Три года счастья.Так мало.

Пролог. И он улыбнулся...

And he smiles...
И он улыбнулся...

*** Маноск. Франция. ***

Что было в начале и что Клаус Майклсон получил в конце?

Ничего.

Он свыкся с тем, что его роль - красивого ублюдка и подонка превосходна.

Вдруг в один момент он потерял все : брата, семью, дочь.

Он готов был на все, чтобы спасти дочь и победить врага. 

Ради временной победы над Пустотой Клаус Майклсон был вынужден оставить единственную и любимую дочь, теперь в нем часть Пустоты, как и в его братьях и сестре. Фрея только свободна от тяготы Пустоты. Только она осталась в Новом Орлеане и рядом с ней Киллин. Майклсонов теперь как бы и не существует, а видеться им запрещено. Может Фрея и счастлива с Киллен, но она не успокоится, пока ее семья не будет едина. Фрея не простит себя за то, что не смогла защитить семью.

От ненависти до восхищения.

Клаус Майклсон думает, что все изменится. 

Клаус Майклсон не понимает жив он или мертв.

Клаус Майклсон не помнит скольких убил за это короткое время. 

Клаус Майклсон знает, что его брат не разрушал, а наоборот спасал его, был рядом.

Сейчас у него никого нет. Никого. 

Он не способен любить. Сейчас у него в голове каша, а любить – это больно. Очень больно.

Пустота победила их, разрушила семью.

Он не выдержал и стер воспоминания только бы Пустота не искусила его Не выдержал бремя и тяжелой ноши плеча, на которое может опереться вся семья.

Он не выдержал и поэтому искал брата все это время. Он мало что помнит.

А какая разница сколько трупов за его плечами. Какая разница сколько душ он отнял и сколько совершил грехов, ведь совершит еще столько же, а душу его это не очистит. 

Он остался без поддержки и главной опоры – брата.

Клаус был осторожен и чувствовал. Чувствовал, что найдет его. Найдет даже если придётся обыскать каждый уголок мира.

После всего произошедшего Клаус Майклсон погрузился в скорбь. Личную скорбь, которую заглушал кровью. Кровь всегда поглощает все надежды на счастливое будущее. 

В ночи  луны ему никогда не спится — от выпитого алкоголя, от боли и от удовольствия, когда отнимал очередную жизнь.

Сейчас же он сидит на бетонном ограждении фонтана и плевать ему на брызги воды.

Ему нужно переосмыслить все увиденное.

Он оказался в Маноске только, чтобы убедиться, что со старшем братом все хорошо. 

Он не улыбался с тех пор, как случилось непоправимое в Новом Орлеане.

Он улыбнулся, когда увидел брата в баре сидящем за пианино.  Элайджа свободен, освобождён от внутреннего зверя. Элайджа смотрит на этого мужчину, который положил в чашу для пожертвований стодолларовую купюру, которая выделялась среди этой мелочи.

Именно Элайджа хранил тепло в этой семье и следил за ним, искал искупление. 

Сейчас Клаус один.

Он потерял брата.

Он потерял дочь.

Он потерял семью.
 
Сейчас он только смотрит на Элайджу, который даже не знает, кто стоит перед ним. Для него это всего лишь щедрый незнакомец, который оценил его талант и Элайджа одобрительно кивает ему.

Его брат свободен и счастлив, благодарен ему за деньги и Элайджа застуживает этой  искренней улыбки Клауса. 

Этот жест в качестве денег и благодарный кивок.

Почему все так вышло?

Клаус и  не знает, но ничего уже не измерить и Клаус может только смириться с утратой во блага спасения Хоуп. 

И ему больно…

И он улыбнулся…

Улыбнулся брату. 

Улыбнулся через силу и боль.

Улыбнулся и эта улыбка отражала всю его боль.

И он улыбнулся тому, кто всегда был рядом и прощал.

И он готов отпустить убедившись, что его брат свободен и счастлив.

И он уходит, а Элайджа просто возвращается к тому, что делал – игре на пианино. Он занимается любимым делом. Он даже не знает, что этот незнакомец – его брат, который искал его.

Он просто играет дальше.

А Клаус так просто не уйдет и сейчас, сидя на этой холодной плите он сплевывает кровь, которая течет из его разбитой губы.

Она задала ему жару и в голове не укладывает, что стерва Кетрин Пирс жива и не просто жива, но и с его братом. 

Она просто так его не отпустит.

Она подкараулила его, напала и била головой об асфальт и даже разбила губу.

Она задерживается в подвале, где воздух затхлый и пыльный, где хранится алкоголь. Она видела его и думала спрятаться в подвале, но был еще один выход. Выход, который требовал от нее воли и смелости, а не привычной трусости и скрываться за спиной других или любовника.

Кетрин Пирс всегда могла найти выход. Она всегда находила выход. Она знала выход не только из этого подвала.

Она вышла и посмела сразиться с самим Клаусом Майклсоном за что и поплатилась укусом оборотня в руку испорченной прической и разбитым носом, губой. 

Она никогда не любила новолуние, ведь луна такая тусклая и блеклая.  Сейчас она может только сесть рядом со своим злейшем врагом, сплюнуть вслед за ним кровь и смотреть на укус в свете луны. Для Клауса было бы настоящим позором проиграть в особенности женщине.

Он ведь сразу и не понял, кто напал на него сзади, и он оказался на асфальте, но он и так на пределе.

Он и сразу не понял, что смелости напасть у него хватило Кетрин Пирс, которая просто выместила на нем всю свою злобу и агрессию. Расплатилась за все и отомстила за смерть семьи тем, что расцарапала его лицо и била. Била, что было силы.

Это было ее краем.

Клаус не убил ее, но и не спешит исцелять, понимая, что им нужно поговорить и сейчас у них одно проклятие на двоих – Элайджа. 

И Элайджа стал их проклятьем на двоих, потому что даже свою любовь и благодарность брату Клаус может показывать с помощью гнева и злости.

И Элайджа стал их проклятьем на двоих, потому что даже свою любовь и преданность этому мужчинами Кетрин Пирс  может показывать с помощью ненависти, криков и измен. Она любит и поэтому не отпустит.

Глава 1. Запах лаванды.

*** Маноск. Франция. ***

Кетрин пьяно хихикает, пряча лицо в разворошенной постели, ведь уже утро и сегодня не просто утро, а утро воскресенья, а значит спешить никуда не нужно, на ощупь пытается найти руку Элайджи или его лицо, но находит Пирс только букет лаванды завернутый в крафт-бумагу. Пальцы касаются фиолетовых цветков. Подрагивающие, тонкие пальцы сжимают живые цветы и этот запах. Запах лаванды. Наверное, нет людей, которым этот аромат не кружил бы голову. Лаванда источает притягательный приятный запах, способствующий успокоению — аромат безмятежности. Наделенная ароматом туманной свежести лаванда пользуется большой любовью парфюмеров во всех странах.Но Кетрин Пирс не очень любит лаванду, только вот этот запах туманит, дурманит и открыв глаза, сев на постели она вновь вдыхает этот запах, прижимая к груди букет лаванды. Она позволяет лаванде туманить ее рассудок. Она позволят любви туманить ее рассудок.
Только вот проснулась она от этого запаха или от вкусного запаха завтрака, приготовленный им. Все это заставляет ее просыпаться рано утром вместо будильника.

«Я бы осталась навсегда в этой постели, рядом с этим букетом и ним. Ты начинаешь жить, а не существовать, Кетрин Пирс. »

— Ты меня любишь, Катерина?

И она слышит его голос, а сам Элайджа замер в дверном проеме их спальни. Элайджа одет в серую клетчатую рубашку и темные джинсы.

И разве мог когда-нибудь Элайджа разочаровать свою Катерину?
И он все сделает ради ее улыбки, ведь любит и она единственная, кто рядом с ним.

«Разве я могла бы не любить тебя, Элайджа?»

Лучший.Сколько уже прошло? Месяц? Год? Полтора? Или больше столетия? Кетрин не помнит, она не считала сколько прошло с их первой встречи в пятнадцатом веке и с момента прощания в двадцать первом. Не зачеркивала крестиком цифры в календаре, не писала восторженные оды на страницах тайного дневника, которого у нее и не было никогда. Не по статусу такой, стерве, как Кетрин Пирс иметь личный дневник и писать обо всем. Никому не говорила о своих чувствах, таила в глубине своей души. Сейчас она просто рядом с ним, а он рядом с ней. Просто наслаждалась близостью, хотя бы такой. Просто наслаждалась их личным счастьем и не важно скольно их счастье продлиться. Год или три…

— У тебя кожа пахнет лавандой. Я люблю лаванду.
— Твои любимые цветы, Элайджа. Ты проснулся так рано и ушел за лавандой для меня?
— У парфюмеров всегда свежая лаванда с полей. Я проснулся в четыре. В пять утра Маноск прекрасен и до семи я ждал у лавки Мисс Феличе.
— Я не стою того, Элайджа.
— Почему ты говоришь так, Катерина? Любимая женщина стоит любых богатств мира.

Элайджа знает. Знает, что она любит отдохнуть до полудня, завернувшись в одеяло, как в кокон, любит кофе без сахара, а когда идет дождь, добавляет в чай щепотку корицы. Странно, но в этом вся она. Элайджа любит читать вслух, сидеть у камина, сочинять музыку и играть ее в баре и заботится о ней. Странно, но в этом весь он.

Кетрин знает все это и многое другое. Кетрин иногда думает, что сходит с ума. Кетрин любит и кажется эта любовь снесла ей голову.

Просто, все дело в том, что Элайджа — особенный. Он садится на постель и оторвал цветы лаванды, опустил в ее волосы, крепко зафиксировал цветов в ее шоколадных кудрях.

Он твердо верит ей и этой любви.

Он верит, что лаванда в ее растрепанных волосах вообще лучшее, что могло случиться.

Она верит, что его жест с лавандой в волосах и то, как он своими руками охватывает ее лицо, смотрит в глаза, вообще лучшее, что с ней происходило.

Да Кетрин Пирс просто пропала. С первого взгляда, наверное их и не разлучались. Они сошлись быстро и естественно, дом обустраивала Пирс и даже думала завести котенка. Хотя хватит и всего, чего есть, чердака обустроенного под комнату для гостей, камина и даже библиотеки в кабинете Элайджи.

— Завтрак, идем Катерина, — пальцами вдоль позвоночника, пуская даже так, сквозь ночную рубашку и мурашки, одновременно какой-то странно-болезненный озноб по коже.
— Может быть, ты обидишься, но завтрак подождет. Знаешь, сегодня я могу побыть смелой.

Элайджа хочет спросить, что она имела ввиду. Кетрин бросает букет на пол, хочет зажмуриться крепко-крепко, но не может даже моргать, когда его лицо так близко, когда касается его губ, когда дыханием — в губы. Так жарко.

Пальцы — к пальцам, и ладони так нежно, почти робко уберут упавшие пряди с лица. Она хотела бы, чтобы Элайджа не останавливалась уже никогда, чтобы целовал ее.

И вот уже ее пальцы тянут с плеч рубашку, а затем майку, невзначай задевая такую гладкую и бледную кожу, взъерошив его волосы.

У нее губы отдают вином, а пахнет она лавандой. Дергает на себя и теперь они уже оба оказываются на постели. Но главное не забывать дышать. Дышать в унисон так, что тот чувствует возбуждение, чувствует жар, проникающий внутрь организма и плавящий вены.

Она судорожно принялась расстегивать ремень на его джинсах, пока Элайджа стягивал с нее длинную белую шелковую ночнушку украшенную кружевом. Странно, но это был его подарок с первого гонорара в баре.

