Тридцать шесть и шесть

Пролог. Любовь как диагноз. Вечность как осложнение. Осознание как приговор

— Ты однажды сказала мне, что будешь любить меня вечно.

Эти девять слов упали в тишину больничной палаты, где даже воздух, казалось, загустел — пропитанный стерильным холодом, запахом лекарств и той особенной, вязкой близостью уходящей жизни, которую не с чем спутать.

Я смотрела на его руку, лежащую поверх больничного одеяла. Кожа на ней истончилась до прозрачности, проступили все вены, все прожилки — как географическая карта страны, по которой мы прошли вдвоём. Трубка капельницы мерно отсчитывала секунды, превращая их в капли, а капли — в минуты, которых оставалось так мало.

Я могу понять то, что называется любовью. Всю свою жизнь я только тем и занималась, что наблюдала её со стороны... В кино, где герои умирали от разбитого сердца под аккомпанемент скрипок... В книгах, где страсть выплёскивалась со страниц и оставляла след на пальцах типографской краской... В чужих жизнях, где люди сходили с ума, женились, разводились, прощали и предавали — и всё это называлось одним словом.

Я видела любовь. Я изучила её как предмет. Я даже научилась её имитировать, когда этого требовали приличия или рабочие обстоятельства. Но вечность…

Вечность — это категория более сложная. Более опасная. Вечность нельзя пронаблюдать со стороны, её нельзя законспектировать в ежедневник или разложить по пунктам в годовом отчёте.

Где начинается одна и заканчивается другая?

Я перевела взгляд с его руки на его лицо. Он спал — или просто закрыл глаза, экономя силы, — и в полумраке палаты казался не стариком, а тем самым молодым мужчиной, который много лет назад стоял напротив меня в своём кабинете и спрашивал, не хочу ли я выйти за него замуж.

Тогда я ответила «хорошо». Легко, как соглашаются на повышение или на командировку в страну, где никогда не были, но наслышаны.

Я не знала, что ответить сейчас. Потому что только сейчас, глядя на тикающие капли и слушая его прерывистое дыхание, я начала понимать: вечность — это не обещание, данное однажды в порыве чувств. Вечность — это то, что вырастает незаметно, как трава сквозь асфальт, как кристаллы соли в высыхающем море, как любовь в сердце человека, который был твёрдо уверен, что на это не способен.

Я люблю тебя, — сказала я беззвучно, одними губами, потому что вслух было страшно. Слишком поздно. Слишком вовремя.

Я люблю тебя всю вечность, которая у нас была.

И только сейчас, у самого её края, я наконец поняла, где она начиналась.

Глава 1. Единственный мужчина, от которого у неё замирало сердце, был папа. И то — когда ругал за двойки

Она обнаружила эту странность в себе внезапно, как обнаруживают застарелую, но безболезненную мозоль: она есть, она мешает теоретически, но жить — не мешает.

Был обычный вторник. Она сидела в своём кресле с идеально ровной спиной, пила остывший кофе и листала ленту новостей перед планеркой. Очередной пост бывшей однокурсницы: свадебное фото, море цветов, подпись «Нашла того самого. Люблю до гроба». Она машинально поставила лайк, пролистала дальше, а потом замерла с чашкой в руке.

Она поймала себя на мысли, что не может примерить это чувство на себя. Совсем. Ни на секунду. «Люблю до гроба» — звучало как строчка из плохого перевода иностранного фильма. Имело смысл, но не имело объёма.

Оно просто не находило внутри отклика. Как звук шагов в пустой комнате.

Она поставила чашку на стол и посмотрела на своё отражение в тёмном экране монитора. Лицо как лицо. Двадцать восемь лет, ни одних серьёзных отношений. Ни одной влюблённости, если уж быть до конца честной. Ни той дурацкой эйфории в школе, когда сердце заходится при виде парты соседа. Ни того томления в институте, когда ждёшь смс и перечитываешь его старые сообщения. Ничего.

Проблема была не в обиде на мир — мир её не обижал. Не в травме — детство было настолько счастливым, что хоть в рамочку вешай. И не в дурном характере — с ней было легко, её любили коллеги, ценили друзья, обожали родители.

