Трактирщица на Драконьем Перевале

Глава 1. Пробуждение

Первое, что я почувствовала, был запах. Такой густой, что его можно было нарезать ломтями и подавать к столу, хотя вряд ли кто-нибудь стал бы это есть. Прогорклый жир, кислое пиво, немытые тела и что-то еще, отчетливо органическое, о природе чего мне не хотелось даже задумываться.

Второе, что я почувствовала, был пол. Деревянный, ледяной, и я лежала на нем щекой, как после самого неудачного корпоратива в истории московского общепита.

А третьим была морда. Серая, усатая, с выражением такого всепоглощающего презрения, какое я видела только у одного человека в жизни: у нашего ресторанного критика из «Афиши», когда ему подали стейк прожарки велл-дан. Кот сидел в десяти сантиметрах от моего носа и смотрел немигающими желтыми глазами, словно прикидывал, достаточно ли я мертва, чтобы начать обгрызать мне лицо.

«Кыш», попыталась сказать я, но изо рта вырвался только сиплый хрип.

Кот не шевельнулся. Кот был выше этого.

Я с трудом перевернулась на спину и уставилась в потолок. Потолок был деревянный, низкий, с темными пятнами копоти, и по нему деловито маршировал таракан размером с мой большой палец. В ресторане за такого таракана мне бы впаяли штраф, от которого я бы плакала до Нового года.

Мысль о ресторане зацепилась за что-то важное, но ускользнула, потому что в этот момент я попыталась сесть и обнаружила, что тело меня почти не слушается. Руки двигались не туда, ноги были слишком длинными, и все вокруг выглядело как-то не так: словно кто-то подкрутил настройки реальности и забыл вернуть обратно.

Я подняла руку.

Рука была не моя. Тонкая, бледная, с обкусанными ногтями и мозолями от работы, к которой эти пальцы явно привыкли больше, чем к маникюру. Моя собственная рука, между прочим, была на минимум лет на десять старше, на два тона темнее от постоянного загара у плиты и имела характерный шрам от ожога на запястье, полученный еще на первом курсе кулинарного колледжа, когда я решила, что могу жонглировать раскаленной сковородой.

Это. Была. Не. Моя. Рука.

Паника подступила не сразу, а вежливо, как опытный официант: сначала намекнула легким ознобом, потом усилила подачу до звона в ушах, а под конец обрушила на меня полный «горячий» с бешеным сердцебиением и потемнением в глазах. Я вцепилась в край какой-то кровати и заставила себя дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох, как перед особенно сложным банкетом на двести персон, когда половина продуктов не довезена, а гости уже рассаживаются.

В углу комнаты обнаружилось зеркало. Если это можно было назвать зеркалом: мутный кусок стекла в треснувшей раме, покрытый таким слоем грязи, что свое отражение в нем приходилось скорее угадывать, чем видеть. Я подползла, протерла рукавом рубашки (чужой рубашки, на чужой руке, на чужом мне теле) и уставилась.

Из зеркала на меня смотрела девушка лет двадцати с густыми рыжими волосами, слипшимися от пота. Симпатичная, если отмыть. Курносый нос, перепуганные зеленые глаза. Фигурка ладная, не худая, не толстая, а, как сказала бы моя бабушка, «есть за что подержаться». Вполне миленькая. Абсолютно незнакомая.

Я, Дарья Сергеевна Волкова, тридцать девять лет, шеф-повар ресторана «Базилик» на Патриарших, разведена, бездетна, без вредных привычек, если не считать привычки орать на су-шефов, смотрела в зеркало и видела чужую двадцатилетнюю рыжую девчонку.

Из глубины памяти, как пузырь со дна болота, всплыло: ночная смена. Запах розмарина и подгоревшей карамели. Шум вытяжки. Потом улица, мокрый асфальт, свет фар, визг тормозов и ослепительная белая вспышка, от которой мир разлетелся, как яичная скорлупа.

А потом ничего.

А потом этот пол, этот потолок, этот таракан и этот кот.

Чужие воспоминания посыпались на меня, как крошки из перевернутого пакета: обрывочно, бессвязно, не в том порядке. Имя «Тэсса» пришло первым и ощущалось привычно, как будто его повторяли тысячу раз. Потом «таверна» и «перевал», потом кислое лицо какого-то мужика и его имя «Барт». Работа. Подноси, разноси, не огрызайся. Мелкие монеты в кармане фартука. Кашель, который становился все хуже. Жар. Темнота.

