Трофей для врага. Чужая кровь.

Пролог

​Отец избегал смотреть на меня.

​В кабинете пахло кожей, дорогим коньяком и... страхом. Горьким, липким страхом, который сочился от папы. Я никогда не видела его таким. Всегда уверенный, жесткий, даже жестокий дома — сейчас он съежился в кресле и дрожащей рукой ослаблял галстук.

​— Глеб Дмитриевич, прошу, — голос отца надломился. — Дай мне месяц. Всего месяц! Я закрою кассовый разрыв, я найду инвесторов...

​Человек, сидевший напротив, даже не моргнул.

​Глеб Арский. Я видела его фото в светской хронике, но в жизни он казался не просто крупным — подавляющим. Он сидел в расслабленной позе хозяина положения, вертя в длинных пальцах тяжелую перьевую ручку. Темно-синий костюм сидел безупречно, подчеркивая ширину плеч, но меня пугал не его статус.

​Меня пугали его глаза. Холодные, цвета грозового неба. Совершенно безжизненные. Такими смотрят на насекомое перед тем, как его раздавить.

​— Твое время вышло вчера, Соболев, — произнес он. Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой, от которой по спине прошел мороз. — Твои активы арестованы. Твой дом выставлен на торги. Ты банкрот.

​— Но у меня есть связи! — отец вскочил, но тут же осел обратно под тяжелым взглядом Арского.

​— У тебя ничего нет, — отрезал Глеб. — Кроме долга в триста миллионов. И я пришел за своим.

​Арский вдруг перевел внимание. Медленно, лениво его взгляд скользнул с отца на меня.

​Я вжалась в спинку неудобного стула, мечтая исчезнуть. Я понятия не имела, зачем отец притащил меня сюда. "Оденься прилично, Ева, мы едем на важную встречу", — сухо бросил он утром. И я, как дурочка, надела свое лучшее бежевое платье, скромное, закрытое, но сейчас под взглядом этого мужчины я чувствовала себя голой.

​Он разглядывал меня бесстыдно. Оценивающе. Словно лошадь на аукционе. Его взгляд задержался на моих губах, потом опустился ниже, к груди, которая часто вздымалась от волнения.

​Внезапно в его глазах что-то мелькнуло. Какая-то темная вспышка. Удивление? Гнев? Он резко подался вперед, хищно прищурившись.

​— Ева, — произнес он мое имя, словно пробуя его на вкус. — Ева Соболева.

​— Д-да, — выдавила я, чувствуя, как лицо заливает краска.

​Арский усмехнулся. Улыбка у него была кривая, хищная.

​— Как иронично, — пробормотал он себе под нос, а потом снова посмотрел на отца. — Ты прав, Борис. Денег у тебя нет. Но у тебя есть кое-что другое, что меня нужно.

​Отец поднял голову, в его глазах затеплилась жалкая надежда.

​— Что? Глеб, забирай всё! Машины, дачу в Ницце...

​— Мне не нужна твоя дача, — Арский встал. Он обошел массивный дубовый стол и остановился прямо передо мной. Я почувствовала запах его парфюма — терпкий сандал и морозная свежесть. Он был слишком близко. — Мне нужна гарантия. Живой актив.

​— Какой актив? — не понял отец.

​Арский протянул руку и собственническим, наглым жестом подцепил пальцем мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

​— Дочь, — произнес он жестко. — Она останется у меня. Пока ты не вернешь долг.

​— Что?! — я вскочила, сбрасывая его руку. — Вы с ума сошли? Это не Средневековье! Папа, скажи ему!

​Я повернулась к отцу, ожидая, что он сейчас закричит, вызовет охрану, ударит этого наглеца.

​Но отец молчал. Он смотрел то на меня, то на Арского, и я с ужасом видела, как в его глазах страх сменяется расчетливостью.

​— Ева... — промямлил он, отводя взгляд. — Это... это ненадолго. Всего на пару месяцев. Глеб Дмитриевич обеспечит тебе безопасность. Ты поживешь у него, поможешь по хозяйству...

​— Папа? — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты меня продаешь?

​— Это сделка, мышка, — раздался над ухом вкрадчивый голос Арского. Его горячее дыхание коснулось моей шеи, вызывая мурашки. — И твой отец её уже принял.

