Тринадцать дней Габрио

Тринадцать дней Габрио

Шелест одноразовых халатов походил на шепот мертвецов, перешептывающихся в предвкушении предстоящего пиршества. Воздух в операционной № 3 был стерильно-холодным, пахшим озоном, железом и чем-то еще — едва уловимым запахом тления, который не могла победить даже мощнейшая система вентиляции. Доктор Артур Вольф привык к этому запаху. Он был его парфюмом, ароматом власти над жизнью и смертью. Но сегодня он пахнет историей. Историей, которую напишет его скальпель.

Свет хирургических ламп, ослепительно-белый и безжалостный, отражался в стальных поверхностях оборудования, создавая ощущение, что они находятся внутри гигантского, стерильного алтаря, где вот-вот совершится некое жуткое таинство. Тени от людей и аппаратов, длинные и искаженные, плясали на стенах, словно нетерпеливые зрители на древнем ритуальном действе.

— Стабильно? — его голос, низкий и безразличный, разрезал тишину, нарушаемую лишь монотонным писком кардиомониторов, напоминающим тиканье часов на гигантских, невидимых часах, отсчитывающих последние мгновения старого мира.

— Пациент А, тело: давление 120 на 80, сатурация девяносто семь. Пациент Б, голова: активность мозга на уровне альфа-ритмов, глубокая седация. Все системы готовы, доктор, — отозвался анестезиолог, доктор Ли. Его пальцы, тонкие и нервные, порхали над сенсорной панелью управления, вводя цифры, которые определяли грань между жизнью и смертью, между научным прорывом и кошмаром из древних мифов. Его лицо под маской было бледным, на лбу выступили капельки пота, которые он смахнул тыльной стороной запястья.

Артур Вольф медленно, с театральной торжественностью, подошел к первому столу. Тело. Оно лежало под простыней, скрывающей все, кроме контуров. Когда санитар откинул ткань, несколько человек в операционной невольно ахнули. Это было не просто тело. Это был монумент мышечной силе, доведенной до абсолюта. Каждый мускул, каждая связка были вылеплены годами изнурительных тренировок и, как знал Вольф, актами немыслимого насилия.

При жизни этого колосса звали Габриэль Морс, приговоренный к смертной казни за серию жестоких, ритуальных убийств, потрясших весь штат. Он не просто убивал — он расчленял, оставляя на местах преступлений сложные, бредовые символы, выложенные из внутренностей жертв. Теперь это был просто сосуд, идеальный контейнер для хрупкого груза. Его собственная голова была удалена неделю назад аккуратным, циркулярным распилом. Тело было сохранено, подключено к системам жизнеобеспечения, и теперь оно дышало ровно и глубоко, грудь поднималась и опускалась в механическом ритме, ожидая нового хозяина. На мощных плечах и руках, покрытых синевой татуировок, виднелись старые шрамы — свидетельства уличных драк и, возможно, сопротивления жертв.

Вольф провел рукой в стерильной перчатке по холодной коже плеча. Он чувствовал под ней пульсацию крови, бегущей по артериям. Это была мощь. Первобытная, животная мощь. И он, Артур Вольф, станет тем, кто обуздает ее, направит в новое, благородное русло.

Он перешел ко второму столу. Здесь царила совершенно иная атмосфера. Если первый стол источал грубую силу, то второй — хрупкость, угасание. То, что Вольф в протоколах называл «Пациент Б, голова», было всем, что осталось от Лео Вэнса.

Лео Вэнс. Гениальный виолончелист, виртуоз, чье исполнение Баха заставляло плакать самых закоренелых циников. Его тело, худощавое и изящное, пожирала агрессивная, молниеносная форма саркомы. Болезнь, словно злобный демон, пожирала его изнутри, но пощадила лишь одно — его мозг, его разум, его душу, ту самую, что рождала божественную музыку.

От тела осталась только эта голова, бледная, почти восковая, с закрытыми глазами. Она покоилась на специальной подставке, обернутая стерильными салфетками. К ней были подведены десятки трубок и проводов. Одни подавали кислород и питательные растворы прямо в сонные артерии, другие считывали малейшие колебания мозговой активности. Она жила. Отдельно. Без легких, без сердца, без рук, что держали смычок. Рот был приоткрыт, и оттуда с едва слышным шипением выходила дыхательная смесь. Зрелище было одновременно жутким и печальным — символ величайшего триумфа медицины и ее величайшего кощунства.

— Начинаем, — произнес Вольф, и это прозвучало не как констатация факта, а как древнее заклинание, обряд инициации в неведомое.

Скальпель в его руке был продолжением воли. Лезвие блеснуло под лучами ламп, и первый разрез был сделан. Он работал с фантастической, почти машинной точностью. Это была не просто операция, это был перформанс, симфония плоти и стали, где дирижером был он, а оркестром — его команда, отточенный механизм, двигавшийся в идеальном, выверенном до миллиметра ритме.

Они переживали сосуд за сосудом, нерв за нервом, мышечную ткань за тканью. Костные пилы, с их противным, нытьющим визгом, огласили воздух, когда разделяли позвоночники. Звук был похож на скрежет по стеклу, смешанный с хрустом ломаемых сухих веток. От него сводило зубы и пробегали мурашки по коже даже у самых опытных хирургов.

Вольф не видел людей. Он видел пазл. Величайший пазл, который когда-либо пытался собрать человек. Соединить спинной мозг — эту божественную, невероятно сложную проволоку, передающую волю плоти, команды мозга мышцам. Сшить нервы, словно распутавшиеся нити судьбы, пытаясь вернуть им утраченную связь. Каждый микроскопический шов, сделанный под огромным увеличением микроскопа, был шагом в неизвестность, прыжком в пропасть, дно которой не мог предугадать никто.

Операция длилась восемнадцать часов. За это время солнце успело взойти и сесть за горизонт, но в ослепительно-белой операционной время потеряло всякий смысл. Когда последний, символический шов был наложен, а системы двух пациентов объединены в одну, в комнате воцарилась мертвая, гробовая тишина, нарушаемая лишь монотонным гудением аппаратов. Все, от ассистентов до санитарок, смотрели на существо, лежащее на единственном операционном столе.

Тело Габриэля Морса увенчивалось головой Лео Вэнса. Странно, но гибрид не выглядел чудовищным. Лицо виолончелиста, бледное и утонченное, обрамленное мощной, бычьей шеей убийцы, казалось спящим, почти умиротворенным. Шов на шее, аккуратный и ровный, был почти незаметен под слоем антисептика. Казалось, так и должно было быть.