а ну как дитятко неразумное одумается, воротится, а там, глядишь, и повелитель Род смилуется да и пошлет мужа какого ни на есть... Она продолжала надеяться, хоть надеяться было уже не на что. Вот ведь сердце материнское! Все заботилась обо мне, как умела. Без приданого куда ж, негоже замуж идти, срам один! ..

      Я была рада и благодарна матери. Я не держала зла. Сундучок мой с приданым стоял передо мной, приветливо откинув крышку и приглашая заглянуть, и мне казалось, он тоже был рад мне. Я погладила узорные бока, вот и довелось свидеться , сказала я ему, глядишь, и пригодишься мне еще! ... я заново перебирала содержимое, тканое, вязаное, шитое ...

      Мы сидели рядком с матерью на лавке, мать обнимала меня за плечи и шептала на ухо, все расспрашивала про воеводу… а я цвела жгучим румянцем, прятала глаза и улыбалась застенчиво, совсем по-девичьи… а ведь кажется, и не умела никогда так... а вот поди ж ты. Из кметя в девку снова превратилась. Чудеса… Мне было чудно и боязно думать о будущем, будто я боялась спугнуть что-то, едва поблазнившееся вьяви и манившее меня из теперь уже близкого далека, только руку протяни. Я стояла на пороге совсем новой жизни, в которой я больше не буду одна…всю-то жизнь я будто блуждала в диком лесу, а теперь попала домой...эта мысль заставляла меня волноваться, кровь снова приливала к щекам, сердце гулко ухало в груди и опять замирало и сладко сжималось что-то глубоко внутри. Смущение бороло меня, я будто стеснялась сама перед собой думать об этом, я была как оглушенная от всего, что произошло между нами... Я дождалась Его. Вот счастье-то…заходилось сердчишко, и хотелось не то лететь куда-то на нежных крыльях, не то вскочить и бежать…

      Бренн…Когда-то ужас сыпал муравьями за ворот при звуке этого имени! А вот теперь ласкают его губы, милей всякой музыки стало… Я пробовала его на вкус, примеряясь и так и эдак... и все дивилась, да не сплю ли?.. вот чудно!

      Я сама себе усмехнулась. Ой, девка… Да не повредилась ли рассудком от счастья такого?.. А что, было от чего и повредиться! Шутка ли...У меня голова шла кругом от всего, что мы пережили за эти несколько дней. Сердце-то мое сразу приняло его, узнало, как он себя оказал… Но до моего ошеломленного рассудка еще не доходила вся полнота этого осознания , мой умишко силился и все не мог охватить свалившегося на меня счастья, и боялся думать о будущем, загадывать... как будто что-то могло вдруг измениться, было еще непрочно, и говорить об этом вслух нужно было сторожко, чтоб не сглазил кто...а лучше и вообще поберечься да помолчать до времени!

      Да и что думать наперед? Покамест ведь и сватовства никакого не было... да и о каком сватовстве речь – лежал лежмя воевода, ноженьки резвые не держали... рук не поднимал, повернуться сам не мог. От ран недвижимо лежал...вот выходим его, поднимется, тогда и речь поведет сам, как решит. А пока... я буду подле него да делом займусь. А думать обо всем наперед голова заболит…

      Вот рубаху ему справлю новую. Мной сшитую. Мать достала припасенный нарядный лен и я уже примерялась, кроила новый отрез, руки знай делали привычное дело… Я когда-то сшила рубаху будущему жениху, но теперь она бы ему пришлась не впору. Воевода был богатырского роста, а уж плечи-то могучие широченные не вошли б и внатяг… по швам затрещит да лопнет не ровен час та рубашечка. Надобна новая. Ту скорбную чермную рубаху он не наденет уже больше никогда…Я сама сошью ему новую, сама вышью ее с любовью оберегами воинскими да узорами, и будет он носить ее, зная на себе все время тепло моих рук... и щекам снова становилось жарко, в желудке холодело и сжималось… Со мной творилось что-то неведомое, мне хотелось то плакать, то смеяться, то вскочить и бежать куда-то от избытка чувств...а слаще всего - просто сидеть рядом с ним и держать его за руку, слушать его дыхание и смотреть, смотреть на него не отрываясь... я никак не могла на него насмотреться и все смущалась и краснела, особенно когда он поднимал ресницы и смотрел на меня этими глазами…