Кетрин расслаблено откинула голову на подушку, крепко обвила своими ногами его талию, прикрывая глаза и сосредотачиваясь на ощущениях, чувствуя, кажется, ещё больший прилив наслаждения, как только его губы коснулись ее шеи. Одна только мысль, что 

Элайджа здесь, совсем рядом, наблюдает за ней своим горящим взглядом.

Все же она может разжигать в ней чувства.

Крепко-крепко вцепившись в ткань светлой простыни, с силой сжимая её пальцами.

И это ощущение острого наслаждения, прошедшего сквозь напряженное тело будто разряд. 

Могла лишь неторопливо отвечать на его дразнящие поцелуи, ведь спешить некуда. Они все делят на двоих.

— Что ж, наказание всё равно последует, за испорченный завтрак, — зашептал на ухо ей Элайджа, ласково и невесомо скользя пальцами вдоль чувствительной кожи её груди.
— Ты же знаешь, что я могу испортить и ужин, — тихо и на удивление произнесла она, совсем не в силах даже открыть глаза, ведь слишком хорошо и так сладостно.
— Знаю, — произнёс он, на этот раз более ощутимо проведя горячей ладонью вдоль её груди, ощутимо сжав и вынудив её довольно улыбнуться.
— Да, я только все порчу, но мне это так нравится, — томно простонала она.

Глава 2. Прощай, Клаус Майклсон.

Темно-алая кровь по твоим губам,
По твоим щекам,никому не отдам...

 Сектор газа - Тёмно-алая кровь.

*** Италия. Остров Сицилия, Палермо. ***

Тонкие губы зажали между собой горлышко бурбона. В этом баре расположенным в Палермо, на острове Сицилия все мертвы. Ему смотреть на себя становится тошно. Он пожал между делом плечами, словно бы отмахиваясь от всего этого кровавого зрелища, в конце концов, это ведь не его проблема. Это проблема сильного зверя, которого он не может контролировать внутри себя. После сжался ещё сильнее, нахмурился, насупившись и отвергая всякие чувства: все же, это его и ничьё больше.

Это его проблема.

Это он сейчас вдали от дочери, скитается по миру заполняя его кровью. Алой, густой, с металлическим привкусом.

— Что?

Он слышит позади себя голос напуганной официантки. Пускай глаза давно затянула белая поволока страха. Ему наплевать и он отвернулся от нее, утыкаясь взглядом в размазанное кровью пятно.

Он пьян.

Ему наплевать.

— Эй, козел, ты слышишь меня или нет, черт?! Кто ты такой? — ткнула маленьким своим кулачком его в плечо — невесомо так, но ощутимо, любое ее прикосновение. — Ты оглох?
— Отвали, — досадливо протянул Майклсон, потягивая виски. Усмехнулся своим мыслям: про этого козла он знал слишком много, и, по правде говоря, этот козел и есть сам Клаус Майклсон.
— Ты убил их всех… — девушка запнулась, сводя брови над затуманенными глазами, будучи единственным живым человеком.
— Отвали, хотя думала ли о том, что монстры живут среди нас? Монстры реальны и они проливают кровь. Можешь верить, а можешь не верить, — бешеный взгляд Клауса, когда он встаёт с барного стула.

Клаус Майклсон сжимает в окровавленных пальцах бутылку бурбона, но в последний момент решает оставить ее на барной стойке.

Клаус Майклсон задумался, хотя в самом деле и не считала, что этому всему есть оправдания. Клаус Майклсон задумался, что во всей этой истории в выигрыше осталась только Хейли. Да, она мать Хоуп и имеет права быть с дочерью и будет, а он вновь страдает и разлучен с Хоуп. В итоге страдает только он. Только он не может приблизиться к Хоуп. А Хейли? Когда она страдала во имя спасения Хоуп? Конечно же она пережила мучительные роды, но в мире рожает не одна женщина, и терпит родовые мучения порой не один раз. Конечно же, Хейли Маршалл могла и не спасать Майклснов, но она долгих пять лет искала спасения для этой семьи. Хейли часть семьи, но « Майклсон» она никогда не станет. Как он допустил вообще, чтобы его родной брат спал с матерью его дочери. Страхом Клауса было то, что Элайджа займет его место в жизни Хоуп. Элайджа знал это, и может именно поэтому, ощущая вину не подходил к племяннице. Оба брата виноваты и допусти это. Клауса нужно было пойти на рискованный шаг. Ему нужно было заколоть Элайджу, а Хейли возможно и ударить, проучить, как следует, чтобы знала свое место. Он только проучил Хейли Маршалл, когда она попыталась отнять у него Хоуп, а мог бы и вообще убить. Только вот даже шлюха и стерва Кетрин Пирс никому не позволила издеваться над ее дочерью и умерла ради нее. Могла сбежать, но приблизилась к смерти ради того, чтобы проститься с Надей. Она умерла ради дочери. Она умерла, но сделала все правильно.

— А шлюшка Пирс была права…

Ну, вот Клаус Майклсон многое переосмыслил и тот разговор в Маноске на многое открыл ему глаза. Кетрин Пирс открыла ему глаза на то, как он низко пал. Он мог бы убить Кетрин, только вот она, и вправду, любит его брата и спустя столько веков все еще готова пойти на многое ради Элайджи. Она не играет. Он ведь знал, что Элайджа всегда был и будет связан с ним и вампирской-шлюхой Кетрин Пирс. Убей он ее сделает больно брату и ситуация с Джиа повториться, только вот Кетрин гораздо глубже пустила свои корни в сердце Элайджи и Клаусу вряд ли удастся вырвать этот корень из глубины сердца Элайджи. Любовь невозможно убить. Только в этот раз ему придется доверить брата женщине.

Доверить сердце и безопасность Элайджи Кетрин Пирс.

Он ведь помнит сколько столетий охотился за ней, а она раз за разом побеждала и выскальзывала из его рук.

Он не верил, что ее чувства к его брату искренние, что она не использует Элайджу.

Ему пришлось поверить, потому что лгунья сказала правду.

Ему пришлось смириться и позволить брату решать, когда придет время.

Закрыл глаза.

Это долбанное чувство надежды, которое он испытывал в последний раз только в миг, когда прощался с Фреей и дочерью. Фрея вселила в его надежду и он верил, что у нее все выйдет и они будут едины. В тот момент он все еще верил. Верил, а теперь, пожалуй, уже было поздно начинать молиться Иисусу или кому там ещё молятся обычно люди. За его плечами столько грехов, отнятых жизней и вряд ли он верит в Бога. Лучше умереть, ведь сейчас смерть для Клауса Майклсона единственный выход. Ему было бы легче принять свою смерть нежели то, что происходит.

« Всегда и навечно» — невозможно склеить из пепла.

« Навсегда» — из пепла.

Теперь все это пепел. Все слова и клятва ничего не значат, все это — горстка пепел, которой Клаус Майклсон может поперхнуться.

Шатающейся походкой направляется к и без того перепуганной девушке, которая и так скорчила гримасу, сжимая тонкие пальцы в кулак.

— Сдохни! — огрызнулась официантка, не желая больше думать о том, что было или может бы быть.
— За тысячу лет своего существования я впервые мечтаю об этом, — заключил Майклсон, но взгляд его изменился, проблеск надежды ускользнул и под его глазам набухли черные венки, радужка глаз отразилась золотым мерцанием в густо-черных зрачках. Пожалуй, именно так и сотни лет назад Клаус убивал невинных и честно говоря, именно этот азартный блеск в, превративший Клауса Майклсона в самого Дьявола, не внушал ей доверия или еще что-либо, но заставил ее замереть и застыть. Всё же этот тип, считающий себя Богом или Дьяволом, королём, мог приковать к себе женский взгляд.

Глава 3. Отражение души.

В сущности, Искусство — зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь.

Оскар Уайлд. «Портрет Дориана Грея.»

*** Маноск. Франция. ***

А что такого особенно в сердце женщины, чтобы его нужно завоевывать, ждать, сражаться, как на войне?

Элайджа убежден, что может владеть телом женщины, но какой толк в этом, если у него не будет в руках ключа от ее сердца.

Кетрин отдала ему ключ от своего сердца, доверила ему себя: тело, душу и сердце.

Элайджа — викинг.

А ведь викинги славились жестокостью, хладнокровием и войнами; разгромами.

Только вот, если дело доходит до сердце женщины, то они могли не только взять силой, но и сражаться за любимую женщину.

Завоевывать новые земли и женские сердца.

Элайджа готов сражаться за ее сердце и покорить ее. Еще он намерен узнать, что же произошло в прошлом.

Сейчас она рядом с ним, присаживается в кресло рядом с его, смотрит на пламя в камине, сжимает в руках бокал красного вина смешанного с кровью. Она только что принесла два бокала: для себя и его. Элайджа не спешит пить содержимое бокала, не спешит взять бокал с стеклянного столика, на который его поставила Пирс. Сперва он дочитает книгу. Дочитает вслух, а она будет слушать его, как будто слышит это впервые. Впервые слышит единственный опубликованный роман Оскара Уайльда « Портрет Дориана Грея» Кетрин прикроет глаза, сделает несколько глотков вина и внимательно будет вслушиваться в слова, которые читает Элайджа из книги, которую держит в своих руках. Она стала терпеливее если слушала его несколько часов без остановки или в тот, как читает Элайджа читает есть особая, нереальная магия? Плевать, главное, что он рядом и читает этот роман для нее. Она будет слушать его и может даже для себя многое переосмыслит, поймет. Кетрин знает только то, что желает слушать его, держать за руку и делить с этим мужчиной, не только постель, но и часть своей души. Она готова отдать ему часть своей души, как и он ей.