ГЛАВА 1. Чужая собственность

​Я даже не успела попрощаться.

​Всё произошло слишком быстро, лишая возможности дышать. Как кошмар, в котором пытаешься бежать, а ноги вязнут в гудроне. Отец остался в кабинете — я видела краем глаза, как он повалился в кресло и схватился за голову. Он даже не посмотрел мне вслед. Не попытался остановить Арского.

​Он просто отдал меня. Как ненужную вещь. Как вещь, заложенную ради спасения собственной шкуры.

​— Иди, — голос Арского прозвучал не громко, но от его тона инстинктивно захотелось выпрямить спину и подчиниться.

​Его ладонь легла мне на поясницу. Не грубо, не больно, но ощутимо тяжело. Это была горячая, широкая ладонь, и я чувствовала, как она прожигает тонкую ткань бежевого платья. Он не толкал меня, а скорее направлял, но я чувствовала в этом жесте абсолютную, подавляющую власть. Так хозяин ведет свою собственность.

​Мы вышли из душного офисного здания на улицу. Осенний ветер тут же ударил в лицо, растрепав волосы, но я даже не вздрогнула. Я ощущала, как меня колотит изнутри.

​У тротуара стоял черный внедорожник. Огромный, полированный, словно хищный зверь, припавший к земле перед броском. Водитель — массивный мужчина в черном костюме — молча открыл заднюю дверь.

​Я замерла.

​— Садись, — бросил Арский, остановившись рядом.

​— Куда мы едем? — мой голос дрожал, и я стиснула зубы, ненавидя эту дрожь. — Мне нужно домой. У меня там вещи, учеба...

​Глеб медленно повернул голову. На улице, при дневном свете, он казался еще выше и опаснее. В уголках его глаз залегли глубокие, жесткие тени.

​— У тебя больше нет дома, Ева, — отчеканил он. — Твой дом, твоя жизнь — теперь там, где я скажу. А вещи...

​Он скользнул взглядом по моей фигуре, и снова я увидела ту странную вспышку в его ледяных глазах. На этот раз она задержалась дольше. Он смотрел на меня, но словно видел кого-то другого. Его челюсти сжались так сильно, что резко обозначились желваки.

​— Купим новые, — закончил он глухо. — Всё, что было "до", уничтожено. Садись в машину.

​Я села. А что мне оставалось? Бежать на шпильках по мокрому асфальту? Кричать "помогите"? Водитель смотрел сквозь меня, а охрана отца у входа в здание делала вид, что изучает свои ботинки. Все были в сговоре.

​Дверь захлопнулась, отрезая звуки улицы. В салоне пахло дорогой анилиновой кожей и тем самым парфюмом — терпким сандалом и леденящим холодом.

​Арский сел рядом. Машина плавно тронулась, вливаясь в поток.

​Я вжалась в дверцу, стараясь занимать как можно меньше места. Между нами было всего полметра кожаного сиденья, но воздух между нами искрил от напряжения. Я чувствовала его взгляд. Он не смотрел в телефон, не смотрел в окно. Он неотрывно смотрел на меня.

​Я не выдержала и повернулась.

​Глеб изучал мое лицо с пугающей сосредоточенностью. Его взгляд блуждал по моему лбу, скулам, губам... В этом не было хищной похоти, скорее — мучительное, болезненное узнавание. Он словно искал изъян. Или подтверждение своим худшим мыслям.

​— Сколько тебе лет? — спросил он вдруг.

​— Двадцать, — тихо ответила я.

​— Двадцать... — повторил он эхом. Его глаза потемнели, как грозовые тучи. — Значит, двадцать один год назад...

​Он оборвал фразу на полуслове. Резко отвернулся к окну, и я увидела, как его рука сжалась в кулак на колене. Костяшки побелели.

​— Вы знаете моего отца давно? — рискнула спросить я, пытаясь понять причину его странного поведения.

​— Я знаю его лучше, чем ты можешь представить, — он говорил, не глядя на меня. — И твою мать я знал. Слишком хорошо.

​Сердце пропустило удар. Мама умерла, когда мне было пять. Я почти её не помнила, только запах духов и теплые руки. Отец никогда не любил говорить о ней.

​— Вы знали маму?