…Я смотрела на него так, как будто никогда до этого не видела. Жадно разглядывала его лицо, пока он спал в лихорадочном забытьи. Вот дивно…ведь мне казалось, я давно знала его …а сейчас смотрела- и как будто впервые увидала … я рассудила – это от того, что раньше я никогда не смотрела на него, как на мужчину…хотя не заметить его мужественности было просто невозможно. Но для меня на нем как запрет стоял…я и помыслить о таком не могла – мне да заглядываться на воеводу! Он для меня был суровый вождь, воевода строгий, немилостивый, отец дружины… недосягаемый и грозный, как сам Перун. А ведь он был красив той настоящей, зрелой мужественной красотой, которая мне всегда тайно нравилась в мужчинах. И сейчас я вдруг очень ясно это увидела. И поразилась. Ну и напугал же он меня тогда на берегу, когда меня дядька за ворота выставил … я тогда кроме глаз его и роста огромного ничего и не видала больше !... тот ужас отпечатался во мне и как глаза застил, и я так и смотрела на него, как на грозного бога…не смея и подумать о чем подобном. Вот чудно. Не зря говорят- у страха глаза велики…

Молчан

      Воевода пролежал в сильном жару несколько дней. Его лихорадило, он почти все время был в забытьи и совсем не разговаривал. Изредка он с трудом открывал глаза, заволокшиеся пеленой боли, и искал меня…

      Я была рядом. Я почти не отходила от него, спала вполглаза тут же, рядом с ним на лавке… он даже в бреду не хотел меня отпускать… Блуд и Ярун переглядывались — мы уже понимали друг друга без слов. Оба помогали мне ходить за ним, им обоим вождь был дорог не меньше, чем мне, и они были готовы не спать и не есть сутками, лишь бы поправился поскорей. Я все отпаивала воеводу целебным отваром с медом и по временам пыталась скормить ему хоть немного жиденького кисельку, чтоб совсем не ослаб. Ему было трудно глотать, и я устраивалась так, чтобы держать его голову повыше у себя на коленях. Я гладила его по волосам, по заросшим щекам, ласково шептала успокаивающие слова, просила, чтоб потерпел еще немножко… Он устало поводил глазами, находил меня, силился улыбнуться и снова без сил поникал мне на колени.

      На обмороженных руках и ногах к третьему дну образовались волдыри с прозрачной жидкостью внутри, как и сказывала мать Яруна, зато отек сошел совсем и кожа вернула почти свой естественный цвет. Теперь, как вскроются волдыри, будем прикладывать к ранам мазь из кашицы репы, смешанной с гусиным жиром, так скорее затянутся и зарастут… обновится кожа и следа не останется.

      Волдыри –то полбеды… Рубленые и колотые раны на теле причиняли воеводе гораздо больше страданий. И хуже всего- начало застревать дыхание, в груди застаивалась жидкость от постоянного недвижимого лежания. Каждый вдох давался трудно, с клокотанием и сипом. Воеводу начинал бить трудный кашель.

      Вот сойдет хоть мало жар горячечный, и начнем с побратимами помалу поднимать его, хоть бы и раны бередить пришлось… Ныне у него не было сил не то что сидеть, голову держать.

      Мать хозяйничала в избе, и заботиться о стряпне мне было не нужно. Мне было довольно заботы о вожде, я проводила все время подле него на лавке и боле ни о чем не мыслила, все молилась Перуну, отвел бы лютую хворь!.. Руки знай работали не переставая, я шила ему рубаху, все торопилась, хотела успеть к отьезду в крепость… Я не могла допустить, чтоб он вышел за порог без защиты, слаженной моими руками. Шитье спорилось, я была ловка и быстра с иглой, а вот вышивка обережная — то не враз сладишь… Успеть бы положить по вороту погуще обережный воинский узор да по рукавам пустить хоть мало, прежде чем придет время отплывать… Работы хватало.

      Порой я засыпала от усталости, сидя подле него с шитьем в руках, и побратимы осторожно клали меня на лавку рядом с ним, неровен час, упаду. Сейчас я думаю — диво, как я сама не свалилась от напряжения рядом!..

      Мать качала головой и вздыхала, глядя на нас. Ей без слов было понятно, что никакой силой и уговорами я не отойду от него … наверно, я бы и не ела и не пила, если бы меня силой не кормили побратимы.