И Элайджа читает, медленно, вдумчиво, словно переживает все то, что написал автор: — Вспомнив о Гетти Мертон, он подумал: а пожалуй, портрет в запертой комнате уже изменился к лучшему? Да, да, наверное, он уже не так страшен, как был. И если жизнь его, Дориана, станет чистой, то, быть может, всякий след пороков и страстей изгладится с лица портрета? А вдруг эти следы уже и сейчас исчезли? Надо пойти взглянуть.
Он взял со стола лампу и тихонько пошел наверх. Когда он отпирал дверь, радостная улыбка пробежала по его удивительно молодому лицу и осталась на губах. Да, он станет другим человеком, и этот мерзкий портрет, который приходится теперь прятать от всех, не будет больше держать его в страхе. Он чувствовал, что с души наконец свалилась страшная тяжесть.
Он вошел, тихо ступая, запер за собой дверь, как всегда, и сорвал с портрета пурпурное покрывало. Крик возмущения и боли вырвался у него. Никакой перемены! Только в выражении глаз было теперь что-то хитрое, да губы кривила лицемерная усмешка. Человек на портрете был все так же отвратителен, отвратительнее прежнего, и красная влага на его руке казалась еще ярче, еще более была похожа на свежепролитую кровь. Дориан задрожал. Значит, только пустое тщеславие побудило его совершить единственное в его жизни доброе дело? Или жажда новых ощущений, как с ироническим смехом намекнул лорд Генри? Или стремление порисоваться, которое иногда толкает нас на поступки благороднее нас самих? Или все это вместе? А почему кровавое пятно стало больше? Оно расползлось по морщинистым пальцам, распространялось подобно какой-то страшной болезни… Кровь была и на ногах портрета — не капала ли она с руки? Она была и на другой руке, той, которая не держала ножа, убившего Бэзила. Что же делать? Значит, ему следует сознаться в убийстве? Сознаться? Отдаться в руки полиции, пойти на смерть?
Дориан рассмеялся. Какая дикая мысль! Да если он и сознается, кто ему поверит? Нигде не осталось следов, все вещи убитого уничтожены, — он, Дориан, собственноручно сжег все, что оставалось внизу, в библиотеке. Люди решат, что он сошел с ума. И, если он будет упорно обвинять себя, его запрут в сумасшедший дом… Но ведь долг велит сознаться, покаяться перед всеми, понести публичное наказание, публичный позор. Есть бог, и он требует, чтобы человек исповедовался в грехах своих перед небом и землей. И ничто не очистит его, Дориана, пока он не сознается в своем преступлении… Преступлении? Он пожал плечами. Смерть Бэзила Холлуорда утратила в его глазах всякое значение. Он думал о Гетти Мертон. Нет, этот портрет, это зеркало его души, лжет! Самолюбование? Любопытство? Лицемерие? Неужели ничего, кроме этих чувств, не было в его самоотречении? Неправда, было нечто большее! По крайней мере, так ему казалось. Но кто знает?..
Нет, ничего другого не было. Он пощадил Гетти только из тщеславия. В своем лицемерии надел маску добродетели. Из любопытства попробовал поступить самоотверженно. Сейчас он это ясно понимал.
А это убийство? Что же, оно так и будет его преследовать всю жизнь? Неужели прошлое будет вечно тяготеть над ним? Может, в самом деле сознаться?.. Нет, ни за что! Против него есть только одна-единственная — и то слабая — улика: портрет. Так надо уничтожить его! И зачем было так долго его хранить? Прежде ему нравилось наблюдать, как портрет вместо него старится и дурнеет, но в последнее время он и этого удовольствия не испытывает. Портрет не дает ему спокойно спать по ночам. И, уезжая из Лондона, он все время боится, как бы в его отсутствие чужой глаз не подсмотрел его тайну. Мысль о портрете отравила ему не одну минуту радости, омрачила меланхолией даже его страсти. Портрет этот — как бы его совесть. Да, совесть. И надо его уничтожить.
Дориан осмотрелся и увидел нож, которым он убил Бэзила Холлуорда. Он не раз чистил этот нож, и на нем не осталось ни пятнышка, он так и сверкал. Этот нож убил художника — так пусть же он сейчас убьет и его творение, и все, что с ним связано. Он убьет прошлое, и, когда прошлое умрет, Дориан Грей будет свободен! Он покончит со сверхъестественной жизнью души в портрете, и когда прекратятся эти зловещие предостережения, он вновь обретет покой.
Дориан схватил нож и вонзил его в портрет.
Раздался громкий крик и стук от падения чего-то тяжелого. Этот крик смертной муки был так ужасен, что проснувшиеся слуги в испуге выбежали из своих комнат. А два джентльмена, проходившие на площади, остановились и посмотрели на верхние окна большого дома, откуда донесся крик. Потом пошли искать полисмена и, встретив его, привели к дому. Полисмен несколько раз позвонил, но на звонок никто не вышел. Во всем доме было темно, светилось только одно окно наверху. Подождав немного полисмен отошел от двери и занял наблюдательный пост на соседнем крыльце.
— Чей это дом, констебль? — спросил старший из двух джентльменов.
— Мистера Дориана Грея, сэр, — ответил полицейский.
Джентльмены переглянулись, презрительно усмехаясь, и пошли дальше. Один из них был дядя сэра Генри Эштона.
А в доме, на той половине, где спала прислуга, тревожно шептались полуодетые люди. Старая миссис Лиф плакала и ломала руки. Фрэнсис был бледен как смерть.
Прождав минут пятнадцать, он позвал кучера и одного из лакеев, и они втроем на цыпочках пошли наверх. Постучали, но никто не откликнулся. Они стали громко звать Дориана. Но все было безмолвно наверху. Наконец, после тщетных попыток взломать дверь, они полезли на крышу и спустились оттуда на балкон. Окна легко поддались, — задвижки были старые.
Войдя в комнату, они увидели на стене великолепный портрет своего хозяина во всем блеске его дивной молодости и красоты. А на полу с ножом в груди лежал мертвый человек во фраке. Лицо у него было морщинистое, увядшее, отталкивающее. И только по кольцам на руках слуги узнали, кто это.

Глава 4. Тысячу лет за один день.

« Тебя можно ждать тысячу лет, 　 　 　 
чтобы прожить с тобой один день.»
-1931.

*** Маноск. Франция.***

Оливи знала, что между новым пианистом в их баре и новой официанткой все довольно-таки серьёзно: у Элайджи так — все серьезно до последнего вздоха его Катерины, влюбленность и прочие чувства к этой стерве, которая скрывается за надежной маской. Он уверен, что как мужчина, к тому же викинг обязан сражаться за сердце любимой женщины и оберегать ее от любой беды, никому не прощать пролитых ею слез. У него тяга к музыки и в голове столько мелодий, которые нужно сыграть и посвятить ей. А что чувствует она? Пускай перед ней Элайджа и со стертыми воспоминаниями, но искренней, не ранящей ее больше, чем какая-нибудь там безответная любовь к Стефану или то, что он был с Хейли и попытался любить другую, открыть свое сердце для другой, не для Катерины. С волчицы проблемы начались и Хейли стала проблемой Пирс. Ведь, что будет, если он вспомнит? Побежит к Хейли, как к суррогату его мечтаний о воссоединении семьи? Или все будет иначе? Все равно основная проблема Хейли и Пирс пообещала себе, что волчице будет еще больнее, чем ей. Дважды она не проиграет и если будет нужно, то пойдет не только против Клауса, но и судьбы. Она будет только с Элайджей и в этот раз даже смерть не разлучит их, хотя в прошлый раз даже смерть не стала помехой. Она поняла, что может быть счастливой только с Элайджей и никем другим. Только с ним она настоящая, а все те знакомства, мужчины, разбитые сердца в прошлом. Сучка и так потеряла все в прошлый раз: любовь, дочь, жизнь. В этот будет бороться еще яростней. Кетрин Пирс обожает борьбу, которая у нее в крови.

Очередной вечер в баре.

Кетрин сильнее обхватила руками талию Элайджи, уселась рядом с ним, после того, как стерла тряпкой пыль с фортепиано и бра освещавшего музыкальный инструмент. Может она стала бледной тенью самой Татии. Такие как Кетрин должны разбивать мужские сердца, а не быть влюблёнными и слабыми. У нее же был и будет стержень внутри. Тот, который помогал ей всегда выживать и бороться. Кетрин Пирс всегда была и будет именно стервой Кетрин Пирс, которая всегда выживает. Просто, рядом с Элайджей не может надеть маску. Рядом с ним, та самая маска, что помогла ей выживать просто не склеивается с лицом, не срастается, не подходит.

— Я готов! — прошептал Элайджа. — Надеюсь, ты услышишь, как я играю для тебя. Вчера придумал новую мелодию. Надеюсь выйдет.
— Мне нужно работать, Элайджа или нас обоих уволят, на нас и так пялятся все, — пытается сказать Пирс.
— И больше тебе сказать нечего? — вздыхает Майклсон.

Ей и вправду больше нечего сказать, ведь Кетрин Пирс сейчас совсем другая, какая-то потрепанная, изношенный и никому не нужный товар, вся из трещин, сколов и изломов острого стекла, а Элайджа снимает с нее слой за слоем, маску за маской, добираясь до той личины, что заливала волнами спокойствия, что дарила радость и покой, смех. Он доберется до Катерины. Он ведь помнит, что обещал спасти ее. Он ведь помнит, что жестокий милорд любил и любит Катерину. Она напомнила ему, что нужно жить, бороться и улыбаться, чтобы ни случилось. Просто жить нужно ради любви. Просто за один такой день с ним она готова отдать тысячу прожитых ею дней.

— Элайджа, — она шепчем ему на ухо так сладко, так спокойно, что он улыбается. — Ты ведь любишь меня?
— Откуда этот глупый вопрос, Катерина, — вздрагивает плачами Майклсон. — Ты сомневаешься? Но знай одно, что никто не посмеет забрать у меня мою любимую.
— Нет, просто хочу, чтобы ты говорил это только мне, — требует Пирс.
— Только ты смогла принести покой в мою душу, — говорит медленно, поправляет вьющейся локон ее волос, который опустился на лицо.

Звук поцелуя, оставившего сладость на ее губах и улыбку на его губах.

Она еще раз коснется его лица прежде, чем подняться с его колен, взять в руки тряпку. Новая порция ярости накрыла Оливи с головой, заставляя провалиться в глубокую, черную и бездонную яму, которую еще называют ревностью.

— Посмотри на них целуются на глазах всего бара… — буркнул девушка ставя на барную стойку поднос.
— Честно, ты же ревнуешь нашего нового пианиста к Катрин? Они приехали вместе и как я поняла встречаются не один год, — хихикает Уиди. — У тебя нет шансов, подруга.
 — Но сердце болит. А если и так, то, что она может сделать мне, сучка? — хмурится официантка. — Признай, что Элайджа горячий.

Чуть сбавляя шаг и отставая от впереди идущего клиента, брюнетка останавливается у барной стойки где ранее говорящие девушки замолчали, как только к ним присоединилась Пирс, сверкнула глазами, крепко схватив Оливи за руку, оставляя синюю отметину и царапину.

Кетрин Пирс всегда требует жертв. Кетрин Пирс может быть и идет по головам всегда добивается своей цели, слишком стерва, черная кошка с гордо поднятой головой, в сердце пусто и лед, притупляет чувства и не знает боли.

Может лучше первой причинить боль, чтобы тебе не причинили боль.

Кетрин Пирс не замечает других и ей плевать на то, что думают о ней другие. Важно, что когда она оборачивается все закрывают свои рты. Она за столько столетий научилась затыкать рты сверкнув только глазами или просто пролив кровь несогласных. За ее спиной столько жертв, тех, кто погибли по ее вине или во имя ее спасения.

— Осторожно, Оливи, потому что у меня на руках есть коготки. Поняла?

Если она и гордая, черная кошка, то сейчас ослабела, упала на колени из-за любви.

Гордая и сильная, но все же нуждается в любви, понимании и заботе.

Не важно, ведь она предупредила и с такой, как она стоит быть осторожнее, ведь она с легкостью разорвет плоть и сожмет в своих окровавленных ладонях сердце, которое еще совсем недавно билось в груди, билось от любви.

Кетрин Пирс предупредила и наплевать на последствия.

Не верит, не хочет верить Оливи, что за жемчужной улыбкой скрывается такая стерва, с силой смахнула ее ладонь, отворачиваясь и вновь беря в руки подготовленный барменом поднос с алкоголем, который нужно отнести и как можно скорее. Точнее Оливи скорее нужно сбежать от Кетрин, которая пронзает ее своим взглядом, словно уже убила и наслаждается тем, что расчленяет ее плоть. Она убьет любого посмевшего отобрать у нее Элайджу и ее счастье. Раньше было проще. Не было это поглощающей ревности и чувства любви, отчаянного страха и холодящего кровь ужаса от осознания, что Элайджа может вновь уйти, оставить, и она своими руками ведёт себя к концу. К концу их счастья, как в прошлый раз. Страшно, собственные мысли выбили весь воздух из лёгких, она бы задохнулась, только ее отвлекает голос молодого бармена.

Глава 5. Моя слабость и сила.

*** Маноск. Франция. ***

Он сказал: "О, малышка, ты знаешь, мы станем легендами,
Я - король, а ты будешь моей королевой, и мы побредём в рай.
Если мы увидим свет в самом конце, то знай - это солнце в твоих глазах.
Я знаю, ты хочешь попасть в Hай, но сейчас ты просто человек."

Halsey - Young God.

В черном есть своя магия. Особая магия тьмы. Притягательная магия тьмы.

Магия темных ночей.