​Глеб снова повернулся ко мне. На этот раз в его взгляде не было той странной тоски — только холодная сталь и безжалостная насмешка.

​— Знал, — коротко бросил он. — Ты на неё похожа. Слишком похожа. И это твоя главная проблема, Ева.

​— Почему?

​Он вдруг подался вперед, нарушая мои границы. Его лицо оказалось в опасной близости от моего. Я замерла, боясь выдохнуть.

​— Потому что я уничтожил твоего отца за то, что он сделал в прошлом, — прошептал он, и каждое слово падало, как камень. — А теперь мне предстоит решить, что делать с тобой. Надеюсь, ты понимаешь, что тебе стоит молиться о том, чтобы ты была в отца, а не в неё.

​Машина свернула в ворота высокого кованого забора. Путешествие в плен началось.

ГЛАВА 2. Падение с Олимпа

Дом Арского больше напоминал крепость, чем жилье. Высокие серые стены, стекло, металл и пугающая тишина. Архитектура была холодной и отстраненной — ни клумб, ни уютных штор. Только холодный, безжизненный расчет.

​Едва мы переступили порог, как навстречу вышла женщина лет пятидесяти. Строгая, в идеально выглаженном черном платье, с пучком седых волос, стянутых так туго, что её лицо казалось высеченным из камня.

​— Глеб Дмитриевич, — она чопорно кивнула, даже не взглянув на меня. — Ужин будет подан ровно через двадцать минут.

​— Спасибо, Жанна, — Арский на ходу стянул пиджак и небрежно бросил его на кожаное кресло. Он двигался по своему дому как хищник в клетке — резко, размашисто. — Но планы меняются. У нас пополнение в штате.

​Я замерла посреди огромного холла, до боли сжимая ремешок сумочки. Пополнение в штате? Что это значит?

​Жанна наконец удостоила меня взглядом. В её глазах промелькнуло явное презрение, смешанное с нескрываемым любопытством.

​— Это Ева, — представил меня Арский, без эмоций, словно называл техническую модель. — Дочь Соболева.

​При упоминании фамилии отца лицо экономки скривилось, будто она съела лимон. Казалось, моего отца здесь ненавидели все — от хозяина до последнего человека в штате.

​— Она будет жить здесь? — сухо уточнила женщина. — Приготовить гостевую спальню в восточном крыле?

​Арский медленно обернулся ко мне. На его губах играла та самая злая усмешка, от которой у меня внутри всё холодело. Он подошел ближе, нависая надо мной скалой.

​— Гостевую? — переспросил он с издевкой. — Ты ведь не в гости приехала, Ева? Гости не становятся залогом.

​— Я не... — начала я, но голос предательски дрогнул.

​— Ты — мой актив, — перебил он жестко. — Моя собственность на ближайшее время. А собственность, Ева, должна отрабатывать свою цену. Жанна, посели её в "синей" комнате.

​Брови экономки поползли вверх.

​— В "синей"? Глеб Дмитриевич, но это же... это прямо напротив вашей спальни. Там же нет даже отдельной ванной, это бывшая гардеробная-чулан.

​— Идеально, — отрезал Арский. — Я хочу, чтобы она была круглосуточно под присмотром. И еще. Уволь вторую горничную, которая приходила по утрам.

​— Простите? — Жанна растерялась.

​— Ева справится, — он посмотрел мне прямо в глаза, наслаждаясь моим шоком. — Стирка, глажка, уборка, кофе в постель. Ты ведь умеешь варить кофе, принцесса? Или папочка не научил тебя ничему, кроме как тратить его деньги?

​Меня накрыло волной унижения. Жар прилил к лицу. Я? Убирать его грязные вещи? Я — выпускница факультета искусств, знаю три языка...

​— Я не буду вашей служанкой, — прошипела я, глядя ему в глаза. Жгучий страх на мгновение сменился яростью. — Вы не имеете права.

​Арский шагнул ко мне вплотную. Его пальцы, жесткие и сильные, обхватили моё запястье, рывком притягивая к себе. Я ударилась о его монолитную грудь.

​— Я имею право на всё, что находится в этом доме, — прорычал он мне в лицо. Его глаза потемнели, став почти черными. — Твой отец украл у меня жизнь. Я заберу твою душу и твою гордость. Это равноценный обмен.

​Он отпустил мою руку так резко, что я пошатнулась.

