Трон Знания. Книга 4 - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Такаббир (самиздат)

~ 1 ~

©Такаббир, 2017

ТРОН ЗНАНИЯ

Книга 4

Моим дочерям посвящается

~ 1 ~

Альхарá провёл Малику и Галисию в каюту, расположенную в трюме корабля. От белых стен и потолка веяло холодом. В передней стене находилась ещё одна дверь. Возле неё, уткнувшись лбом в дощатый пол, лежала темноволосая женщина в длинном платье цвета грозового неба.

Указывая на незнакомку, Альхара обратился к Малике на шайдире:

— Это Кенеш, твоя служанка. Она исполнит любое твоё желание.

— На её голове нет накидки, — заметила Малика, рассматривая тугие косички, удивительным способом перекрученные и закреплённые на затылке женщины.

— В её возрасте чаруш не носят, — ответил Альхара и понизил тон: — Дальше идти мне нельзя. Корабль — плавучая территория страны, под чьим флагом он идёт. Здесь действуют законы Ракшады.

Малика перевела взгляд на Альхару. В свете матовых лампочек переливались влажные смоляные волосы, стянутые в конский хвост. На обнажённом торсе блестели капли воды. Татуировки на руках и плечах казались выпуклыми — как змеи на поверхности моря.

Пока они добирались до корабля, Малика изрядно замёрзла. Ракшад, стоя на носу лодки, похоже, не чувствовал ни студёного ветра, ни ледяных брызг и этим напомнил ей Иштара.

Галисия вздёрнула подбородок:

— Прояви уважение к будущей жене своего правителя! Говори на слоте.

Малика подавила вздох. Если этот корабль — уже Ракшада, иного языка, кроме шайдира, они с Галисией не услышат. Даже послы и дипломаты других стран за стенами своих консульств и представительств вынуждены общаться на шайдире, в противном случае их обходят стороной, будто они — скопление грязного воздуха.

Альхара похлопал ладонью по двери:

— Захочешь увидеть меня, постучи. — Перед тем как удалиться, прошептал: — Не забывай о своём положении, шабира.

— Невежа, — буркнула Галисия, услышав щелчок дверного замка.

Поглядывая на неподвижную служанку, Малика принялась расшнуровывать ботинки. В потяжелевшем от морской влаги плаще наклоняться было неудобно, однако крючков на стене или шкафа для одежды в каюте не оказалось.

— Они забыли принести чемоданы! — спохватилась Галисия. — Там все мои туфли!

— В жилых комнатах ракшады ходят босиком.

— Я не ракшадка.

— Разувайтесь, маркиза.

— Ну уж нет! — возмутилась Галисия, наблюдая, как Малика снимает чулки. — Я не ракшадка и не плебейка!

— Вы же не хотите, чтобы вам отрубили пальцы на ногах.

— Что ты мелешь?

— Я предупредила.

Галисия принялась расстёгивать сапожки:

— Почему нас поселили в подвале?

— Это трюм, — объяснила Малика.

— На верхнем этаже…

— На верхней палубе.

— …я видела комнаты.

— Каюты.

— Хватит меня поправлять, — разозлилась Галисия. — Мне всё равно, как они называются. А ты могла бы помочь мне разуться.

В другое время Малика переступила бы через себя и выполнила просьбу знатной дамы. Но для безмолвной служанки она дева-вестница и стоит ступенью ниже правителя Ракшады. Ей нельзя терять лицо.

— В трюме не так чувствуется качка, поэтому мы здесь. И больше никогда не повышайте на меня голос, — сказала Малика, поправляя на груди цепь с кулоном в виде головы тигра. — Кенеш! Я недостаточно хорошо знаю ваш язык. Если неправильно скажу какое-то слово, прошу меня поправить.

Служанка встала на четвереньки, подползла к Малике и прижала к изгибу её стоп горячие ладони. Малика окинула взглядом покатые плечи и гибкую спину, тонкую талию и округлые бёдра. Альхара сказал: «В её возрасте чаруш не носят». Ракшадки закрывают лица с тринадцати лет. Значит, перед ней девочка-подросток. До чего же ладная у неё фигурка!

Кенеш подняла голову, и нарисованный воображением образ юной прелестницы вмиг испарился. Это была темнокожая старая женщина.