Сверкающая Giovanna точно знает, кто здесь главный. Роскошный бюстгальтер от Agent provocateur и называя марку белья Кетрин Пирс не соврала молодому бармену из бара. Она привыкла все контролировать и этот тотальный контроль любого, кто рядом с ней, может и пугает, но в этом и есть ее личный эгоизм, собственничество и не стоит говорить о том, что Кетрин Пирс еще тот чертов собственник. Еще месть. Месть лучше подавать, как холодное блюдо, продумав хорошо и вынашивая план мести. Месть никогда не нужно подавать, как горячие блюдо. Горячим можно обжечься и суть в том, что обжечься могут оба: тот кто есть и тот кто подает. Месть — это блюдо, которое всегда следует подавать холодным и у этого блюда есть еще одно преимущество — от него не полнеют. Кетрин Пирс все еще желает отомстить Хейли и нет ничего лучше, того плана, который она продумывала. Сейчас вампирша тянется рукой, чтобы взять с прикроватной тумбочки свой мобильный — тонкий iPhone в цвете розовое золото, который украшал черный чехол с калифорнийскими узорами. Прочный, но приятный на ощупь чехол. Кетрин ведь не зря надела черный комплект Agent provocateur включающей бюстгальтер и классические трусики. Знала, что Элайджа не устоит увидев ее такой, в черном, в цвете тьмы и притяжения. Видела, как он смотрел на нее, когда поднялся прошлой ночью в их спальню.

Он смотрит на нее и в этих ореховых глазах, с такими длинными ресницами, что они бросают тени на его скулы в тусклом свете клмнаты, появляется вопрос, но у Пирс нет желания ничего объяснять, нет нужды разговаривать. Рот Элайджи чуть приоткрывается, когда он переступает порог спальни и он издает хриплый стон, но она практически слышит слова, которые готовы сорваться с его языка. И может это смешно, но она не хочет разговаривать, ведь держать свои мысли при себе, какими бы они не были лучше всего, а им есть чем заняться. Потому она делает единственное, это шаг ему на встречу, пальцы погружаются в его темные волосы, чуть царапая его затылок, пока ее губы накрывают его, и она поглощает его вздох удивления.

Она никогда не целовала его раньше. Так грубо, как бы сказал Элайджа, не кусала губу до крови, но может она просто желает напомнить? Он ведь не помнит и привык видеть ее нежной. Не такой. Ее язык переплетается с его, вкус — яркий, словно хорошо выдержанное вино. Ей нравится, как он подхватывает ее на руки, как несет на постель и нависает сверху, явно пытаясь показать, что доминирует именно он, ей нравятся его мягкие ладони, исследующие каждый дюйм ее тела так, словно единственное, о чем он когда-либо мечтал, это знать все ее изгибы и родинки. Более того, ей нравится наблюдать за тем, как он мирно спит, после их ночи. Ночи, которая принадлежала только им двоим. Это была только их ночь наполненная страстью и кровью. И Элайджа даже попытался изображает негодование, ведь она должна быть с ним милой. Кетрин всегда отвечает один и тот же ответ: « Я не шлюха, чтобы мне платили.» Потому что да, он ей не платит и значит, не может решать, какой она будет с ним. Ей и не нужно платить, чтобы она занималась с ним сексом и в мире не существует чека на такую сумму, который заставил бы ее, сучку Кетрин Пирс, быть с ним милой. Не этой ночью. Прошлой ночью, он хрипло выдыхает бессвязные обрывки слов, звуки которых складываются в ее имя, когда она сильнее впивается ногтями в его спину, чувствуя как сладко ноет низ живота.

В этом вся она — огонь и страсть.

В этом весь он — вода и спокойствие.

Они лежат так некоторое время, переплетаясь в объятиях друг друга, соприкасаясь лбами и закрыв глаза.

Элайджа оставляет нежный поцелуй на ее подбородке — такой неуместный жест в данной ситуации и все же заставляющий ее замереть в ожидании, — а затем пристально смотрит на нее, и от этого взгляда у нее горит и что-то переворачивается в животе. Глубоко внутри. 

Она знает, что он должен уснуть, ведь слишком хорошо знает Элайджу Майклсона. Она будет ждать, пока он не уснет. И когда он все же сдается, поддаетесь и погружается в сон она опять смотрит на его лицо.

И тогда она начинает понимать, что по-настоящему попала в сети любви, проиграла любви не потому, что стерва сдалась, просто рано или поздно это должно было случиться.

Не зря она надела Agent provocateur желая соблазнить и подчинить свое воли : классические кружевные трусики и бюстгалтер изготовленный из черного кружева ливерс, он украшен вышивкой золотым люрексом в виде крупной сетки, мгновенно привлекающей внимание. Мягкие чашки со швами и ажурным краем, шелковые лямки и черный бантик спереди завершают образ.

Не зря она сейчас прижимается к нему, забрасывает свою ногу на его и прижимается слишком близко, утыкается в его плечо и оставляет свой поцелуй.

Солнце озарило небосклон и все говорит о том, что впереди только новое: новый день, новые эмоции. Элайджа почувствовал тепло и поэтому открыл свои глаза. Тепло, но не солнечных лучей, а поцелуя. Его разбудил поцелуй и почему он не удивился, видя, что она забросила свою ногу на его, прижалась к нему, так близко.

— Доброе утро, Катерина. Желаешь, что мы опоздали и нас точно уволили? Провоцируешь?

Рядом раздался женский смех, все тот же, чуть наигранный, но живой и полный. Теперь она отбросила мобильный на соседнюю подушку и забралась сверху, чувствовала, как руки Элайджи охватили ее талию. Теплые руки на ее холодной кожи, что та даже вздрогнула, прежде, чем коснуться его губ.

— Нет, доброе утро. Я в душ и потом завтрак. Мы должны быть в баре еще только через час. У нас еще есть целый час.

Глава 6. Дорогая, ты ведь ничего не знаешь. Ничего...

*** Мистик Фоллс. ***

Дорогая, ты же не знаешь, что любовь к этой сучке живет в Элайдже Майклсоне гораздо дольше, чем ты ходишь по этой Земле.

Хейли в ужасном эмоциональном состоянии, ее трясется. Она и не сразу понимает, что очнулась от громкого разговора Керолайн и Фреи.

— Так всегда, да? Когда появляются Майклсоны, то появляются и проблемы? Майклсоны ровняются проблемам?
— Мы семья, которая сражается друг за друга и так будет всегда. Всегда и навечно. Я не могла оставить Хейли. Не могла.
— Мы искали ее четыре дня

Она очнулась в теплой постели. Сложно передать ее состояние. Хейли мало что помнит. Помнит, что ее волочила или тащила Фрея вместе с Керолайн сюда, когда она обратилась в человека. Волчицей она была опасной, могла причинить боль даже тем, кто сражается за нее.

Она пришла в себя и пытается поднять голову, осмотреться.

— Хоуп…

Тихий голос Маршалл заставляет всех обернуться, а Фрея бросилась к постели.

— Где Хоуп?
— С ней все хорошо. Мы сказали, что вы увидитесь позже.
— Ты была волчицей четыре дня. Мы искали тебя все это время. Я была с ней все это время.
— Спасибо, Фрея.
— Я принесу зеленый чай.
— Керолайн.
— Хотя да… Может Клаус забыл здесь что-нибудь коллекционное и крепкое. Нужно посмотреть.

Не вспоминать, но Хейли Маршалл в тот самом доме, только вот в другой комнате и хорошо, потому ей было бы еще тяжелее. Теперь все изменилось и заросло пылью. Теперь забыть и закрыть глаза на прошлые чувства.

Не вспоминать.

Сейчас, как никогда Хейли Маршалл желает исчезнуть.

Почему ей так больно?

Почему?

Она знает почему в груди так рвало.

Никогда — это не так уж и долго для вампиров.

Никогда может стать вечностью для вампира.

Хейли не знает, сколько брела по лесу, пока не вышла на дорогу и не нашла жертв. Теперь было передвигаться намного легче, не боясь, споткнутся и упасть. Теперь она не волчица. Все это время Хейли пыталась вспомнить кто она вообще и как оказалась в лесу. Голова болела нещадно, ей пришлось медленно поднимать голову с подушки, чтобы переждать пока пройдет головокружение, а Фрея все это время держала ее за руку. Знала, что виной состоянию Хейли ревность и ее брат. Как Элайджа, который так ценил и оберегал Хейли и их любовь так поступил с ней. Может виной тому его амнезия. Но такой короткий промежуток времени мог все поменять и Элайджа впустил женщину не только в свою постель, но и сердце.

— Элайджа, я права?
— Заблудилась? Я заблудилась, Фрея. Он обещал, что наша любовь будет вечной. Я верила, пока не увидела ту темную сторону, пока он не пытался убить меня. Я готовы была смириться с этим и принять. Я любила Элайджу, а в итоге он с другой женщиной, в постели и это так больно, это разрывает меня изнутри.
— Я понимают, но, может когда он вспомнит и раскается?
— Нет. Тереть без всяких чувств и любви.

Она повернулась в сторону окна, которое еле пропускало солнечный свет.

— Пожалуйста, не надо так говорить, — услышала она голос ведьмы. — Знай, что я запретила себе любить, привязываться, пока не встретила Киллин. Я нарушила свою клятву ради любви.
— Нет, теперь никогда, теперь Элайджа в прошлом, — снова повторила Маршалл.

Фрея наблюдала за всем этим, не зная, стоит мне бежать, или лучше не шевелится? Хейли теперь так смотрит на нее и впервые ей исчезнуть, раствориться.

Неужели в сердце Элайджи есть место для другой?

Что случилось?

Что случилось с Хейли Маршалл?

Может она губит себя или ее губит эта несчастливая любовь к Элайджи Майклсону.

И что теперь?

Что дальше?

Хейли Марщалл будет и дальше губить себя или соберется с силами?

— Ну, что-то я нашла, — Керолайн появляется на пороге комнаты с граненым графином наполненным бурбоном. — Надеюсь, это можно пить?
— Дай сюда, — Форбс испуганно глядит на Хейли, которая буквально вырывает графин из ее рук.
— Эй, полегче, — пытается возмутиться Керолайн, хотя знает, что Хейли наплевать.

Волчица кажется плачет отпивая отпивая из горлышка бутылки янтарную жидкость. А помнит ли она слезы Элайджи, когда говорила, что желает быть счастливой рядом с
Джексоном, когда выходила замуж за оборотня.

Хейли закрыла глаза, думая, что у нее уже начались галлюцинации. Все это галлюцинации, то, что у Элайджи не другая. Как ей теперь ей жить? Как верить в любовь? Как вообще во что-то верить?

Неистовый внутренний крик и обжигающей глотку алкоголь заставил волчицу открыть глаза, и увидеть самую страшную картину в ее жизни. Увидеть и понять, что все рухнуло, что Элайджа не ее и возможно любит ту женщину дольше, чем она могла себе представить.

— Что, если Элайджа любит другую дольше, чем меня?

Хейли Маршалл знала, что это будет преследовать ее вечно и как она пережила все это.

Кто та женщина, что стала его тенью?

Может эта тень всегда преследовала его?

Элайджа любит другую, а ее губит, уничтожает.

Ей не показалось, что Форбс начала махать руками, надеясь, что Хейли придет в себя.

— Эй, соберись, у тебя есть Хоуп, мы ведь живем вечно и вряд ли любовь у вампиров длиться вечно, — раздался голос Керолайн.

Правда.

Даже глупая блондинка переосмыслила этот факт.

Факт, что у вампиров нет вечной любви, да и любовь вообще слабость. Величайшая слабость.

Хейли несчастна.

Ей кажется, что Элайджа был так близко, здесь, с ней, положил ей руку на плечо, что она могла почувствовать его холодное дыхание.

Он подхватит ее на руки, и через секунду мы они будут вместе.

Этого не случится в реальности.

В реальности он с другой.

Он обещал, что она будет счастлива, а в реальности Хейли несчастна.