      Молчан тосковал снаружи, скучал без меня, его песьего разума не доставало понять, почему я не кажусь из избы. Сперва он терпеливо ждал у двери, потом, не видя меня, стал все сильней поскуливать и скрестить. Я услыхала, и наконец вышла на мало за дверь. Бедный пес! Я в заботах о воеводе и забыла про него… Он радостно взлаял, заскулил, кинулся ко мне и чуть не опрокинул навзничь, встав на задние лапы…славный мой, лизал мне лицо, как маленький щенок, поскуливал тоненько. Я виноватилась, просила прощения, обнимала родной мохнатый загривок. Ну что было делать! …я поманила его в избу — дело ране вовсе небывалое. Мать хотела было что-то сказать, да не стала. Я рассказывала ей, как Молчан берег воеводу под елкой в ту ночь… и как знать, кабы не его теплый бок да густая шерсть, и замерз бы воевода, не дождался б меня…

      Я поманила и Молчан осторожно, крадучись, вошел за мной в избу. Он озирался и тянул носом. Я подвела его к лавке, где лежал воевода, присела, зашептала ему в ухо…

      Умный пес подошел ближе, осторожно положил морду на лавку. Ткнулся в забинтованную руку Мстивоя, заскулил тоненько, пышный хвост заходил из стороны в сторону… Рука воеводы взрогнула и чуть приподнялась, и Молчан одним быстрым движением подмахнул носом, сунулся ему под руку, затих… Мстивой приоткрыл глаза и посмотрел на пса. Погладил его медленно по голове, Молчан замер и не двигался… Воевода поднял на меня глаза, хотел что-то сказать, но закашлялся и лицо исказилось от боли.

      Побратимы сорвались с лавки, осторожно приподняли его за плечи повыше, легонько похлопывали по спине, чтобы легче было дышать… Молчан лизнул воеводе забинтованную руку, мотнул хвостом и лег на пол рядом с лавкой… Он не отходил от меня весь вечер, и только совсем к ночи заволновался, я поняла — к волчице своей засобирался, да не хотел меня оставлять… Я вывела его наружу, обняла за шею и шепнула:

 — Иди, Молчанушка… иди к любушке своей!

      Молчан лизнул меня в лицо, он понял, что я отпускаю его. Я выпустила его за ворота и смотрела, как он легкими сильными скачками понесся в сторону леса… Утром воротится.

Ведовица

      На пятый день рано утром Плотица заглянул в избу и тихонько поманил меня. Ему не сиделось на месте, каждый день чуть свет он спускался к разливу, ходил по берегу, скрипя своей деревяшкой. Все прислушивался, как глухо гремело море за протокой. Нынче же, как ни прислушивался, не услыхал знакомого грозного рева и тут же подхватился, велел ставить мачту. Ему не терпелось сходить посмотреть самому, впрямь ли утихло грозное Нево. Кмети бодро посыпались вниз с пригорка к лодье, радуясь возможности размяться. За эти дни они отоспались, напарились в бане, отдохнули и уже начинали скучать. И вот уже качнул черным боком гордый корабль, взлетел на мачту светлый варяжский сокол… Лодья осторожно пошла меж островами к протоке.

       Обернулись на удивление быстро. Поспешали весть донести - успокоилось гневное Нево. Хоть и катила еще по серым свинцовым водам сердитая тугая рябь, налетал порывами пронизывающий ветер, можно было сниматься и идти в Нета-Дун.

      Добро… Вот и пришло время решать, что делать станем. Я разумела, что вождь еще слаб и не тревожить бы его, доколе вставать сам не начнет. Раны болели немилосердно, и хоть он и старался не подавать виду, каждый тяжелый приступ кашля выбивал из него пот и скулы белели от боли и натуги. Обождать бы, отпоить его еще добрым грудным сбором, кашель лютый поутихнет хоть мало… Хоть седмицу бы еще… Плотице не терпелось везти его в крепость, к мудрому Хагену, но и ему было ясно, что своими ногами до корабля Мстивой не дойдет.

       Собрались у нас в избе, поразмыслили да и сели ждать, как в себя придет воевода, какое слово молвит. Он еще был в забытьи, не хотели его зря тревожить, ждали. Кмети сидели по лавкам, тихонько переговариваясь. Пока судили да рядили, мой чуткий слух уловил что-то — позвал меня тихий голос. Меня ветром сдуло с лавки, где я присела рядом с Плотицей.