​— Жанна, покажи ей фронт работ. И забери телефон. Связь с внешним миром для неё окончена.

​— Телефон? — я инстинктивно прижала сумочку к груди. — Нет!

​— Отдай, — голос Арского хлестнул как кнут. — Или я обыщу тебя сам. И поверь, Ева, тебе не понравится, как я это сделаю. Хотя... — он скользнул медленным, оценивающим взглядом по моему телу, задержавшись на груди, — возможно, тебе это доставит удовольствие.

​В его словах был такой откровенный, грязный намек, что мне стало дурно. Дрожащими руками я достала смартфон и протянула его экономке.

​— Вот и умница, — Глеб потерял ко мне интерес. — Жду ужин. И Ева... Если разобьешь хоть одну тарелку, счетчик твоего долга увеличится.

​Он развернулся и пошел вверх по широкой лестнице, даже не оглянувшись.

​— Идемте, — ледяным тоном произнесла Жанна. — И не вздумайте реветь. Глеб Дмитриевич не выносит женских слез.

​Я сглотнула ком в горле, глядя на широкую спину мужчины, который только что превратил мою жизнь в ад. Он думает, что сломает меня? Думает, что я буду умолять его о пощаде?

​Я подняла подбородок, хотя губы дрожали. Пусть я и дочь предателя, но я выдержу. Я не сдамся.

ГЛАВА 3. Кофе с привкусом пепла

Ночь прошла в полубреду. Кровать в "синей комнате" оказалась жесткой, как нары, а за стеной то и дело слышались шаги. Я лежала, глядя в темный потолок, и вздрагивала от каждого скрипа, ожидая, что дверь откроется и войдет он.
​Но он не вошел.

​Утро началось не с лучей солнца, а с резкого стука в дверь.
— Подъем, Соболева! — голос Жанны прозвучал как тюремная сирена. — У тебя десять минут.
​Я сползла с кровати, чувствуя себя разбитой. Тело ныло, голова гудела. На стуле лежала стопка одежды: черное платье с белым передником. Классическая униформа горничной, только ткань была дешевой, синтетической.

​Я натянула платье. Оно оказалось немного тесновато в груди и предательски коротким — едва доходило до колен. Я одернула подол, чувствуя, как горят щеки. Отец покупал мне платья от кутюр, а теперь я выгляжу как героиня дешевого фильма для взрослых.

​— Глеб Дмитриевич пьет кофе ровно в восемь, — проинструктировала Жанна на кухне, вручая мне тяжелый серебряный поднос. — Двойной эспрессо, без сахара. Стакан воды со льдом. И не вздумай пролить.

​Часы показывали 7:58. Я схватила поднос и побежала на второй этаж. Сердце колотилось где-то в горле.
​У двери его спальни я замерла. Постучала. Тишина.
Постучала еще раз, громче.
— Войдите, — глухо донеслось из-за двери.
​Я толкнула тяжелую створку и шагнула внутрь.
В комнате царил полумрак — шторы были плотно задернуты. Пахло влагой и гелем для душа. Я сделала пару неуверенных шагов к столику у окна, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не увидеть лишнего.

​— Поставь на стол, — голос раздался совсем рядом, сбоку.
​Я резко обернулась и едва не выронила поднос. Чашка на блюдце предательски звякнула.
​Глеб стоял в трех шагах от меня. Он только что вышел из ванной. По его мокрым темным волосам стекали капли, падая на широкие плечи. На нем не было ничего, кроме белоснежного полотенца, небрежно обмотанного вокруг бедер.

​Я застыла, не в силах отвести взгляд. Я знала, что он сильный, но видеть это... Широкая грудь, перевитая жгутами мышц, кубики пресса, дорожка темных волос, уходящая под полотенце. На левом боку, чуть ниже ребер, белел старый, рваный шрам. След от ножа? Или от пули?

​— Нравится то, что видишь? — насмешливый голос хлестнул меня по нервам.

​Я вскинула глаза. Глеб наблюдал за мной, скрестив руки на груди. В его взгляде не было смущения — только холодное превосходство хищника, загнавшего добычу в угол.

​— Я... я принесла кофе, — пролепетала я, чувствуя, как краснею до корней волос. — Простите, я думала, вы одеты.