— Пожалуйста, убейте меня, если я кого-то впущу в свое сердце, — взмолила Хейли.
— Я не собираюсь тебя убивать Хейли, неужели ты не понимаешь? — Фрея крепче сжимает ее руку, желая, чтобы Хейли почувствовала ее тело и поддержку. — Ты еще будешь счастлива.
— Я желаю только выпить, — тяжело вздыхает та.

Глава 7. Не в этой сказке...

*** Маноск. Франция. ***

От Кетрин Пирс пахнет фиолетовыми цветами, что называют лавандой. Голова кругом, но Кетрин Пирс потягивается в постели, щурится от восходящих лучей солнца и натягивает черное кружевное кимоно Agent Provocateur Daniela.

И в этом вся Кетрин Пирс агрессивная и сексуальная, хрупкая и нежная, укутанная в дорогие шелка или кружево. Настолько она не похожа на то, к чему привык Элайджа Майклсон и он все еще немного удивляется тому, что прикасается к ее гладкой, нежной коже своими ладонями, а она жадно ловит удовольствие и пытается прижаться к нему теснее, когда спускается вниз, на их кухню выполненную в черно-красных тонах и обнимает его сзади.

Почему, несколько месяцев назад она встала на его пути?

Встала и заставила поверить в любовь.

Встала такая знакомая и в тоже время чужая.

Сейчас он наслаждается тем, что она обнимает его, ладони скользят по груди и он просто готовит для них завтрак.

Взглянула бы она на него в другой жизни? Позволила бы ему так смотреть на нее, как он смотрит сейчас, жадно осматривая все ее прелести сквозь черное кружево, или смерила бы взглядом, полным презрения, и ушла бы, лишь оставив шлейф сладкого запаха.

Пирс усмехается, а Элайджа выключает газовую конфорку и оборачивается к ней, сжимая ее бедра и в такие моменты даже принцесса голубых кровей ничем не отличается от обычной куртизанки или шлюхи, что все также жадно стонет и принимает его в себя.
Только вот она умеет сочетать в себе образ принцессы на людях и быть шлюхой в постели только для него одного. Лишь его она наградит поцелуем в губы. Лишь она умеет быть такой, какая понравится Элайджи Майклсону. Понравится будь он со стертыми воспоминания о семьи или в здравом рассудке. Только вот она потеряла свой здравый рассудок и выпивает его до дна, выпивает их счастье, ведь не знает сколько оно продлиться: год, три, столетие.

— Как ты меня терпишь?
— Мне с тобой хорошо, Катерина.

Он, в отличии от своих братьев и сестры, сейчас живет иллюзий счастья рядом с любой женщиной. У Ребекки сердце нежное наивное, ранимое. Клаус жесток, эгоистичен и привык подчинять себе всех. Кол постоянно голоден и не терпелив, только меняется ради любви к Давине Клер. Похоже эта малышка-ведьмочка первая женщина за десять веков, которая сумела обуздать его бурный темперамент. Смелая ведьмочка, что сумела похитить его сердце и крепко держит его в своих руках… И все Майклсоны считают то, что совершила их мать сущее проклятие. И все Майклсоны считают то, что Пустота победила, ведь они все разбросаны по свету и может никогда не смогут увидеться.

И все Майклсоны считают то, что эта жертва во благо и поможет спасти малышку Хоуп. Они сделали это ради нее и каждый четко понимал это и отдавал себе отчет.
И все Майклсоны считают то, что Хоуп изменила властного социопата Клауса Майулсона. Он почувствовал все, когда впервые взял дочь на руки и желал только быть ей хорошим отцом, но, увы, он не мог пока Пустая может грозить его сердцу и души. Пока он мог только глубже и глубже падать во тьму.

Элайджа слишком пытается быть снова человеком, но он же монстр, который на протяжении тысячелетия убивал, пачкал свои руки кровью, чтобы в последствие вытирать их 
белоснежной тканью платка, как будто ничего и не было.

И только вроде бы монстр за красной дверью задремал.

И только вроде бы он освободился от этого, от этой боли.

И только он начинает понимать, какой подарок на самом деле преподнесла им мать обратив 
их в вампиров.

Он сам сделал из себя монстра. Мать ни в коем случае не желала делать из него монстра.

Элайджа Майклсон сделал себя сам.

Прежде была кровь, когда вчера они возвращались домой. Высокомерный пьяный турист задел его любимую Катерину и Элайджа не мог стерпеть этого, правда она остановила его и приготовила сюрприз, ведь наглец был готов слепо подчиняться каждому ее слову и раболепно заглядывать в глаза, когда в животном страхе бьются сердца и он станет их жертвой, когда она заманила его в темный переулок, когда ее клыки впиваются в плоть, и монстр внутри Элайджи одерживает победу, ведь он присоединяется к ней и клыки прокусывают кожу, ощущает металлических, соленый вкус крови и каким опьяняющим дурманом становится ужас жертвы и как приятно ощущать власть над чужой жизнью, как приятно пьянеть от вкуса свежей соленой крови, благодаря которой ты живешь и поддерживаешь свою жизнь отнимая другие, как приятно закрывать глаза и падать в пропасть, в тьму.

И это понимание рождает в Элайджи Майклсоне темную и опасную силу, что разливается в нем до самых кончиков пальцев, вместе с кровью жертвы. Эта сила читается в ленивой усмешке Пирс, которая отбрасывает от себя и поджигает тело несчастного. Осторожном хищном шаге, к нему, а Элайджа смотрит, как тлеет плоть, пальцем убирает кровь с уголка ее губ. Теперь он понимает какой опасной силой он обладает. Теперь он помнит, каково же отнимать жизни других при этом наслаждаться этим.

Теперь он помнит.

Теперь кровь и на его губах.

И сейчас Элайджа усмехается, наблюдая за тем, какая же она естественная, даже в этом соблазнительно коротком кружевном кимоно от Agent Provocateur Daniela, вдыхая аромат любимой женщины и лаванды, и пропускает шоколадные пряди сквозь пальцы, не обращая внимания ни на что более. Он смотрит только на нее.

И тьма начинает поднимать голову.

— Завтрак готов.
— Ты у меня идеальный во всем, Элайджа.
— Правда не все так идеально, ведь под дверью нашего дома стоит человек, который сказал, что будет говорить только с тобой, Катерина. Его рассудок явно затуманен внушением.

Она ждала этого несколько месяцев. Ждала, когда объявится Клаус Майклсон. Ждала и таила страх в глубине своей души. Ждала обещанного подарка. Ждала и каждое утро беря в руки мобильный ждала оповещение в виде сообщения и пропущенного звонка. Была лишь долгая и пугающая тишина. Хотя, может, так даже и лучше. Хотя, чего можно было ожидать от самого Клауса Майклсона? Она не знает, но с вампирской скоростью оказывается за дверью в одном кружевном халате, и смотрит на мужчину стоящего на крыльце, который держит в руках завернутый сверток, похоже это картина.

Глава 8. Но вместе с ней убью и сердце.

*** Нью-Йорк. ***

Иногда бессонница может стать спасением, а иногда и наказанием.

Иногда Марселю кажется, что в четыре утра дышится свободнее.

Иногда Ребекка сходит с ума. Не так, как принято, совсем по-другому. Ребекка не плачет и не пытается оставаться спокойной ей не по себе быть вдали от семьи, хотя бы внешне спокойна и целует Марселя, каждое утро. Сегодня они пошли на последний сеанс, какого-то нового фильма, сидели держась за руки.

Потом ослепляющие огни Тайм-сквер.

Марсель знал, что нет толка возвращаться в пентхаус нет, ведь она не уснет. Она не кричит о своём сумасшествии и задыхается, когда ей уже не хватает голоса. Кричать о том, как ей плохо без семьи. Ей всё равно, насколько давит шёпот за спиной. Она сама на себя давит, когда разрывает глотку молодой официантке, в ночном кафе, в которое они зашли вместе с Марселем, осуждая, изнутри, поэтому всё остальное перестаёт быть существенным.

Даже любовь к Марселю.

Даже любовь, о которой так мечтала Ребекка и искала столько лет.

Она никогда не зовёт ей, когда ей становится невыносимо плохо, когда вспоминает о семье и Хоуп, но смотрит снизу вверх с благодарностью: он находит её, напуганную и дрожащую, с прилипшей кровью на губах, рту, лбу. Она убила официанту, пока Марсель вышел поговорить с Винсентом. Опускаясь на корточки, пытается заглянуть ей в глаза, но Ребекка слишком старательно отводит в сторону взгляд. Он не отвозит её в их дом, потому что не поможет и пролитая кровь только показывает, что ей тяжело быть вдали от семьи и пролитая ею кровь только доказывает это. Злость Ребекка выпускает злость и дает выход эмоциям отнимая жизни других и так успокаиваясь, приходя в нормальное состояние. Крылья свободы, которые так окрыляли теперь тащат вниз и не позволяют взлететь. Марсель думает, что быстро избавится от трупа безопаснее, и Ребекка расслабленно выдыхает, когда он возвращается, ее коробит, трясет. Она выглядит хрупкой, маленькой, и он почти не видел её из-за того, что она пряталась под одеялом, каждую ночь, когда они ложились вместе в одну постель, грелась рядом с ним. Знает, что она не позволит себе устроиться, но главное, она рядом, чтобы большую часть времени, отведённого для сна, 
Марсель мог наблюдать за тем, не мечется ли она от ночных кошмаров. Они оба переносили потери, но так и не научились жить с этим. Оба многое пережили и потери: он — любимый город, она — любимую семью.

Марсель отказался от власти ради любви.

Ребекку не сдерживает семья.

Они должны были быть счастливыми.

Марсель говорит ей, что злится и что бесконечно устал и она понимает, что стал для нее не просто возлюбленным или очередным увлечением, а словно заботливый отец, который сумеет вытащить из, казалось бы, безвыходной ситуации — у нее всегда есть запасной план. Ребекка же превратилась в непослушного ребенка. У Майклсон всегда готов хлёсткий ответ для него, но чаще всего она почему-то отмалчивается, и эта тишина неожиданно много начинает значить для него.

Он обнимает ее, скрипя сердце, не оставит ее, иначе может быть хуже, но она, поднимаясь, останавливает, смотрит в глаза и просит одними губами:

— Не оставляй меня, Марсель…

Он, как робот, бездумно кивает, а в душе у проносится ураган. Ветер сметает всё на своём пути, вырывает все с корнем, оставляет лишь пустоту. Словно последний раз звонит колокол внутри ее. Прозвонила в последний раз. Прозвонила, ведь ее нужно отправить на реставрацию. Марсель должен отреставрировать ее. Покой, о котором так мечтал Марсель рядом с Ребеккой остался только мечтами. Ему нравится находиться рядом с ней, чувствовать её тело в своих руках и при этом быть почти на сто процентов уверенным, что этой ночью она будет в безопасности.

В безопасности сидя с ним на главной улице города, где огни вывесок ослепляют, где 
Марсель пьет кофе, только бы не уснуть.

Утром, как это ни обидно и ни странно, она косо смотрит на его спящего на скамейке. Солнце ослепляет и Ребекка даже не помнит, как уснула на его плече, только вот рядом пустые стаканчики кофе. Она корит себя за вчерашнее — за неожиданную слабость, за вспышку ярости и она злится, в этот раз — по-настоящему, потому что, чёрт возьми, для Ребекки Майклсон семья многое значила, пусть и готова была предать семью ради себя. 

Убить бы ее сейчас, но без нее мир Марселя навеки потерял бы свои краски.

Она почти ничего не чувствует: ни боли, ни бесконечной усталости.

Только вот Марсель мирно спит на скамейке рядом с ней и это так многое значит.

