Троица. След чужой жизни

Троица. След чужой жизни

Сергей не любил говорить «мне кажется». Он говорил: «я помню».

И в этом было странное: он помнил не только то, что было с ним. Он помнил — как будто по касательной — то, что не могло с ним быть. Манеры, запахи, слова, которые не приходят человеку из провинциального города сами собой. Иногда он ловил себя на мысли, что держит чашку не так, как держат здесь. Иногда — что ему хочется поклониться, а не кивнуть. Иногда — что внутри него живёт чужая память, тонкая, как отпечаток перчатки на стекле.

Он жил обычной жизнью: учился, работал, женился, любил. Но в какой-то момент поймал себя на ощущении: будто он не родился здесь, будто его перенесли — аккуратно, без шумной мистики, просто подменили декорации. Он не страдал, не жаловался. Он наблюдал. И собирал истории — не из любви к болтовне, а потому что истории были единственным способом понять: кто он вообще.

— Это случилось на стыке веков, — сказал он однажды. — И с тех пор я не уверен, что живу свою жизнь.

Мы сидели в машине, стояли на парковке у магазина. Снаружи люди таскали пакеты, внутри пахло пластиком и кофе из стакана. Он говорил спокойно, но я уже знал: если Сергей начинает спокойно, значит, дальше будет то, после чего воздух становится тяжелее.

— Троица, — продолжил он. — День вроде бы праздничный. А в такие дни, знаешь, есть ощущение… как будто мир тоньше. Как будто он плохо держится.

Он поехал к родственникам — дом стоял прямо у реки. Река была большая, уральская, судоходная: по ней ходили корабли, и вода казалась важнее людей. Улица тянулась вдоль берега, а у воды стояли лодки — как остатки прошлого. Раньше рыба была, лодки были нужны. Теперь рыбы почти не стало, но лодки всё равно оставались. Мужчины не любят расставаться с тем, что даёт им чувство власти над стихией.

Во дворе собиралась родня: шум, смех, запах еды, дети бегают. И сразу — бытовая глупость: разморозился холодильник. Вода вытекла на пол, всё поплыло, кто-то ругнулся, кто-то засмеялся.

— И вот это я помню особенно, — сказал Сергей. — Не воду. Не холодильник. А мысль: в праздник работать нельзя. И мы всё равно работали. Потому что «куда деваться». А потом… будто кто-то пометил нас.

Я хотел сказать, что это суеверие. Но он посмотрел так, что я промолчал. Он не утверждал. Он просто фиксировал: в тот день мир начал скользить.

Когда дом привели в порядок, началось обычное: кто-то решил прокатиться на лодке. Предложение звучало легко, без веса.

— «Туда и обратно», — сказал Сергей. — Как будто можно договориться с рекой.

Сели несколько взрослых, дети. Лодка была старая, крепкая, проверенная — «на вид». Вода блестела, лето стояло простое, как хорошая песня. Они отплыли. Шум двора остался позади. Дальше — только вода и широкий берег.

И тут Сергей замолчал. На секунду. Как будто решал: говорить ли то, что дальше.

— Перед тем как всё случилось, — сказал он наконец, — у меня мелькнуло. Не мысль. Вспышка. Я увидел себя… не собой. В длинном пальто. В перчатках. И на мне — чувство стыда, старого стыда. Как будто я уже когда-то стоял у воды и сделал выбор. И он был неправильным.

Я не понял, было ли это видением или нервной игрой памяти. Но Сергей говорил так, будто это произошло на самом деле — как короткий кадр в чужом кино.

Лодку качнуло.

Сначала — просто качнуло. Потом — ещё. Кто-то переместился. Кто-то дёрнулся. Вода плеснула через борт. И всё стало разворачиваться быстро, как если бы кто-то толкнул домино.

— В этот момент, — сказал Сергей, — люди не понимают, что уже всё. Они думают: сейчас выровняем. И именно поэтому всё становится хуже.

Лодка перевернулась.

Вода ударила в грудь так, будто тебя с размаху пнули. Мир стал глухим. Крики резались о толщу воды. Кто-то вынырнул, кто-то схватился за край лодки. Детский крик — это не звук. Это сигнал бедствия, от которого внутри что-то ломается.

Сергей говорил дальше очень ровно, но я слышал, как он снова там — в воде.

— Дальше начинается то, что никто не хочет признавать. Выбор.

В воде ты держишься за жизнь так, будто жизнь — это предмет. За руку. За доску. За лодку. За воздух. И когда рядом ребёнок, ты хочешь сделать невозможное: удержать его и себя. А тело говорит: не получится. Тело упрямо, оно считает килограммы, а не мораль.

— Я потом назвал это слабодушием, — сказал Сергей. — Не трусостью. Слабодушием. Когда ты понимаешь, что если удержишь двоих — утонете оба. И всё внутри орёт: не смей думать так. А потом ты уже думаешь, потому что вода заставляет.

Вода разнесла их на несколько метров — смешно мало на суше, огромно в реке. Кто-то пытался доплыть. Кто-то кричал. Кто-то держал ребёнка на вытянутой руке. Кто-то терялся. Всё было не как в кино. Было грязно, хаотично, и страшно в самом простом смысле: ты не знаешь, что будет через секунду.

Почти все выбрались.

Сергей произнёс «почти» так, будто это слово осталось у него под языком занозой.

Когда их вынесло на берег, они были мокрые, дрожащие, с песком в волосах и в горле. Кто-то плакал. Кто-то смеялся истерическим смехом. Проезжавшая машина остановилась, водитель, не задавая вопросов, довёз их обратно — к дому, ко двору, к празднику.

Во дворе стояла мать девочки.

Она увидела, как выходят взрослые. Увидела, как выходят дети. И за секунду посчитала — без математики, без слов. На лице сначала было ожидание, потом непонимание, потом — пустота.

— Где она? — спросила она.

Не крик. Вопрос.

И когда ответа не было, реальность треснула. Мать закричала так, что у людей вокруг лица стали чужими. Это был не плач — это был звук, которым человек сообщает миру: ты нарушил главный закон.

Дальше всё пошло как механизм: звонки, беготня, МЧС, спасатели. Люди стекались со всего посёлка. Кто-то пришёл помогать, кто-то — стоять рядом, кто-то — смотреть. Появился местный «важный», как они бывают в таких местах: человек, который говорит громко, уверенно, словно голосом можно заткнуть реку.