Получалось, что некая Тэсса, подавальщица в придорожной таверне на каком-то перевале, болела лихорадкой, болела серьезно и, видимо, до исцеления не дотянула. А я, Даша, прилетела из мокрой ноябрьской Москвы прямиком в ее тело, пропахшее потом и дешевым мылом. Удобный обмен: она получила вечный покой, я получила тараканов и кота с комплексом превосходства.

С соседней кровати раздалось сонное бормотание, шуршание, а потом девичий визг:

– Тэсс?! Ты встала! Ой, матушки, Тэсс, ложись обратно! Мы ж думали, ты помрешь!

Девушка подскочила так быстро, будто ее катапультировали. Светлые волосы торчали во все стороны, рубашка сбилась, глаза полусонные и перепуганные одновременно. Полли. Имя всплыло из чужой памяти вместе с размытым ощущением привычной и необременительной теплоты. Напарница. Живет тут же, наверху, работает на того же Барта. Молодая, добрая и, кажется, всего на свете боится.

– Ложись, дуреха, тебе ж плохо было три дня! – Полли подбежала, схватила меня за плечи и попыталась уложить обратно. Хватка у нее была, надо сказать, не робкая. – У тебя жар был такой, что я боялась, ты мне кровать подожжешь!

– Я в порядке, – выдавила я голосом, который звучал как несмазанная дверная петля.

– Ничего ты не в порядке! Бледная как простыня, и тощая стала, одни мослы. Барт еще злится, говорит, толку от тебя никакого, только хлеб переводишь. Я ему говорю: она ж болеет, а он мне: «А мне-то что? Больные мне не нужны, мне работницы нужны!» Скотина он, Тэсс, я тебе давно говорила.

Полли тараторила, как швейная машинка, и я была ей за это благодарна, потому что пока она говорила, мне не нужно было отвечать. Можно было просто сидеть, кивать и пытаться собрать из осколков хоть что-то, напоминающее ориентацию в пространстве. Итак, я на перевале. Горный перевал. Таверна. Хозяин Барт, который, если верить Тэссиной памяти и Поллиной характеристике, действительно был скотиной. Работа подавальщицей за еду и угол. Ни документов, ни денег, ни малейшего понятия, в каком именно мире я оказалась. Слово «мир» стояло в моих мыслях именно так, жирным шрифтом и с подчеркиванием: другой мир.

Глава 2. Добро пожаловать в ад

Таверна «Старый котел» (вывеска висела на одном гвозде и показывала название только при попутном ветре) оказалась именно такой, какой я боялась ее увидеть. Нет, хуже. Гораздо хуже. Мне, женщине, которая однажды приняла кухню после банкета на четыреста человек, где су-шеф напился и ушел в закат, казалось, что уже ничем не удивить. Я ошибалась.

Полли провела меня вниз с заботливостью медсестры и энтузиазмом экскурсовода: «Вот тут зал, ну ты помнишь, хотя после лихорадки, может, и не помнишь, у тетки моей после лихорадки память так отшибло, что она забыла, за кем замужем, и два дня звала мужа чужим именем, он обиделся страшно...»

Я кивала и осматривалась. Профессиональный взгляд сработал раньше сознания. Критический балл СЭС. На Земле это заведение закрыли бы через три минуты, причем проверяющий сначала упал бы в обморок, а потом, придя в себя, закрыл бы. И написал бы жалобу на саму идею существования этого места.

Зал был рассчитан человек на тридцать, если потесниться, и на двадцать, если дышать. Столы выглядели так, будто их вырубили топором из подвернувшегося бревна и с тех пор ни разу не мыли, а только протирали той самой тряпкой, которая лежала на стойке и от которой я инстинктивно отшатнулась, как от ядовитой змеи. Тряпка была серо-бурого цвета, стояла колом и пахла так, что у меня заслезились глаза.

На стенах висели оленьи рога, покрытые паутиной, и пара факелов, которые чадили желтым жирным дымом. Покосившаяся барная стойка, засиженные мухами кружки и пол, к которому прилипала нога.

Но настоящий удар ждал меня на кухне.

Кухня «Старого котла» представляла собой закопченный закуток с очагом, над которым висел котел такого вида, что я не сразу поняла, в нем готовят или в нем кого-то хоронят. Разделочный стол был один, нож тоже один, и тупой настолько, что им было безопаснее намазывать масло. На полке стояли три глиняные миски с трещинами, горшок с чем-то окаменевшим на дне и связка лука, в которой жили не меньше двух поколений мошкары.