Она не зовёт его, боясь разбудить, и Она сорвалась и понимает это. И когда Марсель открывает глаза и надеется, что она хоть немного ждёт его пробуждения. Блондинка кидается тебе на шею, судить по её дыханию, она ждала и он сжимает её так крепко в своих объятиях, что в какой-то момент пугается: как бы не задушить, не сломать. Он ведь стал тем, кто может убить ее, причинить боль.

Она предлагает тебе сходить в McDonalds — приглашение в ресторан быстрого питания звучит для него странно. Он соглашается, но всю дорогу ей объясняет, что так больше продолжаться не может, что ему жаль, что она вдали от семьи и это хреново, но он рядом и так сильно любит ее.

Ребекка знает. Знает, прикусывает губу.

— Мне жаль, Марсель, прости, — выстрадано, шепчет она, и он так поражён, что она извинятся.

Она улыбается по дороге в McDonalds и он начинает думать, что что-то пойдёт не так, но в следующий момент она сокращает расстояние между вами и он чувствует прикосновение её губ на своих губах. Отвечает на целую секунду с опозданием, нелепо, посреди улицы, у входа в McDonalds, Ребекка смеётся, обдавая его лицо своим тёплым и он окончательно теряешь голову, ведь его рука в ее руке и они сумеют сделать друг друга счастливыми и обоим теперь всё равно, умеете ли вы и будете ли вообще танцевать или есть биг-мак, картошку, мороженое или еще что-нибудь.

— Всё будет хорошо, Ребекка, все будет в порядке, и знаешь, я давно мечтал побывать в Норвегии, что думаешь? Мы можем поехать? — шепчет он и улыбается ему, когда он открывает ей дверь в кафе быстрого питания.
— Я закажу билеты в Осло для нас, — и Марсель дает ей свою руку.

Глава 9. Снова и снова...

*** Маноск. Франция. ***

Кетрин выглядит обеспокоенной, ведь Элайджу взволновала кровь на уголке ее губ и руках, когда она вернулась в бар.

— Элайджа, — ее волосы касаются щеки Майклсона, когда она кладет локоть на его плечо и низко склоняется над ним. — Пожалуйста, не говори мне, что я все пропустила.

Элайджа словно давится водой и едва не задыхается, кашляя.

У него в голове одна мысль накладывается на другую.

Когда она успела ввязаться в драку? На ее напали? На ее губах кровь.

Что произошло?

Впервые ему хочется бежать от нее и этот запах. Впервые запах его так раздражает, но этот запах такой знакомый -оборотня, псины.

Элайджа вспомнил.

Вспомнил этот запах.

Во время того, как кровь оказывается на его руках.

Он может, подсознательно, знал, что она жестока и бессердечна.

Когда? Как Кетрин не увидела, что не избавилась от крови Хейли? Достаточно ли многое она видела, чтобы проколоться на такой мелочи? Она расскажет Элайджи?

— Катерина, на тебя напали? Это запах оборотня? Здесь никогда не было оборотней прежде? — силой оборачивает к себе и смотрит в глаза. — Почему ты не позвала меня на помощь? Я бы убил любого, защитил тебя.
— Все хорошо, это был просто не очень удачливый турист-волчонок, попытался напасть почуяв вампира, и я убила его, все убрала, — натягивает улыбку Пирс.
— Ты точно уверена? — интересуется Элайджа.
Кетрин кивает.
— Волков лучше не злить, а я могу постоять за себя.
— Я должен защищать тебя…

Кетрин задыхается. Она не понимает, почему Элайджа до сих пор смотрит на нее полным негодования взглядом. Явно недоволен ее поведением, но она возьмет его лицо в свои руки, оставит поцелуй на его губах и кажется, что сердце забилось с новой силой, затрепетало в груди и едва слышно, сквозь зубы и Кетрин слышит « J’adore»*
Пирс поднимает на него глаза, несколько долгих секунд спокойно смотрит, а потом пожимает плечами.

— Я знаю.

Если бы сейчас под ним земля взлетела на воздух, разрывая их всех на куски, было бы не так больно, как сидеть у его на коленях, глядеть в глаза и лгать. Лгать ему глядя в глаза. Скрывать все за ложью и натянутой улыбкой.

*** Италия. Верона. ***

Клятва на крови.

Любовь до гроба.

Клаус Майклсон не зря оказался в Вероне и остановился у знакомой ведьмы Изабеллы — голубоглазой блондинки с длинными прямыми волосами. Ведьмы, которая была профи в заклинаниях воскрешении.

Маленький итальянский городок Верона — до сих пор своеобразное место паломничества влюбленных всего мира. Тут можно взглянуть на дом Ромео и гробницу, которую связывают с юной героиней трагедии.

― Кто ты на самом деле, Клаус Майклсон? Может, для того, чтобы узнать, пора прекратить считать себя всесильным и могущественным королём?

Удар. Секунда. Ещё один удар. Какой он по счёту? Тридцатый? Или сорок шестой? Он не знает. Давно уже сбился со счёта. Словно не контролирует свое тело. Секунда. К черту разламывает мольберт, еще разламывает деревянные рамки нескольких картин. В последнее время он использовал угольные и кровь. Кровь своих жертв тела которых кромсал, словно пропуская через мясорубку. Не объяснимо. Ничего не видит. Ничего не слышат. Лишь тихий шёпот напуганной ведьмы. Больше не страшно.

Самым черным, что в палитре Клауса есть.

Самым красным, что в палитре Клауса есть.

Страх. Вдали от семьи. Знает, о разрушенной империи.

Древний город, в котором жили Ромео и Джульетта, где происходят события, приведшие к их трагической гибели, очень хорошо сохранился. В каждом узком переулке можно встретить их призраки. Верона была построена согласно античным традициям. Вполне возможно, что площадь из драмы — это самая старая площадь города, Пьяцца Бра, сохранившаяся до наших дней.

Чей-то громкий мужской крик разрывает мёртвую тишину печальной площади плитку которой украсит кровь. Туман в голове резко рассеивается, причиняя боль. Невыносимую. Изнуряющую. Разрывающую на мелкие кусочки. Уничтожающую каждую клеточку былого существования.

"Папа ", ― невинный детский голос пытается вырвать Клауса Майклсона из тумана собственной беспомощности. Не может вырваться и только заполняет этот город влюбленных кровью. Грешит пачкая руки кровью, насыщает свой организм кровью. Клаус погряз в грехе. Грех навис нам Майклсоном осквернённой тучей. Клаус отнимает жизни невинных, разлучает влюбленных и чем это не напоминает шекспировскую трагедию о Ромео и Джульетте. Боги не услышат его. Боги не помогут Клаусу Майклсону. Клаус — их погибель. Клауса окружают все семь смертных грехов. Клаус — погибель любого. Его боялись все. Сам Ад боится его.

Клауса боялись.

Когда-то.

Выть. Словно дикий зверь. Словно волк без стаи. Кричать, что есть силы. Только бы развеять её по ветру. Только бы избавиться от магии Пустоты и быть рядом с Хоуп. Она — его единственная истина и спасение. Она его дочь — сердце и душа.

Но, Пустота не является самый могущественным врагом.

Есть против Клауса Майклсона самый могущественный враг. Против неё Клаус ― никто. Всего лишь слабый и хрупкий человек. Очередная ошибка природы. Против этого врага Клаус безоружен. Против этого врага Клаус ничто и ничтожество.

Перед этим врагом он стоит на коленях.

Перед великой силой одиночества.

― Ты сам виноват, Клаус Майклсон.

И поплатился. Его семья стала всем для него: монархией и анархией. Новый Орлеан домом, куда он мог возвращаться в любое время суток. Землёй, по которой он шагал уверенной походкой, словно на голове корона, ведь он, Клаус Майклсон — король, самое сильное существо в мире. Семья  и Новы Орлеан— его единоличные королевства.

Королевство из которого он ушел и не может вернуться.

Для его семьи этот конец не наступит никогда.

Никогда.

Даже если они никогда не смогут быть вместе.

Словно в его сердце загнали клинок, который он привык загонять в сердца родственников.

Глава 10. Восемь лет, как один день. Часть I. Перекати-поле. Хоуп.

In fair Verona where we lay a scene
В прекрасной Вероне перед нами сцена
Juliet is on her knees
Стоящей на коленях Джульетты.
She shoots to kill and aims to please
Она стреляет на поражение и хочет угодить.

Ностальгия — та еще стерва. 

Ностальгия – тоска по прошлому.

Ностальгия – болезненное чувство, которое сжирает изнутри  и  сживает тебя со свету. 

Ее русые волосы пахнут не кофеином или вчерашней сладкой ватой, которую она  ела с Селби и Марис. Она пахнет свежей кровью.

Год за годом Хоуп замыкалась в себе.

Хоуп Майклсон больше не хотела никого пускать в свой мир.

Хоуп страдает уже какой год.

Хоуп тоскует уже какой год.

Она только сейчас поняла, что любит свою семью больше жизни и готова на все, чтобы вернуть « Всегда и навечно». Она готова сражаться за эту клятву, даже, если это прикончит ее – Хоуп Майклсон.

Хоуп думает, что потеряла семью навсегда.

Внутри жжет такая боль.

Хоуп пахла только правильностью отглаженной и чистотой. 

Так было лет до тринадцати.

У каждой семьи есть наследие. Хоуп прекрасно знает наследие своей семьи, только молчала и лгала. 

Хоуп настолько страшно, что она вздрагивает от каждого шороха.

Хоуп увидела три года назад, как ее мать привела на празднование ее Дня Рождения ее « друга» Деклана. Хоуп все прекрасно понимает и просто молчит. Молчит, а что она может сказать матери? Сказать, что таит в глубине души обиду на нее? Сказать, что никогда бы не поверила в то, что ее мать способна на такое? Хоуп любила ссорится по пустякам с Хейли. В последний раз это было, когда обнаруживает письмо с подписью « For Hope» Письмо от Ребекки, которая каждый год писала племяннице и прилаживала фото. И пока птицы градом опадают вокруг особняка Майклсонов , и Хоуп кричит, сжимая в руках письмо. Ее крик и сила похоже ломают ее изнутри, единственное, что останавливает Хоуп — Хейли ее собственная и любимая мать. Она очень сильно любит свою мать.

Пусть пережила эмоциональный стресс. 

Фрея вмешивается и останавливает Хоуп, которая рыдает, обнимает свою тетю.

Хоуп распадается на атомы и молекулы.

— Хоуп, отпусти… Успокойся… Магия...
— Моя мать скрывала письма от тети Ребекки. Про отца ты тоже лжешь, мама!?
— Я хотела лучшего для тебя, чтобы тебе не было больно, сладкая. Я уже год не знаю где твой отец. Его след затерялся в Хельсинки. Я ничего не знаю, о Клаусе.
— Прошло пять лет… Пять лет я не знаю свою семью…Пять лет, мама... Пять лет тогда и пять лет сейчас! В общем десять лет. Сколько лет еще пройдет.

Хоуп ровно любит своих родителей, только вот Хейли стоит в кругу из мертвых птиц. У Хоуп нервный срыв.

Любовь – это то, что приносит счастье и радость, а если это разрушает, тогда  это уже эгоизм.

Дети – самое слабое место в семьи. Хейли должна защищать свою дочь. Хейли знает, что Хоуп очень любит ее, ту, что всегда рядом и защищает. Хоуп может злиться, но никогда не оставит мать и не сделает ей больно.

Хейли должна перестать играть в игру : « Кто виноват?»

Хоуп успокаивается обнимает мать за ее волосы, которые сейчас удлинённые, на уровне лопаток.

Силой ведь нельзя добиться любви.

Жаль, что Хейли не сразу это понимает. 

