Тот, кто вырезал мое сердце

Глава 1

Дождь в ту ночь стучал по черепице крыши так настойчиво, словно сотни маленьких молоточков пытались пробить брешь в моей судьбе. Я сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела на свадебное платье, висевшее на ширме.

В полумраке комнаты, освещенной лишь одной оплывшей свечой, красный шелк казался почти черным, цвета запекшейся крови. Золотая вышивка (фениксы, взлетающие к нарисованному солнцу) тускло поблескивала, напоминая мне не о счастье, а о цепях. Завтра утром в этот шелк завернут мое тело и передадут в дом господина Чжу, торговца свининой.

Господин Чжу был богат. Говорили, что его свиньи самые жирные в провинции, а кожа его лица лоснится от сытости так же, как и бока его товара. Отец, будь он жив, никогда бы не допустил этого брака. Он был мастером, художником по дереву, чьи руки творили чудеса из простого кедра. Но отец умер три зимы назад, оставив нас с мачехой в долгах, и теперь я была лишь товаром, призванным покрыть расходы.

— Лин Вань, — прошептала я свое имя, пробуя его на вкус в последний раз.

Вань. Нежная и грациозная. Имя, подходящее для девушки, которая должна сидеть у окна, вышивать пионы и рожать сыновей. Имя, которое завтра умрет.

Я поднялась. Доски пола скрипнули под моими босыми ногами. Я знала этот скрип. Третья половица от окна, старый дуб, немного рассохшийся от времени. Если наступить ближе к краю, звука не будет. Я знала голос каждого дерева в этом доме. Я знала, где древесина дышит, где она плачет смолой, а где устала и просит покоя. Мачеха называла это безумием, а отец — даром.

Я подошла к старому сундуку в углу, накрытому пыльной рогожей. Сердце колотилось в горле, гулкое и тяжелое, как удар киянки. Если меня поймают сейчас, то запрут в подвале до самого приезда свадебного паланкина. Но страх отступал перед холодной решимостью.

Замок поддался легко — я смазала его маслом еще три дня назад. Крышка поднялась, выпустив наружу запах, который был мне дороже аромата самых изысканных благовоний. Запах старого металла, масла и древесной стружки. Инструменты отца.

Они лежали там, завернутые в промасленную ветошь, словно спящие воины. Мачеха хотела продать их кузнецу на переплавку, но я спрятала сундук, сказав, что его украли. Я развернула сверток дрожащими пальцами.

Вот оно. Узкое долото из черной стали с рукоятью из полированного палисандра, стертой под форму отцовской ладони. Рубанок с лезвием, острым, как бритва, способным снять стружку тоньше крыла цикады. Стамески, скобели, маленький молоточек для тонкой работы.

Я взяла долото в руку. Оно легло в ладонь как влитое, сразу потеплело, словно узнало кровь хозяина.

— Ты не станешь женой торговца свининой, — прошептала я тишине. — Твои руки созданы не для того, чтобы разделывать туши или разливать чай.

Я быстро переоделась. Шелковое исподнее полетело в угол. Вместо него я натянула грубые штаны из серой пеньки, которые украла у сына конюха, и простую рубаху. Она была велика мне в плечах, но это было даже к лучшему. Самое сложное оставалось впереди.

Я подошла к бронзовому зеркалу. Из мутной глубины на меня смотрела девушка с бледным лицом и огромными, испуганными глазами цвета темного ореха. Длинные черные волосы водопадом струились по спине, доходя до поясницы. Гордость любой невесты.

Я взяла ножницы. Холодный металл коснулся шеи. Рука дрогнула лишь на мгновение. Чик. Звук был резким, неприятным, словно рвалась ткань. Тяжелая прядь упала на пол, свернувшись черной змеей.

Чик. Чик. С каждым движением ножниц я отрезала от себя прошлое. Отрезала покорность, отрезала ожидание чуда, которое никогда не придет. Когда я закончила, волосы едва касались мочек ушей, торча неровными вихрами. Теперь в зеркале отражался нескладный, тощий юноша с слишком тонкими чертами лица.

Я туго перетянула грудь полосой льняной ткани. Дышать стало тяжелее, ребра заныли, но силуэт стал плоским. В широкой рубахе никто не заподозрит неладное, пока не подойдет слишком близко.

— Прощай, Лин Вань, — сказала я своему отражению. — Здравствуй, Лин И.

Лин И. Простота. Единица. Начало всего. Имя, лишенное женской мягкости.

Я собрала инструменты в заплечный мешок, добавила туда смену белья, флягу с водой и мешочек с сушеными яблоками — всё, что удалось утаить с кухни. Денег у меня не было, только пара медных монет, найденных на дороге месяц назад.

Дождь за окном усилился, превратившись в сплошную стену воды. Это было мне на руку. Собаки будут прятаться в конурах, а стражники у городских ворот дремать под навесами.

Я выскользнула через окно, привычно нащупав ногой выступ в стене. Дерево рамы было влажным и скользким, но пальцы держали крепко. Спрыгнув в мокрую траву, я на мгновение замерла, оглядываясь на дом, где выросла.

Он казался темным зверем, затаившимся во мраке. Я любила этот дом. Я помнила, как отец строил западное крыло, как учил меня выбирать правильные балки, чтобы крыша не просела под тяжестью снега. «Дерево живо, А-Вань, — говорил он, гладя шершавый ствол сосны. — Уважай его, слушай его, и оно будет служить тебе вечно. Сломай его волю — и оно отомстит, обрушившись тебе на голову».

Я поклонилась дому в пояс, касаясь лбом мокрой земли. Благодарность и прощание. А затем развернулась и побежала к задней калитке, прочь от жирной сытости господина Чжу, прочь от своей судьбы, навстречу неизвестности.

***

Дорога до столицы заняла десять дней. Десять дней голода, стертых в кровь ног и постоянного страха.

Я старалась держаться обочин, избегая крупных трактов, где могли рыскать люди мачехи или разбойники. Я ночевала в заброшенных сараях, зарываясь в старое сено, чтобы согреться, или под корнями огромных деревьев, прося у них защиты от ветра.

Мир за пределами моего поместья оказался огромным, грязным и равнодушным. Никому не было дела до тощего паренька с мешком за плечами. Крестьяне провожали меня усталыми взглядами, торговцы кричали, чтобы я убирался с дороги, когда их повозки обдавали меня грязью.