Тридцать дней до счастья

Пролог. 31 декабря.

Мария в последний раз взглянула в зеркало. Алый шелк платья, облегая хрупкую фигуру, струился до колен, а пайетки, словно сотни крошечных зеркал, ослепительно сверкали в свете лампы. Каштановые волны падали на плечи, слегка прикрывая шею. Она сделала глубокий вдох, стараясь унять легкую дрожь в кончиках пальцев. Вечер был слишком важен, чтобы позволить нервам взять вверх. В воздухе витал тонкий аромат ее духов — горьковатый ирис и теплый сандал. Он казался ей сегодня щитом, невидимой броней.

— Ну что, блохастик, как тебе? — бросила она, не оборачиваясь.

Из-под одеяла медленно возник рыжий кот, потянулся, и его зеленые глаза уставились на девушку ледяным, пронзительным взглядом. Маша невольно поморщилась, по коже пробежали мурашки. Кузя явно не оценил ни пробуждения, ни «ласкового» прозвища.

— Прости, Кузя, не хотела обидеть. Давай мириться!

Она протянула руку, но кот, презрительно мотнув головой,выпустил когти. Острая боль пронзила кожу, и, оставив на руке алую царапину, он бесшумно исчез за дверью.

— Вот же вредина! Останешься без ужина! — зло крикнула она вдогонку.

Взгляд на часы заставил вздрогнуть — она опаздывала. Наспех схватив сумку, Маша выскочила из дома. Улица встретила ее пустотой и тишиной: знакомой машины нигде не было.

— Не мог же Максим забыть… Он же обещал заехать.

Пальцы сами набрали номер. После долгих гудков в трубке послышался сбивчивый, запыхавшийся голос:

— Алло, малыш, ты где? Я жду!

— Солнышко, прости, не успеваю… Возьми такси, ладно? — почти задыхался он.

— Но ты обещал! И почему ты так дышишь? Где ты?

— С ребятами столы таскали, фуршет накрывали. Садись в такси и приезжай, жду. Адрес: улица Матвеева, 134, пятый этаж.

— Хорошо…

Мария медленно опустила телефон. В горле запершило от невысказанных слов. Она посмотрела на пустую улицу, потом на свою руку, где уже запеклась тонкая линия от кошачьих когтей. Пришлось вызывать такси. В салоне пахло дезодорантом и чужим одиночеством. Она молча смотрела в окно, проплывающие огни фонарей казались размытыми, словно смотрела она на мир сквозь воду. Водитель пару раз попытался завести светскую беседу, но, получив в ответ односложное бормотание, сдался. Такси высадило ее у высокого застекленного здания, холодного и безликого, словно гигантский муравейник из стекла и бетона.

— Максим, блин, ну мог же место поприличнее выбрать… Ладно, надеюсь, внутри лучше. Пятый этаж… Только бы лифты работали.

Внутри стало только хуже: голые серые стены, тусклый свет в длинных коридорах, ни намёка на праздник.

— Ни гирлянд, ни плакатов… Даже цветка в горшке. Неужели так сложно создать настроение?

На пятом этаже её ждал лабиринт из одинаковых дверей. Маша замерла в растерянности.

— Блин, куда идти? Наверное, нужно позвонить…

Она набрала Максима снова и снова. Ответа не было. Только монотонное гудение в ухе.

— Что ж теперь? Ждать? В каждую дверь не станешь ломиться…

И вдруг — едва уловимый шёпот, смех… знакомый голос. И ещё один — девичий, звонкий. Маша пошла на звук. Рука сама легла на ручку, дверь подалась…

Девушка застыла на пороге, будто врезалась в невидимую стену. На столе, в непристойной позе, извивалась полуголая одногруппница. Над ней, спиной к двери, был Максим. В комнате пахло алкоголем и пошлостью.

— Мак… Максим? Что… что ты делаешь? — выдавила она, и голос предательски задрожал.

Они обернулись. Но в их глазах не было ни ужаса, ни стыда — лишь холодное, почти скучающее раздражение. Одногруппница спрыгнула со стола, судорожно пытаясь прикрыться. Максим же даже не пошевелился, его взгляд, тяжелый и злой, впился в Машу.

— Ну и хрена ты здесь забыла? Вечно суёшь свой нос куда не просят, — прорычал он, и в его голосе не осталось ничего от того «малыша» из телефона.

— Я… как ты мог? Я же люблю тебя! — слова рвались сквозь ком в горле, захлёбываясь обидой. — За что? Разве я мало для тебя делала?

— Да ты ничего не умеешь! Только пилила да ныла! Терпел тебя только потому, что чертежи за меня сделала и работы писала. Любит… Да кому нужна такая занудная мозгоёбка, как ты!

Парень говорил ровно, отчеканивая каждое слово, как гвозди в крышку гроба. Мария смотрела на его знакомое лицо, искаженное гримасой брезгливости, и не узнавала его. Это был чужой. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший все остальные звуки — и похабный смех одногруппницы, и гул города за окном. Она почувствовала, как алый шелк платья, стал вдруг нелепым, удушающим саваном. Запах ириса и сандала обернулся тошнотворной сладостью.

Она не сказала больше ни слова. Просто развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь. В пустом коридоре ее ноги сами понесли к лестнице. Лифт показался ловушкой. Спускаясь по бетонным ступеням, она не чувствовала ни боли в пронзительно высоких каблуках, ни тяжести в груди. Была только ледяная, кристальная пустота, заполнившая ее изнутри и слезы разочарования.

— Как он мог… Я всё для него… всё… — Почти не видя дороги от пелены слез девушка направилась к выходу и тут же врезалась во что-то твёрдое и тёплое.