Триал 2

Триал 2

— Леди Алиса фон Гросс, вам не пристало вести себя столь неподобающе для девочки вашего статуса! Немедленно вернись на землю!
Няня кричала, задрав голову, её лицо было искажено не столько страхом за ребёнка, сколько профессиональным ужасом перед возможным гневом хозяина.

Алиса, сидя верхом на коньке крыши сарая и жуя немытое яблоко, лишь усмехнулась. Яблоко было кислым, твёрдым, настоящим. В отличие от тех восковых фруктов, что лежали в вазах в холле.
— Ваш папа будет недоволен вами! — голос зазвучал визгливее, отчаяннее.

Алиса закончила яблоко, взвесила огрызок в руке.
— А знаешь что, курица? — её голос был спокойным, почти ласковым. — А пошла бы ты нахер.

Огрызок, описанный дугой, шлёпнулся в пыль у няниных туфель. Смех Алисы, чистый и резкий, как звон разбитого стекла, прокатился по саду, смешавшись с шепотом листвы.

Няня не ахнула. Не заплакала. Она просто побледнела, как стена особняка, и сделала шаг назад. Её фигура начала расплываться, таять в утреннем мареве, будто её и не было — просто очередная декорация, оказавшаяся нефункциональной.

Алиса открыла глаза.
И проснулась.

Милое, беззаботное детство. С яблоками и беготнёй по крышам.
Его не вернуть. На него больше не было времени. Время теперь было расчерчено, как шахматная доска: утренняя тренировка, потом репетитор, обед с семьёй (ритуал тихого взаимного отчуждения), и под занавес — поездка на благотворительный бал. Как кусок дерьма на торте вместо вишенки.

Она сбросила одеяло и потянулась, чувствуя, как мышцы спины, уже тренированные, отвечают приятной упругостью. Сегодня снова придётся смотреть в рожи этих нищебродов (так отец в сердцах называл конкурентов, получивших состояния в прошлое десятилетие) и… улыбаться им. Расточать сияние фон Гросс.

Или… Или удрать на задний двор к сыну садовника. И покататься с ним на его вонючем мопеде по парку, где пахнет не деньгами и тоской, а бензином и свободой.

Нет. Мысль отсеклась сама собой, холодная и точная. Неосуществимо. Её быстро найдут. А потом будет не скандал. Будет долгая, леденящая лекция о том, что «она не должна» и «ей не пристало». Лекция, после которой мир станет ещё более тесным и безвоздушным.

Она соскользнула с кровати, сбросила шёлковый халат (ещё один подарочек от матери, «чтоб выглядела прилично даже утром») и прошла в душ. Привела себя в порядок — движения были быстрыми, эффективными, как сборка по тревоге. Не для красоты. Для готовности.

Надев спортивный костюм (чёрный, без логотипов, функциональный), она спустилась в спортзал. Огромное помещение с зеркалами во всю стену и запахом резины и антисептика. Сегодня была её любимая программа. Точнее, единственная, где она могла не контролировать лицо, а контролировать тело. Современные танцы. И пол-дэнс.
Инструктор когда-то сказал: «Это искусство соблазна». Алиса думала иначе. Это была инженерия. Ты изучала, какой мускул за что отвечает, как угол наклона меняет восприятие, как дыхание может выдать слабость или спроецировать силу. Это было полезно. Для тела. И для чего-то ещё, более важного, чему названия не было.
Не танец соблазнения. Для неё это была анатомия власти. Изучение каждого мускула, каждого изгиба, каждого взмаха, который мог быть и оружием, и доспехом, и языком, понятным без слов. Здесь, под монотонный бит трека, она была не леди Алисой фон Гросс.
Здесь она была просто телом. Сильным, послушным, растущим в мастерстве. Её единственной, пока ещё не до конца осознанной, собственностью.

ГИМНАСТИКА ВЛАСТИ

Спортзал в западном крыле особняка фон Гросс пахтал резиной, лаком для паркета и тишиной, купленной за большие деньги. Зеркала во всю стену отражали бесконечный коридор из Алис: подтянутых, собранных, безупречных. Иллюзия множественности там, где была лишь одна, запертая в этой белизне.

Тренер — мистер Холт — был человеком из того же материала, что и тренажёры: функциональным, несгибаемым и лишённым намёка на лишние мысли. Его лицо, испещрённое сеткой морщин от солнца и концентрации, напоминало старую пергаментную карту, где были нанесены только маршруты правильных движений.

Разминка. Упражнения. Всё — заучено до автоматизма, выверено до микрона. Алиса выполняла их с холодной, почти механической точностью. Тело слушалось беспрекословно — лучшее, что в неё вложили.

Мистер Холт подошёл помочь с растяжкой. Его руки, сильные и безликие, как инструменты, мягко, но неумолимо надавили на её спину, углубляя складку. Дыхание Алисы оставалось ровным. Свою боль она научилась прятать раньше, чем научилась говорить.

От скуки вечности этих одинаковых дней, от тошнотворной правильности всего вокруг, её взгляд скользнул по его каменному профилю в зеркале. Ритуал начался.

Пальцами, влажными от пота, она чуть, едва заметно, расстегнула молнию спортивного топа на груди. Неглубоко. Намеком. Вызов, брошенный в пустоту.
Мистер Холт не дрогнул. Не замедлился. Его взгляд, устремлённый куда-то в точку за её лопаткой, даже не дрогнул. Он был непробиваем. Идеальная часть системы. Она это знала. Провокация была не для него. Она была для неё. Подтверждение того, что даже в этом аду безупречности она может сделать что-то не по инструкции. Пусть никто не увидит.

— Хорошая гибкость, — произнёс он, отпуская её. Голос был плоским, как поверхность тренажёра. Похвала-отчёт. Дежурная, как прогноз погоды.

Настало время её любимой части — пол-дэнса.

Она вошла в связку. Движения отточены, волна от пяток до кончиков пальцев — идеальна. И вот, в самом её сердце, в момент перехода из одной безупречной формы в другую, она совершила выбор.

Правая рука пошла не под предписанным углом в девяносто градусов. Она отвела её на девяносто пять. Плечо развернулось чуть резче, чуть грубее. Сознательная погрешность. Дефект на алмазе, видимый лишь гравёру.

Мистер Холт, наблюдавший со стороны, кивнул одобрительно. Он не заметил. Он видел форму, а не содержание. Его мир был миром трафаретов, и силуэт Алисы в него вписывался.