​— Это моя спальня, Ева, — он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно попятилась, но уперлась бедрами в стол. Отступать было некуда. — Я хожу здесь так, как мне удобно. А ты здесь для того, чтобы выполнять приказы, а не краснеть, как гимназистка.

​Он подошел вплотную. От его горячей, влажной кожи исходил жар. Я чувствовала этот запах — свежесть и мужская сила — и у меня кружилась голова.
​Глеб протянул руку, но не за чашкой. Он коснулся пальцами моего подбородка, заставляя поднять лицо. Его глаза скользнули по моей дешевой униформе, задержались на вырезе, где ткань натянулась слишком туго.

​— Тесновато, — констатировал он хрипло. — Жанна пожалела ткани.
​— Я могу перешить... — пискнула я.
​— Не надо, — его палец очертил линию моей скулы, и этот жест был пугающе нежным, но в то же время собственническим. — Пусть твой отец видит, где теперь твое место, если вдруг решит навестить нас во снах.

​Внезапно его взгляд изменился. Он смотрел в мои глаза, и зрачки его расширились. Он словно увидел призрака. Его пальцы на моем лице сжались сильнее, почти до боли.

​— Те же глаза, — прошептал он с какой-то яростной тоской. — Тот же цвет. Черт бы тебя побрал...

​Он резко отдернул руку, словно обжегся. Наваждение спало. Лицо Глеба снова стало каменной маской.
​— Кофе, — рявкнул он, отворачиваясь и идя к гардеробной. — Оставь и убирайся. Чтобы через час моя рубашка была выглажена.

​Я поставила поднос дрожащими руками, расплескав немного воды на полированное дерево, и вылетела из комнаты пулей, слыша за спиной, как он с грохотом открывает шкаф.

​За дверью я прислонилась к стене, пытаясь унять бешеное сердцебиение.
Он ненавидит меня. Но почему тогда смотрел так? Словно хотел меня съесть... или уничтожить.

ГЛАВА 4. Чужие руки

К вечеру я перестала чувствовать ног под собой. Жанна гоняла меня по всему первому этажу, заставляя протирать пыль там, где её не было, и полировать столовое серебро до тех пор, пока я не увидела в ложках свое искаженное отражение.

​— В семь приедет партнер Глеба Дмитриевича, — бросила экономка, проходя мимо. — Накрой в малой гостиной. Виски, лед, сигары. И смотри мне: не мозоль глаза. Принесла, подала, исчезла.

​Я кивнула, сжимая в руке тряпку. Мои пальцы, привыкшие к кистям и карандашам, саднило от чистящих средств. Но физическая усталость была даже спасением — она заглушала мысли.

​Ровно в семь раздался звонок в дверь.

​Я как раз расставляла бокалы на низком столике в гостиной. Послышались голоса в холле: уверенный бас Глеба и чей-то громкий, веселый смех.

​Дверь распахнулась.

​— ...да брось, Арский, ты слишком сгущаешь краски! Соболев — труп, рынок наш, надо праздновать, а не строить козни!

​В комнату вошел молодой мужчина лет тридцати. Дорогой костюм расстегнут, галстук сбит набок, на лице — выражение абсолютной вседозволенности. Типичный «золотой мальчик», каких я видела сотни на приемах отца.

​Следом вошел Глеб. Он был собран и строг, но, заметив меня, его взгляд мгновенно ожесточился.

​— Виски, — коротко приказал он, не глядя на меня.

​Я опустила глаза и потянулась к графину. Мои руки предательски дрожали.

​— Ого! — гость вдруг замолчал, и я почувствовала, как его взгляд приковал мою спину, точнее, к тому месту, где короткое платье горничной едва прикрывало бедра. — А у тебя сменился вкус, Глеб. Раньше ты предпочитал строгих секретарш, а теперь перешел на французских субреток?

​Он шагнул ко мне, обходя диван.

​— Как тебя зовут, красотка?

​Я молча налила виски в стакан, стараясь не смотреть на наглеца.

​— Ева, — тихо ответила я, ставя бокал на стол. — Ваш напиток.

​— Ева... — протянул он, беря стакан, но «случайно» касаясь моих пальцев своими. Его ладонь была влажной и горячей. — Имя первой женщины. Грешница, значит?