      Я не ошиблась — вождь приоткрыл глаза и смотрел на меня. Я робко и ласково улыбнулась ему, протянула руку — лоб был в испарине. Жар, немилостиво ломивший его четыре дня подряд, спадал верно. И очи светлые, любимые, снова смотрели ясно, сошла пелена. Я наклонилась к нему:

— Пить хочешь?.. — Он медленно кивнул и я мигом обернулась подать ему питье.

      Ребята повставали с мест вслед за мной и, стараясь не шуметь, сгрудились все друг за другом у печи, заполонили всю нашу неширокую горницу.

      Воевода повел глазами на них, слабо улыбнулся и вымолвил:

— Ну, что сдумали, братья… на лодью нести порешили?..

      Плотица, стоявший впереди всех, дернул себя за бороду и буркнул негромко и как-то виновато:

— Рассуди уж сам, воевода… Не мотать бы тебя по кораблям, покуда встать не можешь. Негоже…

      Вождь помолчал и отмолвил:

— И то верно… Своими ногами все бы лепше взойти.

      Перевел взгляд на меня, сидевшую подле, и глаза потеплели. Я снова ощутила, что краснею, и тут он сказал такое, от чего я поперхнулась и вовсе перестала дышать:

— Ведовица моя… уж как велит… Она меня с того света воротила, ей и решать…

      Меня обдало жаром и я онемела враз, как язык проглотила.

      Ведовица моя…

       В голове сразу стало как-то пусто, в висках стучало. Я сидела, опустив глаза, как оглушенная, не смея вздохнуть и не умея слово молвить. Хорошо еще, успела присесть подле него на лавку, тут не дивно было и ножкам резвым подломиться…

      А я-то все гадала давеча, ждала с замиранием сердца, когда да как он скажет перед кметями, и как все это будет…а вон как все просто да легко у него вышло.

      Дружина разом притихла. Кмети верные замолчали и, я знала, все как один смотрели на меня. Я кожей ощущала их вгляды, хоть и не поднимала головы.

      У меня шумело в ушах. Ведовица… Моя…

      Сердце колотилось заполошно и готово было выпорхнуть… Я вся взялась густым румянцем, щеки горели. И рада была бы слово разумное молвить, да язык как прилип к небу. Надо бы хоть улыбнуться в ответ, что ж сижу-то, как каменная…

      Молчание все длилось, и улыбки, вначале несмелые, понемногу расплывались все смелей на суровых бородатых лицах. Я слышала — Плотица крякнул довольно. Его заросшее жесткой бородой обветренное лицо смягчилось и глаза глядели весело и лукаво. Я успела заметить краешком глаза — Блуд с Яруном радостно пихнули друг друга локтями и переглянулись. Верно, они едва сдерживались, чтобы не заорать от радости и не кинуться меня обнимать… Славные побратимы! Оба крепились и вотще старались не улыбаться, щеки раскраснелись у обоих, глаза сверкали.

      А воевода ждал… Я чувствовала его взгляд, как теплую руку, гладившую меня по лицу. Наконец, не дождавшись, он снова спросил:

— Зимушка… сама что скажешь?

      Я вздрогнула. Подняла на него глаза, сглотнула и, наконец, смогла выговорить дрожащим голосом:

— Моя бы воля… полежал бы еще в тепле, сил набрался… кашель уж больно зол… а дружина пока в Нета-Дун сходит да за нами вернется, там Хаген с Велетой поди ум потеряли, нас дожидаючись…

      Мстивой снова обвел глазами верную дружину и чуть развел руками:

— Слыхали, ведовица лежать велит… Стало быть, на том и порешим. Вернетесь за нами после…

      Он улыбался.

      Кмети тоже заулыбались в ответ, уже не таясь. А мне хотелось почему-то убежать и спрятаться, передохнуть где-нибудь в уголке, отдышаться. Мне не хватало воздуха.

      Сказывать то дольше, чем вьяви все делалось. Не стали ждать, собрались скоро, поклонились воеводе и мне в очередь. Чудно-то как!..величать поди по отчеству начнут теперь?.. С нами остались верный Блуд и трое бывалых кметей, мало ли что.