У  Хоуп глаза цвета шторма, воды – необычайной и величественной силы. У нее серые глаза отца. Посмотришь — сладко, утонуть хочется. Захлебнуться. Именно так, с головой. Нырнуть в них и утонуть. Нырнуть в эту воду, на которую сейчас смотрит Хоуп Майклсон. Она здесь, в порту Нового Орлеана. Она здесь, в одном из крупнейших портов Соединенных Штатов Америки. За плечами папка для рисунков, которую ей подарила Фрея

You can see it in her eyes
Ты можешь увидеть в её глазах,
It's not something that she likes
Что ей всё это не нравится,
But she can't stand being alone,
Но она не выносит одиночества,
So you thank her for her charm,
Ты благодаришь её за обаяние,
And you take her in your arms,
И заключаешь её в свои объятья,
But she just won't let you go.
Но она не отпустит тебя просто так.

Она здесь и помнит все.

Все.

Помнит, как после ссоры с матерью читала письмо от тети, в котором Ребекка просила ее выбирать любовь.

Помнит, как закрылась в мастерской отца и плакала.

Плакала.

Орала.

Хоуп Майклсон орала, только вот от ее крика не разлетались птицы, не содрогались стены и не пугались соседи. 

Эти то, что и отличает обычный крик от внутреннего.

Внутренний крик никто не слышат и никто не прибежит, не поможет ведь этот крик тайный и самый опасный. Нет, от него не порвутся или сломаются голосовые связки, ты не осипнешь, не упадешь, не расшатаешь нервную систему и не привлечешь лишнего внимание, но этот крик никто не слышат и этим он и опасен. Тебя никто не слышат и не спасет.

Помнит, как собрала свои волосы и закрепила их одной из кистей для рисования.

Помнит, что надета она была в какую-то серую растянутую майку и джинсовые шорты.

Помнит, как пачкала полотно красной. Засохшей от времени краской, которая когда-то принадлежала Клаусу, которую смешивала с водой или новой, масляной, которую ей подарила мать.

Помнит, что именно так дала выход внутреннему крику.

Помнит, что тогда нарисовала свою первую картину.

Еще она помнит, что когда ей было десять на праздновании ее десятилетие была только мать, Фрея с Киллен, Джошуа и Винсент с женой и Адомом. Не было тех, кого Хоуп желала видеть больше всех – семьи.

Еще помнит, что когда ей было одиннадцать и Хейли решила преобразить ее комнату, то Хоуп лично встала на носочки, чтобы дотянуться до крючка и повесить картину отца у изголовья своей постели.

Глава 11. Восемь лет, как один день. Часть II. Сердце викинга или сдавайся. Кетрин и Элайджа.

Когда обиды сойдут на нет, 
Когда ты будешь готова гореть в огне,
Когда ту будешь готова простить меня,
Впустить меня в свой рассвет.

Когда желания одержат верх,
Когда от жажды остаться с тобой навек
Я перестану бояться, что гнев небес 
Скажет мне "Это конец!"

Сдавайся! В твоей войне ничья, и я прошу - возвращайся.
Сдавайся! В моей пустыне ты мираж, но не исчезая.
Я не верил, что без любви душа, как без воды, высыхает.
Я больше тебе не враг. Сдавайся!

Сергей Лазарев - Сдавайся. 

*** Маноск, Франция. ***

Странно.

Кетрин вообще не из тех, кто обращает внимание на всякие сентиментальные мелочи или романтические сюрпризы. Она сильная и привыкла носить эту маску уже пять долгих веков, наверное, даже против такого, всех этих уличных музыкантов, что выступают с однотипными песнями, что слышны за каждым углом и не только в Новом Орлеане.

И это странно.

Потому что, она сейчас встречается именно с музыкантом. Смотрит, как тот играет на фортепиано новую мелодию, которую сочинил специально для нее, как длинные пальца, стучат по черно-белым клавишам и Элайджа не перестаёт улыбаться.

Забавный такой.

Как будто мальчишка ещё, а не мужчина — викинг, не первородный вампир.
Обводит быстро глазами свою случайную публику, — их тут не больше человек сорока, и выдыхает, потому что она не слушает его, как обещала. Кетрин разносит заказы и ведь все не так все, как она ему обещала. Не так, и Элайлджа понимает, что выдохнул одновременно с ней, когда та проходит мимо его на этих каблуках, с подносом в руках.

Кетрин ведь, действительно, против такого.

Против и что-то шепчет себе под нос, когда вибрирует ее мобильный.

И это странно, потому что руки сами тянутся, чтобы ответить на звонок, когда выходит на улицу, через черный выход.

Ей вдруг захотелось послушать, но слышит она только угрозы в свой адрес.

— Я убью тебя, Пирс!
— И тебе, привет, Клаус. Что случилось, что ты меня вдруг захотел меня прикончить. Кажется у нас ничья. Можешь приехать, хотя нужно было убить Хейли, когда была возможность. В ней проблема?
— Она сказала, что уйдет с Хоуп, если Элайджа вернется с тобой. Я нашел выход: убить тебя.
— А я уже подумала, что ты напился. Нет… Я найду выход.
— И мне нужно тебе довериться? Вампирской шлюхе и лгунье?
— У тебя нет выхода… Хоуп все равно твоя дочь и ею останется. Не сможет Хейли разлучить вас.
— Один раз пыталась…
— И…?
— Я ее наказал. Она сполна поплатилась.
— И в этот раз поплатится. Ты дал слова, что не станешь мешать нам с Элайджей, если он пожелает остаться со мной. Я всего лишь хочу быть счастливой. Я не хочу быть одинокой, и думаю, что ты прекрасно это понимаешь, Клаус.
— Как Элайджа?
— Все хорошо. Правда. Если бы ты видел его сейчас. Он улыбается, и я никогда не видела его таким. Он и вправду счастлив.
— Мой брат счастлив и это должно меня успокоить.
— Должно, Клаус…

За две недели она изменилась, потому что много думала. Думала, как помочь своему злейшему врагу. Что случилось с Кетрин Пирс?

Каждый день одно и тоже. Каждый раз с Элайджа играл новую мелодию.

И Кетрин не понимает, почему вдруг фортепиано звучит для нее совершенно иначе.

Удивительно.

Она закрывает глаза, слышит с его голос. Элайджа будит ее поцелуем в лоб, а в комнате стоит запах кофе и лаванды.
Удивительно.

— Катерина…

Когда через пару минут она окончательно просыпается, то видит букет лаванды и завтрак на черном деревянном подносе. Романтический завтрак и Кетрин.
Всех этих романтических намеков и идиотских песен о любви, которые Пирс так не выносила.

Но не рядом с ним.

Рядом с ним она улыбается и поправляет бритель черной шелковой сарочки GLORIA
Восхитительно драматичная GLORIA — новое вопрощение сексуальности и драмотизма -сорочка средней длины из тончайшего французского шелка создает привлекательный, женственный силуэт. Глубокий вырез соблазнительно обрамляют грудь и вдополнение ко всему выбитые розы на прозрачном капроне. Сзади Тончайшие брители сплетающие крест-накрест. Розы и черный шелк — драматизм или черный романтизм. Впрочем, сейчас она улыбается ему, пока Элайджа садится на постель, ставит и держит поднос.

Сейчас она просто вынуждена подняться свою голову с подушки и сесть.

— А что? Сегодня какой-то важный повод, Элайджа?
— А нужен повод, чтобы тебя порадовать, Катерина? Приятного аппетита.
— Говори уже, потому что я слишком хорошо знаю тебя, Элайджа.
— Год назад я встретил тебя здесь, у часовни. Встретил в тот самым, когда был разбит и потерян, думал, что я один. Я ни во что не верил, но ты вновь заставила меня поверить в любовь.
— Уже год прошел… Для меня, как один день.
— Так что я решил порадовать тебя и поблагодарить, за то, что ты рядом. Я пойду… Нужно много чего успеть сделать до начала работы.
— Подожди, позавтракай со мной.

И она останавливает его крепко схватив за запястье, заставляя подчиниться и сесть.

И как бы смешно это не звучало Кетрин кормит его круассаном, а тот смеется.

И может это и есть то самое счастье о котором мечтали: первородный вампир, который всегда носит костюмы и невыносимая стерва.

***

Через год Кетрин ловит себя на том, что застыла вместе с ним посреди улицы. И есть только они, а все остальное на паузе, а они стоят, вслушиваясь сквозь ветер и шум.

Только сейчас все звучит совершенно иначе.

Они иные.

Они совершенно другие.

Они счастливы.

— С годовщиной.

Он закрывает плотно глаза и откидывает голову, прислушивается к звуку минутной стрелки в башенных часах, наплевав на то, как выглядит со стороны и что подумают люди. Это же Маноск — тихое место, где они счастливы.
Перед глазами мелькают фонари.

Шумно. Этот приторно-жёлтый свет от лампочек фонарей, а Маноск еще не спит.

Глава 12. Восемь лет, как один день. Часть III. С привилегиями. Хейли и Деклан.

Всё кончилось, когда Хейли возвращается в Новый Орлеан после поездки в Маноск.  

Хейли сперва не говорит Фреи, что произошло, но та понимает, что дело вероятно в той женщине “ горячей француженки” . Если бы это было просто увлечение, то Хейли бы простила и не бродила по округам Нового Орлеана волчицей и проливала кровь. Хейли только отвлекалась на разговоры с Хоуп или когда нужно было помочь Фреи и Винсенту. Она ощущает вину, ведь Пустота положила начала оборотням и Хейли ее прямой потомок.

Инаду наложила проклятие оборотней.

Хейли проклята.

Определенно.

Прокляла себя сама навлекла на себя проклятие.

Хейли же может и положить конец этому. Она Лабониэр и Инаду боится только ее.

Хейли все еще дышит через силу, когда бродит по лесу вместе с Винсентом и Фреи.

В войне с Пустотой Фрея не намерена сдаваться и благодаря крови Хейли, которой окропляет землю и заклинанию верит, что в случае чего это поможет сдержать Пустоту. 
Силу Инаду придает земля на которой она родилась и Фрея, с помощью Винсента может блокировать и ослабить магию Пустоты и так каждый год. Год из года один и тот же ритуал. 
Даже регент Нового Орлеана выглядит жалким, не говоря уже о Хейли, у которой разбито сердце.

Может она сможет собраться с силами и начать жить заново.

Жить ради дочери. 

Хоуп нравится возвращаться домой, обнимать мать и тетю, играть с Киллен. Хоуп любит проводить каникулы дома и слушать уличных музыкантов.

У Хейли нет сил, но Хоуп она улыбается.

Даже спустя  год Хейли все думает : « Что же такого в стерве Пирс, что нет во мне?» Наверное, каждая оставленная женщина так думает. Что мужчина нашел в той, другой, что нет в ней.Любая будет смотреть в зеркало и думать. Долго думать, желать измениться или таить обиду.

Женщина стала для Хейли врагом. Но она ведь королева оборотней – Хейли Маршалл и 
никогда не проигрывает. 

Но она проиграла женщине.

Женщину ведь может победить только другая женщина.

Но она ведь сама оттолкнула от себя Элайджу.

Оттолкнула, чтобы в итоге страдать.

Проходит два года, а Хейли по прежнему сама не своя.

Чем она хуже шлюхи Кетрин Пирс, что Элайджа выбрал ее.

Хейли ведь лучше, какой-то вампирской шлюхи.

Выбрал и ссылаться на стертые воспоминания бесполезно. Бесполезно ведь Элайджа забыл Хейли, но не Кетрин Пирс.

Когда они встретятся вновь?

Хейли не ощущает даже пульса.

Хейли настроена меняться.

Хейли настроена доказать всем, что может. Может быть лучше.

Хейли даже ради этого готова потерять себя.

Готова стать похожей на ту, которая отняла его у нее.

С Элайджей или без него она не живет.