​Он вдруг перехватил мою руку, не давая уйти.

​— Марат, отпусти её, — голос Глеба прозвучал спокойно, но в тишине комнаты он был подобен грозному щелчку затвора пистолета.

​— Да ладно тебе, не будь жадиной, — усмехнулся Марат, не разжимая пальцев. Он дернул меня на себя, заставляя пошатнуться. — Я просто хочу познакомиться с персоналом. Ты ведь не против, Ева? Может, покажешь мне дом? Или сразу спальню?

​От него пахло дорогим алкоголем и наглостью. Меня захлестнула паника. Я попыталась вырвать руку, но он держал крепко.

​— Отпустите! — выкрикнула я.

​— Тише, кошечка, когти убери, — он рассмеялся, приближая свое лицо к моему. — Я плачу щедро. Глеб, сколько ты ей даешь? Я удвою ставку за один вечер.

​В следующую секунду воздух в комнате словно взорвался.

​Я даже не увидела, как Глеб оказался рядом. Одно мгновение — и его рука железными клещами сомкнулась на предплечье Марата. Рывок был такой силы, что гость едва не выронил стакан и расплескал виски на ковер.

​— Я сказал — отпусти, — прорычал Арский.

​Это был не голос человека. Это был рык зверя, у которого пытаются забрать кусок мяса. Глеб нависал над Маратом, его глаза превратились в две ледяные бездны, в которых бушевала буря.

​Марат мгновенно протрезвел. Он разжал пальцы, и я отскочила назад, прижимая пострадавшую руку к груди.

​— Эй, полегче, — Марат поднял руки в примирительном жесте, но в его глазах мелькнул испуг. — Ты чего, Арский? Это же просто девка.

​— Это моя девка, — процедил Глеб сквозь зубы. Каждое слово звучало как удар. — И никто в этом доме не смеет к ней прикасаться без моего разрешения. Уяснил?

​Марат криво усмехнулся, поправляя пиджак.

​— Понял, понял. Личная игрушка. Не знал, что ты такой собственник. Думал, после той истории с твоей женой ты вообще на баб не смотришь.

​Лицо Глеба окаменело. Казалось, он сейчас ударит.

​— Пошел вон, — тихо произнес он.

​— Но мы же не обсудили сделку...

​— Вон! — рявкнул Арский так, что зазвенели стекла в шкафу.

​Марат не стал испытывать судьбу. Бросив на меня последний сальный взгляд, он быстро вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь.

​В гостиной повисла оглушительная тишина.

​Я стояла застыв, глядя на широкую спину Глеба. Он тяжело дышал, его плечи вздымались и опускались. Он только что защитил меня? Или просто защищал свою «вещь»?

​Глеб медленно повернулся. Я ожидала увидеть беспокойство, вопрос «ты в порядке?», но увидела лишь черную, клокочущую ярость.

​Он шагнул ко мне, загоняя меня в угол между стеной и шкафом.

​— Довольна? — прошипел он, нависая надо мной.

​— Что? — я опешила. — Я... он сам...

​— Не ври мне! — Глеб ударил ладонью по стене рядом с моей головой. Я вздрогнула. — Ты строила ему глазки. Виляла бедрами перед его носом. Решила найти защитника побогаче? Думаешь, он спасет тебя от меня?

​— Вы с ума сошли! — крикнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы обиды. — Я просто наливала виски! Это ваш друг — извращенец!

​— Это мужчина, Ева! — Глеб схватил меня за подбородок, заставляя смотреть в его глаза. — А ты — красивая молодая женщина в платье шлюхи. На что ты рассчитывала?

​Его взгляд метался по моему лицу, спускаясь к губам. Он был в ярости, но в этой ярости я видела и другое: голод. Безумный, запретный голод. Он ревновал. Он ненавидел себя за это, но ревновал до потемнения в глазах.

​— Запомни, — он наклонился к самому моему уху, его губы почти касались моей кожи. — Ты принадлежишь мне. Твой долг принадлежит мне. Твое тело принадлежит мне. Пока я не скажу «хватит». И если еще хоть один мужик посмотрит на тебя так, как он... я за себя не ручаюсь.

​Он резко отпустил меня и отвернулся.

​— Убери здесь. И скройся с глаз. Пока я не сделал того, о чем мы оба пожалеем.