Тринадцатый перстень

Тринадцатый перстень

Всё началось на свадьбе Петрана и Милицы. Безумная Катрина — младшая сестра невесты —ворвалась в трактир, где новобрачные плясали в кругу гостей, и закричала так, что у старосты в руке лопнула кружка. Музыканты перестали играть, а безумная Катрина подбежала к сестре, схватила ее за руки и быстро-быстро заговорила:

— Проклятая дева идёт за твоим мужем, сестрица, слышишь, слышишь, как стучат ее башмаки, как тяжело она вздыхает? Она уже у ворот, берегись ее, Милица; запирай двери покрепче, берегись полной луны, не пускай Петрана ночами за порог. Слышишь, как скрипят ворота? Проклятая дева уже здесь, идёт к подворью, высматривает пригожих парней. Слышишь ее шаги, Милица, слышишь?

Ребенком Катрина была здоровой и смышленой, но однажды она пропала, и нашли ее только через несколько дней у реки: юбки разорваны, на ногах кровь, в волосах — песок. Отец хотел дознаться, кто сделал это с Катриной, но она только округляла глаза и крестила сомкнутые губы — словно сам дьявол взял ее на берегу. С тех пор Катрина стала безумной — сшила себе платье из лоскутков, носилась с ветром в волосах и трещала, как сорока, а то вовсе не разговаривала неделями. Милица стыдилась сестры и, когда слышала, как та бредет по деревне, напевая, всегда шла в другую сторону, чтобы никто не видел их вместе.

— Что ты пристаешь к людям со своими глупостями? — говорила Милица. — Сидела бы дома, всё равно никто из парней не захочет взять тебя в жены.

Безумная Катрина смеялась и гримасничала, нисколько не обижаясь на слова Милицы.

— Зато тебя, сестрица, возьмет Петран.

Та краснела и опускала глаза.

— Может, и возьмет.

В деревне не было парней красивее Петрана: все девушки мечтали запустить пальцы в его медовые волосы и поцеловать его смеющийся рот. Только он не видел никого, кроме Милицы. Про них говорили, что ночами они смотрят сны друг друга, хоть и спят в разных постелях.

***

Я наваливаюсь на ворота, и они поддаются. На улицах ни души, слышна только громкая музыка — в трактире играют свадьбу. Собаки протяжно воют, когда я прохожу мимо, — словно по покойнику.

***

Милица оттолкнула сестру, зло крикнула музыкантам:

— Что замолчали? Играйте громче, отгоняйте беду! А ты, Катрина, иди домой, не порть нам праздник дурными предсказаниями.

Старухи зашептались: что за невеста! Родную сестру выгнала со свадьбы!

Отец обнял безумную Катрину за плечи и вывел ее из трактира. Увидев свою дочь, лежащую на песке, он постарел на сто лет; его волосы стали седыми, как лунная дорожка на реке. Кто будет заботиться о Катрине, когда он умрет? У Милицы есть Петран, а безумная девушка никогда не найдет себе мужа. Старик запер дверь и, спускаясь по лестнице, услышал, как поет его младшая дочь.

Скажи, сколько грошей

Возьмет кузнец, чтобы подковать моего коня?

Пять монет для тебя, господарь,

Пять монет и один грош.

***

Я слышу пение. Мне хочется остановиться и послушать еще, но я должна торопиться. В окне одного из домов появляется девушка — это она пела, но сейчас она кричит сквозь стекло, бьет по нему раскрытыми ладонями. Я слышу: «Проклятая дева, проклятая дева». Верно. Проклятая дева — это я.

Старухи говорили мне: не смотри на парней так дерзко, Живка, не распускай волосы, не пляши так быстро. А я только смеялась и плясала так, что пол горел под ногами. Парни не могли отвести от меня глаз, а я не хотела никого из них. Купцы, что останавливались на нашем подворье, развязывали кошели и высыпали передо мной звенящие монеты. «Спрячьте золото, господине», — говорила я. — «Не стоит разбрасывать его где попало». Тогда они дарили шелк и бархат мне на платья, башмачки из самой мягкой кожи и нижние юбки из батиста, белого, как лебяжий пух. «Живка пойдет только за князем», — говорили подруги. А я пошла за тем, кого полюбила, — за чужаком из-за моря.

В самую длинную ночь года, когда языки колоколов примерзли к горлу, а три белые ведьмы: дочь, мать и бабка — стелили мягкую постель на земле и твёрдую — на воде, в трактир вошел чужак, прибывший из-за моря, в черном плаще и шляпе с алой лентой, и велел приготовить для него комнату.

— Как тебя зовут, красавица? — спросил он.

— Живка, — ответила я.

— Взбей перину помягче, Живка, чтобы сон новобрачных был сладок.

— Кто повенчался, господине?

— Жажда с вином, ночь — с луной, а дева — с мужчиной.

Он снял шляпу и плащ, пригладил кудри и похитил мою душу одной улыбкой. Мне бы сплюнуть через левое плечо, но во рту пересохло, и я захотела, чтобы он увлажнил мой язык своей слюной. Чужак наполнил бокалы, и мы повенчали жажду с вином. За окном луна перевернулась на другой бок, и на подворье стало совсем темно — так ночь повенчалась с луной. Я зажгла свечи. На стене плясала в одиночестве моя тень.

— Где вы оставили свою тень, господине? — спросила я.

— Ее повесили в Константинополе. Я сам видел, как палач выбил из-под неё лестницу.

На его пальцах сверкали серебряные перстни, и один он вложил мне в ладонь. Мы поднялись наверх. Чужак из-за моря снял с пояса нож и положил его рядом с кроватью. Лезвие было того же цвета, что и его глаза, — цвета речной тины. Я провела по нему пальцем, но моя кожа осталась неповрежденной.

— Этот нож пьет только кровь мужчин, — сказал чужак. Он развязал пояс и добавил: — От девичьей крови розы прорастают сквозь снег.

Без души моё тело стало гулким, как печная труба, и на каждое прикосновение отзывалось стоном. Чужак наполнил меня дымом полыни, и я до сих пор чувствую его горечь.

Когда забрезжил рассвет, мой любовник отвел меня на берег реки. Я легла на снег и погрузилась в сон, который чужак хранил за пазухой. Когда я проснулась, на моей груди лежал нож с лезвием цвета речной тины, а вокруг на снегу цвели розы. Чужака не было, и я не знала, как позвать его, — он так и не назвал своего имени. Нож я заткнула за пояс, а перстень положила в рот и отправилась на подворье, надеясь снова увидеть чужака, который носил мою душу там, где раньше хранил сон.