У очага обнаружился Барт. Хромой Барт, хозяин заведения, собственной персоной помешивал в котле варево цвета и консистенции дорожной грязи. Невысокий мужик с мешками под глазами и красным носом, который выдавал давнюю и пламенную любовь к элю. Фартук на нем когда-то был белым, потом бежевым, потом бурым, а сейчас перешел в ту стадию, когда цвет уже не определяется человеческим глазом, а классифицируется как «биологическая угроза».

– О, встала, – буркнул он, окинув меня мутным взглядом. – Хватит дохнуть, бери подносы. Караван через час.

Семнадцать лет в ресторанном бизнесе, из них восемь на позиции шеф-повара. Диплом кулинарного колледжа, стажировка в Лионе, два городских конкурса и номинация на «Серебряный нож». Я стояла посреди этого кошмара санэпидемстанции и чувствовала, как мой внутренний повар тихо умирает, цепляясь за остатки профессионального достоинства.

– Полли, – прошептала я, когда мы вышли в зал. – Чем он их кормит?

– Похлебкой, – радостно сообщила Полли. – С мясом! Ну, иногда с мясом. Ну, когда мясо есть. Сегодня без мяса, но зато густая, ложка стоит!

– В ней и вилка встанет, и тарелка, и стол.

– Что?

– Ничего. Показывай, что дальше.

Полли показывала, я запоминала и старалась не думать о том, что все это происходит на самом деле. О том, что я больше не в Москве. О том, что я, возможно, мертва, а это какой-то особенно изощренный вариант загробной жизни для поваров, которые при жизни слишком много ругались матом на кухне.

Караван подтянулся к полудню. Не лошади и телеги, а что-то вроде помеси каравана с обозом: тяжелые повозки, запряженные животными, похожими на волов, только крупнее и рогатее. Возничие и охранники ввалились в таверну разом, человек пятнадцать: грязные, потные, шумные и голодные, как будто не ели неделю. Может, и не ели. Может, просто заранее знали, что здесь их ждет «похлебка Барта», и морально готовились.

Я таскала подносы, Полли разносила кружки с элем, Барт разливал свое варево, и все могло бы пройти сносно, если бы не одно обстоятельство: клиенты вели себя так, словно «подавальщица» и «бесплатное развлечение» были синонимами.

Сначала здоровенный детина с рыжей бородой ухватил Полли за запястье, когда она ставила перед ним кружку. Не грубо, даже как будто «шутливо», но Полли дернулась, и эль плеснул на стол.

– Ой, прости, миленькая, – заржал он. – Скользкая ты! Иди-ка сюда, посиди рядышком.

Полли натянуто улыбнулась и попыталась высвободить руку. Он держал. Она дернула сильнее. Он ухмыльнулся шире. Полли посмотрела в пол и перестала сопротивляться, и вот это выражение я узнала сразу: привычная покорность, с какой терпят то, что считается «нормальным». Я видела его достаточно раз в жизни, у официанток, которых лапали подвыпившие гости. Иногда успевала вмешаться, иногда нет. Здесь, судя по Поллиному лицу, не вмешивался никто и никогда.

Кулаки сжались сами.

Но я не успела дойти до рыжего, потому что другой, поменьше и пожилистее, с ухмылкой, которая ему казалась неотразимой, ущипнул меня за бедро, когда я проходила мимо. Не погладил, не задел случайно, а ущипнул, с оттяжкой, как будто проверял, спелый ли помидор.

Знаете, бывают моменты, когда мозг отключается, а тело работает само. У меня такое бывает нечасто, но метко. В ресторане я однажды запустила шумовкой в голову поставщику, который привез мне размороженную дважды рыбу и попытался доказать, что «это нормально, все так делают». Шумовка в цель не попала, но поставщик больше не возвращался.

Здесь шумовки не было. Был тупой нож, который я десять минут назад машинально сунула за пояс фартука, потому что бросить его на грязный стол мне не позволяла профессиональная гордость.

Я перехватила нож, развернулась к ухмыляющемуся ценителю чужих бедер и сказала очень спокойно, тем самым голосом, каким в прошлой жизни объясняла су-шефам, что если я еще раз увижу несвежую зелень на подаче, то зелень станет их последней заботой в жизни: