Три орешка для Стешки

1

Всё в жизни бывает, и всё может быть,
Из нас только пленник в ней каждый.
И главное — просто кого-то любить,
А всё остальное неважно.
Цвет вишен весенних не можем забыть,
Когда приближаются зимы.
Но главное – просто кого-то любить,
И быть кем-то тоже любимым.
И кружится жизни незримая нить,
Судьбою её называют.
Быть кем-то любимым, кого-то любить –
Важней ничего не бывает.

Лариса Рубальская

*

Из густого марева сна меня вывело назойливое дрожащее мычание коровы.

Оно звучало почему-то так близко и так требовательно, словно теплое дыхание животного касалось моего уха.

«Надо же,— лениво промелькнула мысль. — Корова. И почему она мычит именно над моим ухом? Что, больше никого нет?»

Но в её мычании мне казалась какая-то безнадежность, будто она изнемогала в тщетных попытках достучаться до кого-либо, и я — её последняя угасающая надежда.

Мой разум первое мгновение равнодушно принимал сей звук, хотя в глубинах сознания робко шевельнулась мысль: о каких коровах может идти речь в условиях городской квартиры?

Однако звучание было столь отчётливым, что отвергать бредовую идею было невозможно.

И вот этот деревенский антураж никак не давал мне покоя: он требовал и взывал.

«Достала зараза. И откуда ты только взялась?»

Медленно поднявшись с жесткого ложа, а « почему жесткое-то?» — я с трудом открыла глаза, припорошенные песком чьей-то хулиганской шуткой.

Затуманенный взгляд заскользил по пространству и зацепился за убожество каморки: тощий матрас, ставший моим ложем, набитый, казалось, колючей трухой, что отозвалась колкой болью в ладони, когда я рассеянно провела по его шершавой поверхности.

Как оказалось, сидела я на деревянной кровати, на полу валялась заляпанная ветошь, служившая то ли одеялом, то ли простыней, то ли половой тряпкой… и, в общем, больше ничего…, кроме стойкого винного перегара.

«Коровы рядом не наблюдается, » пошутило сознание, но надоедливое мычание доносилось уже со двора.

Попытка встать с кровати увенчалась с третьего раза, и опять сознание пошутило, что пить так много непозволительно.

Хотя от похмелья случается тошнотворная слабость, пробирающая до костей дрожь и выворачивающие желудок спазмы, но я знала наверняка: вчера я уснула совершенно трезвой.

Конечно, на пустой желудок, потому что от боли кусок не лез в горло. Выпила чудодейственных таблеток и прилегла, прислушиваясь к утихающей вспышке боли, но эти симптомы точно были не от горячительного напитка.

Язва внутри как-то подозрительно хмыкнула и подкинула следующий вопрос: ты или эта девица трезвенница?

Встряхнула головой, понимая, что где-то она права и этот вопрос надо бы проанализировать, и он точно требовал пристального внимания, но эта зараза со смешком ответила, что этот вопрос уже решен и нечего его анализировать вновь.

Повертела головой. Все же захотелось посмотреть на девицу, напившуюся вусмерть, но никакой девицы не обнаружила, а появившаяся крамольная мысль намекнула, что девица — это я.

Подняла руки напротив своего лица для возражения наглой мыслишки, задержала на них взгляд и почему-то равнодушно отметила, что они слишком худые, почти прозрачные и скоро начнут светиться в тусклом свете, проникающий в этот закуток из маленького оконца, где я ютилась до этого на кровати, словно курица на насесте.

Моё сознание сразу четко зафиксировало, что это не я и хата не моя, но оно, словно какой-то въедливый протоколист, отмечал все нестыковки и разногласия.

«Тело не мое, слишком молодое — …бери и пользуйся….

Дом не мой — …скажи спасибо, что есть крыша над головой….

Вокруг нищета — …ишь ты, хоромы захотела….

Вокруг грязь — …не проблема: бери ведро и тряпку и наведи порядок. Вот и подходящий лозунг: пятилетка за один день….

Корова мычит — …так добрые дела никто не отменял: иди, помоги горемычной….»