      Яруна воевода сам подозвал и, улыбаясь одними глазами, молвил:

— Поезжай… Сестренка, поди, заждалась совсем. На сынков поглядишь…

      Побратим едва сдержался, чтоб не упасть на колени перед воеводой. Я видела, как дрогнули ноги. Он поклонился Мстивою в пояс, выпрямился. Глаза у него блестели и голос звенел, когда он ответил:

— Здрав будь, воевода… Век служить тебе буду, не осрамлю… и ее не обижу вовек.

      Повернулся и вышел степенно, весь в жарком румянце. Воевода провожал его глазами, улыбаясь. Радостный Блуд подлетел к Яруну во влазне и с размаху хлопнул по спине, они вывалились за дверь, обнявшись и оба сияя белозубыми ртами.

      Я улыбнулась. Я была счастлива за побратима и милую Велету, то-то обрадуется!..

      …Я вышла на берег проводить. Плотица подковылял ко мне, разгладил усы. В хитрющих темных глазах прыгали веселые искры. Помедлил чуть, кашлянул, да и сгреб меня в охапку, сжал крепко в могучих ручищах, шепнул на ухо, щекоча жесткими усами:

— Ты уж гляди за ним… ради тебя он жить будет. Давно ведь маялся. Поставь нам его на ноги!..

      И неловко поцеловал меня в щеку.

      Отплыли. Я еще немного постояла на берегу, провожая чернобокий родной корабль глазами. В груди тепло шевельнулось. Побратимы… попутного ветра пошли вам могучий повелитель Стрибог!

******
Вечером, когда я снова хотела было проверить, ушел ли жар, и протянула руку потрогать ему лоб, Мстивой неожиданно быстро перехватил мою руку и задержал, прижал к груди, смотря на меня пристально и как-то…ино. Мне отчего-то стало страшно.

— Зимушка… Поневолил я тебя поди…такого ли мужа хотела? — он смотрел мне в глаза, и глаза были все те же, любимые, но где-то там, на дне плескалась затаенная боль и…страх?..

      Он усмехнулся, стараясь скрыть его, да усмешка вышла горькая. У меня сжалось сердце и нехорошо похолодело внутри.

— Ты не бойся…молви…коль из жалости да страха идешь… Не трону боле…

      Он трудно сглотнул и добавил совсем тихо:

— Коль не люб…

      Он все еще смотрел на меня, не отводя глаз, и я ясно зрила в них боль и отчаянную надежду, которую он тщетно пытался скрыть за привычной усмешкой.

      Меня как ударило прямо в сердце. Я задохнулась, горло сдавило, в глазах аж потемнело… Да что же это!.. Как громом поразила запоздалая догадка– ой дурища!.. да ведь это он никак мое смущение давешнее перед кметями принял за испуг и сожаление, покорность нерадостную… А я бестолковая, только уразумела, как ему все это глянулось со стороны — мне бы подобало улыбнуться ему ласково, радость оказать, как девке счастливой пристало, шутка ли- ведовицей своей прилюдно назвал!.. а я…как неживая сидела, глаз не подняла… ой мне! Вечная-то моя косноязыкость да робость эта проклятая!..

… И ведь что удумал, что из жалости я ему там под елкой пообещалась, косу смахнула… сердечко девичье жалостливое дрогнуло вождя спасти… а теперь вот кручинился, что опамятовалась да испугалась, неволить не хотел… Не люб! ох да знал бы, что мне без него белый свет не мил стал…нож готовила, вслед за ним идти…

      Все эти мысли обрывками вмиг пронеслись у меня в голове и я, не медля более, нагнулась, обхватила его лицо ладонями и прижалась губами к его губам. По щекам текли слезы.

      Я целовала его так, как и сама дотоле не знала, что умею, отчаянно силясь выразить в этом поцелуе всю свою извечную девичью тоску по нему, и радость долгожданную, и любовь, что робела и не умела еще высказать.

      А потом я прижималась мокрой щекой к его заросшей худой щеке и он гладил меня по голове. Собралась с духом и шепнула ему прямо в ухо:

— Ты… как ведовицей меня назвал, я совсем разум потеряла… девка ж глупая, забыл?

      Он усмехнулся мягко и ласково:

— Помню… Девка глупая и есть…

      Судорожно вздохнул и рука, гладившая меня по голове, напряглась, пальцы сжали и потянули к себе… и послышался голос, что говорил тогда с Хагеном у озера:

— Кабы обнял тебя да так и держал бы у сердца… Дай только сроку подняться…