Трофей генерального

1

— Начальная цена лота: тысяча рублей. Кто больше?

Голос ведущего ударил в меня, как град в спелое поле, — резко, больно, и сразу всё внутри прибито к земле, даже дыхание сбилось.

Тысяча рублей.

За выходные со мной. Лот — это я.

Два дня — готовить, убирать, ходить за тем, кто заплатит, как привязанная.

Я не знала, чья больная голова родила этот аукцион, но если бы могла — закопала бы эту голову в кукурузном силосе и утрамбовала сверху!

А вместо этого стояла на сцене в дурацком сарафане и растягивала губы в улыбке, от которой сводило скулы.

Я не должна была здесь стоять.

Я вообще в этом городе всего полгода. Приехала, когда совсем прижало, — развод, кредиты. А тут ещё сын в институте нашёл себе девушку, заделал ей ребёнка. И скоро я стану бабушкой. Скоро свадьба.

Молодым нужно было где-то жить. Я оставила им квартиру и уехала по первому же объявлению о вахтовой работе.

Кукурузный завод подвернулся случайно, взяли на конвейер. А через три месяца я уже была лучшей. Премия — пятьдесят тысяч — легла на карточку, и с того дня весь цех смотрел на меня, как на ворону, залетевшую в чужое гнездо и склевавшую всё зерно.

Приезжая. Рыжая. Выскочка.

Светка, старшая смены, та ещё сука, вписала моё имя в список «лотов» и обвела рамочкой. А когда я пошла к администратору, он развёл руками: «Поздно, Полевая, список утверждён профсоюзом, не ломай людям праздник, и так уже врагов нажила».

И вот я здесь. Стою. Улыбаюсь.

В аукционе принимают участие холостячки со всего нашего завода. Зинку из моего цеха купили за тридцать тысяч. Ей тридцать два, она пышная, смешливая. Главный мастер, седой уже мужик, поднял руку, не торгуясь, и увёл её под ручку, а она ещё и улыбалась.

Я смотрела им вслед и понимала: за меня столько не дадут.

Да я и не рассчитывала. Что мне с той ставки? Лишь бы меньше позориться.

Зал молчал.

— Ну же! — ведущий обвёл толпу взглядом. — Неужели никто? Тысяча рублей, граждане! Всего тысяча за целые выходные с этой очаровательной женщиной! Кто-нибудь?

Тишина. Потом хмыкнули. И покатилось.

— Восемьсот! — выкрикнул лысый Петрович из первого ряда. Наш электрик.

— Восемьсот? — ведущий картинно удивился. — Петрович, ну ты даёшь! Тысяча начальная, а ты в минус торгуешься, как на базаре за морковку!

Зал заржал.

— А чё с ней делать? — Петрович развёл руками.

Новый взрыв смеха. Я чуть не расплакалась. Восемьсот...

Внутри всё горело — щёки, шея, даже кончики пальцев, которыми я вцепилась в подол этого проклятого сарафана. Хотелось провалиться, исчезнуть, стать невидимой.

Но я стояла и улыбалась натянуто, как струна, которая вот-вот лопнет.

— Ставки только вверх, Петрович! — ведущий погрозил пальцем. — Тысяча. Берëшь?

— Пятьсот! — заорал кто-то сзади, уже откровенно угарая.

— Пятьсот?! — ведущий схватился за голову. — Вы что, издеваетесь? Таисия — лучшая работница месяца! Такая баба в хозяйстве точно пригодится! Да я сам её куплю, если никто не сделает ставок! Тысяча!

Стыд поднялся к горлу горячей волной, защипал в глазах, но я загнала его обратно. Не дождётесь. Не увидите, как я плачу.

Смех взметнулся над толпой. Я стояла как корова на ярмарке. Света в первом ряду улыбалась так, будто вгрызлась в самый сахарный початок.

— Тысяча — раз, два...

И тут в тишине — мужской голос.

— Сто тысяч.

Зал выдохнул. Кто-то охнул, кто-то присвистнул, ведущий замер с поднятым молотком, забыв опустить руку. Я стояла и вглядывалась в глубину зала, откуда прилетел голос.

Прожекторы на рампе гудели, били мне в лицо тёплым жёлтым светом, и всё, что было дальше третьего ряда, тонуло в густой тени. Только силуэт. Высокий. Плечи. Лица не разобрать.

Я щурилась, моргала, пыталась увидеть.

И тут с другого конца зала — второй голос, ещё ниже и жёстче первого.

— Миллион.

2

Марк.

Неделей ранее.

Завод вонял.

Сладко, приторно, варёной кукурузой — запах не вдыхался, а вгрызался в ноздри, лип к языку и оставался там, как блядское послевкусие после дешёвой шлюхи.

Я толкнул ржавую дверь бокового входа и шагнул в этот ад: грохот конвейера, душный влажный жар, серые рожи в косынках.

Ну и рухлядь.