— Для меня большая честь служить шабире, — произнесла нараспев Кенеш. — Идём, шабира. Я приготовлю тебе горячую ванну.

Раболепная поза и беззастенчивые прикосновения вызвали волну неприязни к старухе. Борясь с желанием оттолкнуть её, Малика всматривалась в оливковые глаза, но не видела в них ничего, кроме искреннего обожания.

Галисия стянула с шеи шарф:

— Что это с ней?

— Снимите чулки, маркиза, — напомнила Малика и жестом приказала Кенеш подняться.

Старуха провела их во вторую каюту, которая оказалась намного больше. Стены и потолок обиты серебристым шёлком с узором из вьющихся растений. Огромный бледно-зелёный ковёр напоминал лужайку, покрытую инеем. В углах возвышались сундуки. Убранство каюты довершали парчовые подушки разных размеров и формы.

~ 2 ~

На пороге кабинета возник секретарь:

— Советники в сборе.

За два неполных года Гюст почти не изменился: торчащее брюшко, покатые, как у женщины, плечи. И только взгляд — прежде цепкий — стал сонным. В Тезаре секретарь престолонаследника вёл насыщенную событиями жизнь. В Грасс-Дэморе влачил свои дни в одиночестве: ни придворных, ни сплетен, ни интриг. Тут любой бы скис.

Адэр поднялся из-за стола. Застегнув пиджак, повернулся к окну. Тяжёлое небо, казалось, поглотило солнце навечно. Море будто окаменело: тёмная гладь до размытого горизонта. Если подойти к окну поближе и посмотреть вдоль ветонского кряжа, можно увидеть белый корабль с золотой головой тигра на носу. Напоминание о хитрости и порядочности Иштара — странное сочетание качеств, которые, по идее, не могут сосуществовать.

Широко зевнув, Парень сполз с дивана и уставился на хозяина. Адэр привык к моранде, как привыкают к собственной тени. Но обитателей замка вид зверя из долины Печали ввергал в ужас: мощные лапы, под чёрной шерстью груда мышц, холка на уровне пояса рослого мужчины, большая голова, тупоносая морда и горящие кровавым пламенем глаза.

Прихватив блокнот, Адэр поспешил в зал Совета. Эхо шагов отскакивало от стен коридора и взмывало к потолку. В светильниках трепетали огоньки свечей, по окнам метались беспокойные блики. В некоторых странах балы и приёмы до сих пор проводят в духе старины: при свечах в канделябрах и в люстрах. Здесь же, в дворцовом комплексе Зервана, освещать замок по старинке вынуждала бедность: один генератор электроэнергии — для огромного здания как капля в море, а десятки устройств были Адэру не по карману.

Советники встретили правителя поклонами. Он занял место во главе стола и покосился на пустующее кресло. Если бы не беспочвенные обиды и непонятное упрямство Эйры, сейчас она сидела бы рядом и, пряча под столом руки, крутила пуговицу на манжете рукава.

Адэр заставил себя переключить внимание на Орэса Лаела. Старший советник старался выглядеть спокойным, но медленная речь выдавала волнение. И неудивительно, ведь Орэс делился с соратниками приятными новостями — крайне редкое явление в стенах зала Совета.

Эксперты наследного принца Толана ещё весной определились с местом для строительства города развлечений, однако дальше разговоров дело не пошло. Затея с мировым игорным центром превратилась в очередную утопию, и советники потеряли к ней интерес. Осенью, когда Грасс-Дэмор наконец-то рассчитался с Росьяром за продовольствие, Толан вдруг подписал все бумаги и развил бурную деятельность. Со всей страны на стройку хлынули люди, готовые трудиться в любых условиях и в любую погоду, — это способствовало снижению уровня безработицы.

Толан, как и обещал, начал закупку строительных материалов в Грасс-Дэморе, и заводы заработали на полную мощность. Вдобавок ко всему несколько государств изъявили желание возобновить поставку продуктов питания и медикаментов.

Слушая Орэса, Адэр с досадой смотрел на довольные лица советников. Чужую заслугу они присвоили себе. Неужели не догадываются, почему «Мир без насилия» позволил отвергнутой стране сделать вдох?