На такой надломленной ноте, когда смутное предчувствие грядущего недоброго скользит под кожей, а ты, словно смирившись, принимаешь его как должное, я все же нашла в себе силы сделать несколько шагов.

Шатаясь от изматывающей слабости, словно тростинка на ветру, я направилась в другую комнату, где меня встретила еще более угнетающая, неприветливая тишина.

В глаза бросились бревенчатые стены, изувеченные в неравной борьбе с кем-то или с чем-то, да так, что из них торчали клочками вырванный мох. Печь, которая забыла свой первоначальный цвет и просила её срочно привести в порядок, чернела черным пустым жерлом, а пол был усыпан шелухой и сеном вперемешку с золой.

Грязная посуда и котелки валялись в живописном беспорядке. На стене висели пучки трав и сморщенный лук, превратившиеся в унылое украшение этого хлева.

Не густо…. «Ишь ты, еще и привередничает», пронеслось в голове.

Я обессилено присела на покосившийся табурет, придерживаясь за стол, и услышала, как его ножка предательски скрипнула под моим небольшим весом. Видимо, она из последних сил старается сохранить свою надобность.

Обвела взглядом это убожество, пытаясь понять, как здесь вообще можно жить? Или, вернее, выживать.

Меня охватило острое чувство жалости к самой себе, что оказалась, не зная где и не зная как, к этому дому, который походил на беспризорника, к тем, кто в нём обитал. И задалась вопросом: как можно дойти до такого состояния?

Внезапно из-за печи раздался тихий шорох. Я вздрогнула, а сердце бешено заколотилось в груди.

Медленно, стараясь не издавать ни звука, повернула голову в ту сторону.

Из темноты на меня смотрела пара испуганных светящихся глаз. Маленький котенок, тощий и грязный, робко выглядывал из своего укрытия.

Не знаю, что на меня нашло, но я почувствовала к нему необъяснимую симпатию.

2

*

А я в это время сидела на завалинке, блаженно прикрыв глаза. Рядом примостился сытый котенок и тихо пел свои песни.

Сейчас немного посижу, подышу чистым воздухом, напоенным запахом трав.

Солнце ласково касалось лица, а воздух звенел от его аромата. В душе утихла вся тревога, воцарились тишина и покой.

Дорога к моему дому, словно нить судьбы, одним концом терялась в деревенской дали, а другим, робко извиваясь, ныряла в чащобу леса.

Казалось, она манит в неведомое село или в сказочное царство грибов и лесных ягод.

Пустые дома, словно застывшие во времени, хранили призрачную надежду на возвращение хозяев. Закрытые ставни, не тронутые гвоздями, безмолвно свидетельствовали об их незримом присутствии.

Едва уловимое кудахтанье кур и тонкая струйка дыма, вившаяся над крышей одной из изб, лишь подчеркивали кричащую тишину покинутого села.

Прикрыла глаза.

Погреюсь на солнышке малость, а затем займусь делами, которые стояли в очереди, нетерпеливо дожидаясь моих рук….

Переступив порог, окинула беглым взглядом тоскливый пейзаж запустения. Губы плотно сжались, словно сдерживая вздох разочарования.

«С чего-то все равно нужно начинать» — промелькнуло в голове.

На многое сегодня сил не хватит. Но кухня… Кухня станет первым шагом в наведении чистоты.

Найду что-нибудь, чем можно укрыть грубую лавку, и будет скромное ложе на ночь. Засыпать там, где пришла в себя, не хотелось.

Сначала наведу порядок в той комнате, а потом, возможно, и будет там мой собственный уголок. В доме еще две комнаты, так что у меня выбор есть.

Уже спокойно воспринимала факт запустения дома, но грязь и беспорядок толкали на мысль, что жизнь девушки здесь была мимолетным пребыванием.

Засучив рукава, принялась драить чугунки в ледяной воде, обжигающей пальцы, а после, наполнив их водой, водрузила в пылающую печь.

Меня уже не удивляло, что каждое движение было до боли знакомо, словно память рук вела меня, минуя разум.

Пришлось несколько раз подогревать воду, и вскоре более—менее на кухне порядок был наведен.