Я купил этот актив три недели назад, даже не глядя — цифры сошлись, а мне нужна была точка в регион.

У главного входа ждали. Вадик, мой партнёр, уже неделю парил яйца в этой глуши, готовил «встречу» — шарики, блядь, речи, делегация, глава района.

Я должен был подъехать с парадного, но ёбаный навигатор повёл через грунтовку. А я не убиваю подвеску за пол-лимона евро ради чьих-то слюнявых церемоний. Бросил тачку у заднего корпуса и пошёл напрямик, через цех.

Я шёл и не смотрел по сторонам.

Они сами расступались — вжимались в станки, отводили глаза, прикидывались ветошью.

Правильно. Чуют хозяина.

Я здесь царь и бог. Купил этот муравейник со всеми потрохами, и каждый, кто здесь крутится, отныне моя собственность, мой актив. Активы должны приносить прибыль, желательно с песнями в мою честь.

И тут я услышал. Нихуя не песню услышал.

Голос из-за ржавой цистерны, что торчала в углу цеха как гнилой зуб. Громкий, наглый, с мерзким местным говорком.

— …из Москвы хмырь приехал! Купил завод, а сам в нашем деле ни хрена не смыслит! Кукурузу ток в попкорне видел. Щас будет нам это Московское навязывать. Это... на соевом молоке!

И заржал.

Я остановился. Внутри поднялась горячая волна — от живота к горлу, к вискам, к сжатым кулакам. Медленно повернул голову.

Там, за цистерной, стоял бычара в засаленной робе. Красная потная шея, ладони-лопаты. Стоял ко мне спиной и распинался перед двумя тётками у конвейера. Размахивал руками, брызгал слюной.

Не видел меня. Не знал, что я здесь, в десяти шагах, и слышу каждое его поганое слово.

Я развернулся и пошёл к нему. Не быстро. Не прячась. Просто пошёл, и с каждым шагом внутри закипало всё сильнее.

Я уже видел, как беру с конвейера початок — жёлтый, твёрдый, тяжёлый, размером с хороший хуй — и запихиваю ему в глотку. До самого горла.

Чтобы подавился своей драгоценной кукурузой, чтобы хрипел и пускал слюни, чтобы ни слова больше пикнуть не смог. А я буду стоять и смотреть, как он задыхается, и улыбаться.

Шаг. Ещё шаг. Его спина напряглась.

Он ещё не видел меня, но уже почуял — волосы на загривке встали дыбом, плечи закаменели, рука с тряпкой замерла.

Правильно, сука. Бойся. Твоя шкура уже всё поняла.

И тут передо мной выросла фигура. Женская.

Рыжая.

Вылетела откуда-то сбоку и встала прямо на пути. Загородила дорогу. Я замер на полушаге. Сбился. Потерял весь гнев в одну секунду.

Потому что увидел её.

Ебааааать.

Веснушки. Везде. Всë лицо, шея, руки — всё, что не скрывает её комбез, в этой золотой россыпи.

Член отреагировал быстрее, чем мозг.

Я моментально захотел узнать, докуда они доходят. Веснушки. До живота? До лобка? До самой задницы? Если всё тело покрыто, то это самый огонь. Обожаю.

У всех свои фетиши есть. И это мой.

Рыжие.

Я коллекционирую их уже много лет. Каждая новая была лучше предыдущей, и я вёл счёт в голове, как охотник ведёт счёт трофеям.

Я завис на цифре девяносто девять. Цифра сто должна быть особенной.

Я взывал к мозгу. Кричал о том, что не для того перебираю баб уже целый год, чтобы отдать сотый номер обычной чернорабочей с моего нового завода.

Но член кричал громче.

— Вы новый слесарь? Это вы?

А голос мне нравится. Мягкий. Как вся она. Видно, что уже давно не молодуха. Обычно в таком возрасте в голосе женщины появляются старушачьи скрипучие нотки. У неё с голосом полный порядок.

Стонать будет идеально.

Волосы у неё густые, тяжёлые — выбились из дурацкого пучка и липли к вискам от жары.

Я уже представлял, как наматываю их на кулак и трахаю её сзади. Её комбез сидел так, что у меня в штанах стало тесно мгновенно. Я видел всё — каждую линию, грудь, талию, бёдра.

Охуенные бëдра. Что надо.

Сотая. Сотая, это ты?

— Так вы новый слесарь или нет?

Я кивнул. Какого-то хуя.

Она схватила меня за руку. Прямо за запястье. Пальцы горячие, цепкие.

У меня мурашки по спине, как у пацана, который впервые дотронулся до сиськи и боится кончить в штаны.

— Ну наконец-то! Я вас третью неделю жду, никто не приходит, а у нас цистерна течёт, этилацетат, прямо в кукурузохранилище! Там такой запах, голова кружится! Пойдёмте скорее, я покажу, это срочно, очень срочно!