Проходит еще год и Хоуп уже десять, только Хейли Маршалл выглядит иначе и просыпается в пустой и холодной постели. Теперь ее волосы удлинённые, до лопаток и она выбрала себе любимую марку нижнего белья, хотя раньше не предавала этому значения.

Это утро может и ничем не отличается от утра выходного дня в особняке Майклсонов. Только вот Хоуп не приедет на эти выходные и Фрея может быть с Киллин и не скрывать своих чувств, смотреть в глаза.

Сладко.

Запредельно.

Этим утром Фрея опять просыпается не от солнца, радостно лезущего в их постель, заставляющего слезиться глаза и мечтать о затемненных очках даже в спальне. Просто соседняя подушка и простыни рядом совсем остыли, и нет теплого бока ее любимой волчицы,  с которой так хорошо, к которой прижиматься ночью. А едва различимое позвякивание посуды из кухни выдает Киллин с головой. 

Одеваться так лень, а потому ведьма, еще сонная, уютная и теплая, заворачивается в одеяло и шлепает на звуки, почти не открывая глаз. 

Киллин необыкновенно бодрая, разбивает яйца в миску и так ловко орудует венчиком, точно делал это всю жизнь. Может, так все и было? Фрея же,  разве что бутерброд приготовить способна или кофе растворимый залить кипятком, правда, могущественная ведьма Майклсон не умеет готовить.

— Опять в такую рань проснулась? Сегодня выходной.

Улыбается, оглядываясь через плечо, и будто одним только этим обнимает, отогревает, успокаивает. 

— Без тебя мне не спится. Запишусь на кулинарные курсы и приучусь вставать на рассвете, чтобы успевать к твоему пробуждению.

Киллин снова неловко. Бурчит совсем неразборчиво, прижимается со спины, обхватывая за пояс. Невинные, уютные объятия, но и их достаточно, чтобы Киллин вздрогнула и даже выронила венчик, умудрилась расплескать пакет с молоком. 

Она дышит так часто и разворачивается в кольце рук Фреи так резко, что сомнений в ее намерениях не остается совсем... Нет сомнений, что ведьма наградит Киллин своим поцелуем. 

— Омлет.

Какой-то глупый испуг, но Киллин даже бровью не ведет, когда видит дым со сковородки, а упаковка сливочного масла летит на пол.

К счастью Киллин быстро реагирует на происходящее, а Фрея помогает ей и уже через двадцать минут они садятся за обеденный стол и если на Киллен длинный фиолетовый шелковый халат украшенный белым кружевом, то Фрея завтракает укутанная в одеяло. 
Хейли Маршалл ценит и уважает смелых людей. 

А чувства Фреи и Киллин – это смелый вызов обществу и нравам. Может поэтому Хейли, которая спускается на кухню улыбается видя Фрея, которая положила голову на плечо Киллин.

— Скажите, что я не помешала?
— Хейли...
— С Днем Рождения...
— Надеюсь, что тебе понравился наш подарок…
— Я видела коробку от Agent provocateur. Спасибо, мне очень понравилось.
— Не зря выбрали комплект MARCIA.
— Мы устроим грандиозную вечеринку для тебя, Хейли.
— У Фреи особый дар находить лучшие бары.

У Хейли и так поломалась судьба.

Ее грызет на протяжении стольких лет.

Всё началось с этого дурацкого масла, на которое наступила Хейли  и идти-то не хотела, но Фрея просит ее сходить за тортом для Киллин, желает выставить себя в лучшем свете. Она слышала о поваре-ирландце, который несколько месяцев назад открыл кафе в городе. 
Хейли выходит,  что случалось редко, но метко, хотя и не в этот раз. Сегодня ей хочется попкорна и смотреть фильм с дочерью, но Фрея так умоляет, что Хейли остаётся лишь закатить глаза и бросить раздражённое "Ладно". Майклсон обнимает подругу и убегает, сказав лишь, что побудет с племянницей. До кафе остается несколько метров, тем больше нарастает волнение. Такое с Маршалл впервые, и ей это чертовски не нравится. Она видит перед собой стеклянное кафе,  а внутри прозрачные столы и все в бирюзовых тонах, черные барные стулья.  Ей не отвертеться. И несмотря на нарицание самой себе "Я быстро уйду", уже засматривается на стеклянную люстру.  Всё по шаблону, как у всех кафе: диваны в бирюзовых тонах, черные барные стулья, светло и стеклянные люстры, деревянная барная стойка с прозрачной витриной за которой стоит свежая выпечка. Но Хейли засмотрелась, что вздрогнула услышав звон бьющего стекла. Эта бутылка оливкового масла, которую она зацепила локтем. Этот момент повлиял на всю оставшуюся жизнь Хейли Маршалл, которая была вынуждена раскрыть для себя свои новые грани. Этот момент, когда она, будучи гибридом не сможет среагировать на разбитую стеклянную бутылку оливкового масла под ее ногами.

Глава 13. Восемь лет, как один день. Часть IV. Когда будешь готов. Кол и Давина.

*** Сан - Франциско. ***

Старые черно-белые фильмы.

Давина лежит на диване, с мобильным в руках открывает гугл и ищет новые фильмы. Ищет что-то новое, читает сюжет, переходит от странице к странице.

Ничего.

Ей ничего не нравится.

У нее острая нехватка чего-то старого, где-то, возможно, в крови. Или еще где, тут уже не известно даже Википедии. 

Известно только Коулу Майклсону, который сидит в кресле и ищет старые, черно - белые фильмы.

Он долго и муторно ищет нужные, нужны особенные. 

Он находит « В джазе только девушки» и Давина соглашается посмотреть именно этот фильм.

Ему бы впору самому и о себе диафильмы делать. По кадрам, событие за событием, век за веком, история за историей, целую сказку сочинить можно, о жизни самого Коула Майклсона. О среднем ребенке в семье викинга, рожденным с даром магии от матери, о том, что отец научил его быть храбрым и сильным воином, что Кол был прекрасным лучник и колдовал, когда ему было скучно или с ним никто не играл. Кол стал бы прекрасным, но кровожадным воином, как думал Майкл. Кол стал неконтролируемым вампиром, который развлекается, пьет и всегда там, где красивые женщины. Даже субтитры не нужны, все и так ясно. Он актер то и хороший, хоть это и не фильм, а жизнь обычная. Полнится,  правда со сверхъестественным , но на то она и жизнь, чтоб непредсказуемой быть, ну и немножко жестокой. 

Вот жизнь и ожесточила его. 

Она смеется, хотя видела этот фильм, ест попкорн и даже бросается им в сидящего рядом Кола, хотя и тот смеется над фильмом, ведь видит его впервые. Большую часть своей жизни провел заколотым или желая отомстить Никлаусу за века гниения в гробу. Желал, чтобы  тот на своей шкуре ощутил, каково быть заколотым.  Правда, ведь его не выходит отомстить. 

Давина Клер делает его человечнее. 

Она та тонкая ниточка, что связывает его с человечностью.

Кулаком бьет, промахивается, столешница деревянная — больно. С чего такие порывы — сам не знает. Но это происходит уже когда стрелки часов показывают далеко за полночь и Майклсон спускается в кухню, чтобы выпить воды.

В голове словно одно и тоже "При загрузке данных произошла ошибка. Проверьте подключение к сети." — или же он сам ошибка, проверьтесь на адекватность. 

Его стоит и вправду проверить.

Не может быть адекватным ведь он первороный вампир.

Как он может обещать ей нормальную семью?

Нормальность относительна для них и они знают это.

Может поэтому Кол и разбивает костяшки пальцев в кровь. 

Он жить без Давины не может, потому что любит и оставить ее может, даже, если так будет лучше. 

У него перед глазами лицо Давины, словно картинки старых диафильмов, черно-белых лицо мелькает. Вот она улыбается, а потом ужас в собственных глазах парализует. 

Судорожно. Ртом воздух хватает, не паническая атака, нет. Всего лишь его обычное состояние. Теперь то уже он не тот, ведь пришло время решать.

Решать, ведь никогда не желал такой жизни для Давины. Не желал, чтобы Давина стала бездушным монстром желающем только крови. 

Он пальцы с изодранными в кровь костяшкамм в волосах путает, черепную коробку, как бы невзначай, вскрыть пытается. Ведь это самый верный и быстрый путь из данной ситуации.Жмурит глаза до цветных пятен, а потом и они в черно-белые превращаются. В его жизни цвет остался только в паре воспоминаний, остальное все черно-белое или время проведенное в гробу, но Давина тщательно пытается окрасить в его  жизнь в теплые и ярке, остальное цвета, да выходит туго. 

Тяжело ей с ним. Ведь именно он лишил ее жизни будучи ведомым предками. Ведь он перегрыз ее горло, а после винил себя и слова не мог произнести на церемонии прощания. 

Он несет в себе личное горе.

Она заслуживает лучшего.

Колу всегда было наплевать, если ему причинят боль, выдержит, для него ничего не значит человеческая жизнь.

Жизнь Давины много значила для него.

Сейчас его руки разбиты в кровь. Сам не знает, когда сломаться успел.
 
Кол переплюнул даже собственное сумасшествие. 

Не сможет же убить ее.

В голове картинки из жизни вспыхивают, словно кадры старого фильма. Цвет покидает, и остается лишь в паре воспоминаний. Даже их сегодняшний вечер и ее смех теперь исчезает и становится воспоминанием.

Кол счастлив с ней.

Давина Клер изменила его.

Сейчас он готов сдаться и попробовать жить жизнью обычной семьи и чтобы любовь была, как в черно-белых фильмах.

Сейчас сдаться и сказать, что ребенок – это лучшее, что он может оставить после себя, что малыш станет воплощением их истории любви.

Он сдался, коснулся ее волос, сел на постель и сказал свое решение.

Может это и спасет их любовь, ведь Давина искренне улыбается и крепко обнимает его за шею.

Давина помнит, что познакомилась с ним, когда ей было семнадцать и тогда поняла, что это не просто влюбленность, а нечто большее. Она любила его на свой страх и риск, сражалась и верила даже больше, чем его семья, поэтому полюбив Кол переосмыслил слова Элайджи, когда тот говорил, чтобы тот выбирал любовь, а не семью и был счастлив. Элайджа ведь был несчастлив, потому что всегда выбирал семью и считал долг перед семьей важнее любви. Кол любит Давину больше чем воздух, которым дышу. Ее глаза,  ведь все видела и знала, что они разобьются, двигаясь на прежней скорости, но плевала на то, что взрыв мог уничтожить их.

Наплевать, потому любовь даже смерть не может победить.

Давина победила и все знают, что планируется свадьба и возможно королевская свадьба.
Когда в Сан – Франциско планируется свадьба молодого и успешного бизнесмена Коула и его девушки Давины, то она была в очень взволнованном состоянии, за исключением, пожалуй, только жениха. 

Кол лишь задумчиво попивает бурбон, выслушивая непрекращающиеся обвинения Давины, когда говорит тот ей, что мальчишник он проведет в Лас-Вегасе. Гневное ворчание Давины прекращается и она решает праздновать девичник здесь. У нее появились подруги, ведь не может она быть одной. Она искренняя и притягивает к себе людей, словно магнит. 
Время стремительно приближается к назначенной дате, подготовка к свадьбе идет, к слову, все на себя все обязанности взяла невеста с подружками , а жених по-прежнему задумчиво попивает бурбон, сидел в гостиной,не встревая в наполеоновские планы своей невесты,которая была неудержима, но в ней есть и наивность, которая подкупает, единственный раз попросив ее остановится, когда приглашает ее на ночную прогулку, но Давина предлагает, чтобы кольца к алтарю подносили ручные голуби. Давина между этим успевает не только скорректировать заклинание, но и выбрать торт. Кол даже опасается, что это торжество их разорит, но их невозможно разорить. Они же Майклсоны. Давина просто желает обычную жизнь и жить без потрясений.