Она подошла к вопросу с методичностью, которой славилась ещё на матфаке, а позже — в кресле специального помощника.

Она открыла мысленный блокнот и принялась фиксировать вводные.

Семья: полная. Папа и мама до сих пор держатся за руки, когда гуляют в парке. Папа до сих пор называет маму «моя девочка». Мама краснеет, хотя ей за шестьдесят. Образец для подражания, эталон, золотой стандарт.

Внешность: выше среднего. Это не самолюбование, это статистика. Количество мужских взглядов в метро, в ресторане, на переговорах. Количество комплиментов, которые приходится пропускать мимо ушей, чтобы не зазнаться. Зеркало в прихожей подтверждало: да, с этим всё в порядке.

Интеллект: выше среднего. Красный диплом престижного вуза. Английский на уровне носителя. Немецкий — со словарём, но уверенно. Способность схватывать суть отчёта за три минуты. Память на цифры, имена и лица.

Карьера: на подъёме. Шесть лет в компании, с рядового ассистента до специального помощника генерального директора. Повышение каждые два года, как по расписанию.

Социальные связи: в порядке. Есть подруги, с которыми можно сходить в театр. Есть приятели, с которыми можно выпить вина после работы. Есть родители, которым можно позвонить в воскресенье. Всё ровно, гладко, предсказуемо.

Вывод, к которому она пришла после получаса самоанализа, пугал своей жёсткостью: при таких исходных данных отсутствие романтического опыта — это не случайность. Это не стечение обстоятельств. Это системная ошибка. Сбой в прошивке.

Она попыталась найти оправдания — как делала это всю жизнь.

В школе? Ну, школа была с математическим уклоном, там не до свиданий. ЕГЭ, олимпиады, духота кабинетов и синяки под глазами от недосыпа. Кто будет думать о мальчиках, когда на носу всероссийская?

В институте? Курсовые, практики, стажировки. Первые серьёзные проекты. Некогда, некогда, некогда. Потом будет время, потом, после диплома.

На заре карьеры? Бешеная конкуренция, желание закрепиться, доказать, что тебя не зря взяли. Нужно работать в три раза больше, чем мужчины, чтобы получить хотя бы половину их признания.

Но в двадцать восемь лет эти оправдания рассыпались в прах.

Подруги, с которыми она когда-то сидела на парах и корпела над курсовыми, уже развелись и вступили во второй брак. Те, кто позже выходил замуж, успели родить по двое детей и теперь жаловались на ипотеку. Телевидение штамповало шоу про «холостяков» сезон за сезоном, и это считалось нормой. Она была просто статистической единицей. Одной из миллионов успешных, одиноких, самодостаточных женщин. И от этого статуса ей было... спокойно. Пусто, но спокойно.

Она переживала. Честно переживала. Целую неделю.

Лежала по ночам, глядя в белый потолок спальни, и пыталась вызвать в себе чувства. Методично, как на тренажёре, перебирала варианты.

Коллега из соседнего отдела — высокий, спортивный, всегда улыбается ей в лифте. Вот он придерживает дверь, вот шутит про погоду, вот смотрит с надеждой. Ноль.

Старый друг семьи — сын маминой подруги, приезжает на праздники, дарит цветы, зовёт в кино. Интеллигентный, надёжный, с ним легко. Ноль.

Герой последнего сериала, которого все вокруг обсуждают. Красивый, дерзкий, с трагической судьбой. Она честно досмотрела до конца, пытаясь поймать хоть искру. Ноль.

Эмоциональный градусник показывал ровную, комфортную температуру. Тридцать шесть и шесть. Ни жара страсти, ни озноба тоски. Ничего.

Потом она пожала плечами — буквально, лёжа в кровати, глядя в потолок — и приняла это как данность. Так принимают цвет глаз или группу крови.

Кто-то рождается с аллергией на арахис. Кто-то боится высоты и не может летать на самолётах. Кто-то всю жизнь не переносит запах морепродуктов.

Она родилась с неспособностью любить.

С этим можно жить. Наверное.