Закралось подозрение, что сегодня никто не вспомнит о нерешённых задачах, не заговорит о трудностях близкой зимы, и заседание закончится на радостной ноте. Но нет…

Советник по финансовым вопросам Мави Безбур взял слово.

— «ЮвелиБанк» полностью погасил долг за незаконно присвоенные драгоценные камни, — сообщил он приятную новость почему-то жёстким тоном.

Советники зааплодировали. Взмахнув рукой, Безбур попросил тишины:

— Чему радуетесь? Мы два года проводим политику «проедания». Хотите «проесть» и эти деньги? Не выйдет. Я намерен залатать хотя бы одну дыру в бюджете.

— И выдадим населению продуктовые карточки, как в прошлом году? — возмутился советник по вопросам продовольствия. — Поставщики подняли цены в два раза. Транспортировка грузов подорожала. Без дотации государства нам не обойтись.

— У нас не используется шестьдесят процентов земли, — проговорил советник по вопросам сельского хозяйства. — Если не ввести в оборот все земельные ресурсы, мы всегда будем зависеть от чьих-то цен.

— Началась эпидемия гриппа, — подал голос советник по вопросам медицины Ярис Ларе. — Нужны врачи, лекарства. Я обратился в международную организацию «Милосердие», но добровольцы не спешат сюда ехать. Они помнят, как прошлой зимой чернь кинулась грабить и мародёрствовать. Я не могу им гарантировать, что это не повторится.

— Я тоже не могу гарантировать, — откликнулся советник по правоохранительным вопросам. — Пока мы не повысим стражам жалование, охранять порядок будет некому.

— Мне целый год обещали: «Вот-вот построим рабочий посёлок. Вот-вот дадим машины для перевозки рабочих», — произнёс советник по вопросам разработки месторождений Анатан Гравель. — Когда же это «вот-вот» наступит?

— Да подождите вы с посёлками, — осёк его кто-то.

— Не-не-не! — затряс головой Анатан. — Так не пойдёт! Грасс-Дэмор держится на плаву благодаря приискам, а мои рабочие живут в холодных бараках. Или вы считаете это нормальным?

Адэр не сдержал улыбку. Раньше Анатан отмалчивался, и заседатели попросту не замечали жилистого человека с обветренным лицом и мозолистыми руками. И не понимали, за какие заслуги простолюдин оказался с ними за одним столом.

~ 3 ~

Обогрев пола и стен отключили. Из вентиляционных отверстий тянуло приятной прохладой, но в каюте становилось всё жарче.

Обмахиваясь папкой для бумаг, Малика корпела над книгами. В Грасс-Дэморе Альхара рассказывал ей о законах и учил её повседневным фразам, чтобы она могла общаться с Иштаром и слугами. На письмо и чтение не оставалось времени. На коронации Малике предстояло произнести заклинание, составленное на древнем языке — его знают только жрецы. Они-то и будут проговаривать слова, а Малика повторять за ними, пока не запомнит. К государственным делам её не допустят. Переписываться на шайдире ей не с кем. А значит, забивать голову ненужными знаниями не имело смысла. Но Малика постигала незнакомый алфавит, надеясь, что ей позволят посещать библиотеку в сезон штормов, когда ветер принесёт с пустыни песок, и на долгие два месяца Ракшада спрячется в жёлтой непроглядной мгле.

Галисия быстро охладела к ракшадским книгам: слова непонятные, рисунков мало, у старухи противный голос, Малика слишком увлечена закорючками, которые назывались буквами, хотя на буквы совсем не походили.

Выпросив у Малики несколько листов бумаги, будущая правительница Ракшады целыми днями сидела перед сундуком, подогнув под себя ноги. Рассматривала узоры на стене, накручивая на палец белокурый локон. Иногда закрывала ладонями лицо и покачивалась взад-вперёд. Потом вдруг хваталась за ручку и начинала что-то выводить на бумаге. Ручка двигалась рывками, резко меняя направление. Малика догадалась: Галисия рисует.

Кенеш притащила керамический кувшин. Повесив его на вбитый в стену крюк, откинула крышку. Над узким горлышком заклубился ароматный дымок, словно сосуд был наполнен кипящим фруктовым нектаром.