Грязную посуду растолкала пока по полкам, а пол подмела куцым веником.

По состоянию двора можно было сделать вывод, что девушка если и выметала пол, то мусор выбрасывала сразу во двор.

С таким положением вещей была не согласна. Придется и двор постепенно приводит в порядок.

Решила избавиться от мусора и вынести его за пределы дома и отыскать для него укромный уголок, где он не будет бросаться в глаза.

Когда определила место, то мой взгляд задержался на кромке леса, поглощенной зыбкой пеленой тумана, и холодный озноб пробежался по спине, словно чья-то ледяная рука коснулась шеи.

Леденящий ужас на миг сковал моё тело: я стояла и не могла сдвинуться с места.

С трудом оторвавшись от земли, я бросилась за угол дома, ища спасения от незримого давящего взгляда, и там, прислонившись к шершавой стене, судорожно перевела дух.

—Это что за жуть? Так и инфаркт можно схватить от страха, — прошептала я, дрожа всем телом.

Вид темного леса пугал меня до чертиков, леденя душу первобытным ужасом.

—Угодило ж мне попасть в мир, где туман как живой! Взгляд, холод…. Стой, погоди… Мавка говорила, что нас осталось трое… Где же остальные? Неужели к опустению села туман имеет отношение? Он что, уничтожает людей? Но как? Неттт…. Не может быть, чтобы он до единого всех уничтожил. Скорее всего — все уехали. Но почему тогда бабульки со Стешкой остались? Т-а-а-к… Отсюда нужно бежать со всех ног, пока не поздно. Но прежде надо понять, как он себя проявляет, этот туман, и как часто он приходит? Есть ли время у меня, чтобы принять правильное решение? Только — только новую жизнь получила, и сразу потерять её…. Нет, пожить что-то хочется.

В голове метался ледяной вихрь ужаса, рождая чудовищные образы, и сердце судорожно замирало от каждого шороха.

Чтобы как-то выбросить непрошеные мысли из головы, занялась делами. До́ма и стены помогают, да все равно бежать мне некуда.

Не помчусь же я к бабе Мавке просить приюта на ночь. Что она подумает? Жила себе и не тужила, а тут вдруг испугалась тумана и прибежала.

—Не поймет….

А скоро ночь наступит, и мне хотелось лечь спать чистой. А завтра попробую прояснить ситуацию с мрачным лесом и желательно со всем остальным.

Пока вода грелась, осмотрела закутки и комнаты. Большие окна были только на кухне, а вот в остальных помещениях маленькие оконца, видимо, чтобы только проникал свет в светлое время суток.

Одна спальня привлекла мое внимание. В ней ощущалась какая-то заброшенная опрятность, словно здесь не просто давно не жили, но и вовсе не ступала нога человека.

Широкая кровать накрыта старым покрывалом. На пустом небольшом столике ютился подсвечник с жалким огарком свечи, маленькое зеркало в кружевной оправе и гребень.

У двери сиротливо примостился стул, и лишь пыльные разводы на полу предательски выдавали, что его когда-то двигали.

Было такое впечатление, что Стешка приходила и сидела около двери, не решаясь войти внутрь.

Около стены стоял большой деревянный резной сундук. Все покрыто толстым слоем пыли, словно печатью времени.

Что же, посмотрим причину такого трепетного отношения именно к этой комнате.

Взяла зеркало, вытерла пыль подолом и взглянула в него. Хотелось узнать облик девушки.

На меня смотрело изможденное лицо: желтоватая кожа с темными кругами под глазами, впалые щеки, бледные губы и зеленые усталые глаза, в которых отразилась вся горечь мира.

—Красавица, — прошептала я, чувствуя, как в груди зарождается жалость. —Краше в гроб кладут. Ничаво, как говорит Мавка. Есть кости, а мясо нарастим. Стешка, Стешка, душа горемычная. Что с тобой случилось?

Осмотр сундука показал, что в нем она хранила вещи родителей, будто частицы прошлой жизни, но в основном они принадлежали отцу.

—Вот почему она берегла эту комнату: как воспоминания о семье, которую потеряла, — пришло понимание нетронутых вещей в комнате.