— Благовония, — пояснила Кенеш, заметив взгляд Малики. Получив разрешение, достала из папки листы бумаги и принялась раскладывать их на ковре, сопровождая свои действия словами: — В Лунной Тверди сто семьдесят пустынь. Столько же ступенек к трону хазира. У каждой пустыни своё название: Восковая, Зелёная, Золотая, Медовая. — Похлопала маленькой ладонью по крайнему листу. — Это Живая пустыня, здесь Ракшада.

— Что она говорит? — поинтересовалась Галисия.

Малика перевела слова старухи и от себя добавила:

— Ракшада переводится: «Цветок в тени».

— Столица Ракшады — Кеишраб.

Малика вновь перевела:

— Кеишраб — «Родник без дна».

— В серёдке Лунной Тверди есть Чёрная пустыня, — продолжила старуха. — Там живут трупники. Плохие люди. Они раскладывают мёртвых на песке, высушивают их на солнце, потом делают из них идолов. Поэтому в воздухе Чёрной пустыни плавают ядовитые миазмы.

Малика поймала на себе вопросительный взгляд Галисии и пробормотала:

— Ничего интересного. Обычная география.

Если к рассказу о кубарате добавить страшилки о мертвецах — у изнеженной дворянки снова сдадут нервы.

Кенеш разошлась не на шутку. Затараторила, водя над полом руками:

— Откуда бы ветер ни дул, он разносит трупные миазмы по всей Тверди. Дует на север — миазмы летят над Восковой пустыней. Дует на юг…

— Какое это имеет отношение к благовониям? — не выдержала Малика.

— Люди вдыхали ядовитые газы и умирали в муках. А потом великий человек придумал целебные смеси. Они дымят везде: на улицах и рынках, в домах и храмах.

Вот почему в Ракшаде так пекутся о чистоплотности. Особое внимание уделяется рукам. Еду берут правой рукой, которая считается чистой. Двери открывают левой. Деньги берут тоже левой рукой. Деньги нельзя класть в карман или на стол, только в кошелёк. Левой рукой запрещается притрагиваться к лицу.

Эти и многие другие законы были продиктованы инстинктом самосохранения. За тысячи лет они превратились в образ жизни, поэтому ракшады не думают о наказании: чтобы нарушить закон, надо сойти с ума и не осознавать, кто ты и где находишься. А иностранцам приходится туго.

— Трупники глотают миазмы, как живую воду, и плодятся, как песчаные мыши, — скороговоркой выпалила Кенеш, трижды поплевала на листок в центре и потопталась на нём.

— У нас говорят: «Как кролики», — улыбнулась Малика.

— Сколько у кроликов детёнышей? — поинтересовалась Кенеш.

— Не знаю.

— Шабира! Не говори: «Не знаю». Говори: «Не помню».

— О чём она рассказывает? — встряла в разговор Галисия.

— О песчаных мышах, — откликнулась Малика.

Галисия скривилась:

— Мерзость. Зачем ты это слушаешь? — И вновь занялась рисунком.

— Ты не ответила, шабира. Сколько у кроликов детёнышей?

— Не знаю.

Кенеш свела брови. Малика захлопнула книгу. Хорошо, она скажет так, как хочет служанка. А говорили, что с шабирой никто не спорит.

— Не помню.

— А не помнишь, потому что шабира знает всё. Нужные знания вспоминает, а ненужные выбрасывает, — произнесла старуха и принялась собирать листы.

Движения изящные, тело стройное, руки гибкие, шаги грациозные. Если не видеть лица — девушка, да и только.

~ 4 ~

На палубе возвышались два паланкина. Один драпирован красным атласом, стенки окаймлены бахромой, полог утяжелён золотыми кольцами, окнами служили куски мелкой сетки. Второй — из зелёного атласа без каких-либо украшений. Возле них стояли обнажённые до пояса носильщики. О низком положении мужчин свидетельствовали короткие стрижки и татуировки на запястьях.

Альхара указал Галисии и Кенеш на более скромные носилки. Поднял полог красного паланкина и — пока Малика усаживалась в креслице — шепнул: «Твоих людей поселят в доме охраны». Она хотела спросить, где этот дом находится, но носилки резко взмыли, вынудив её схватиться за подлокотники.

Желая увидеть хоть что-то, Малика прижалась к окошку лбом. Сетка блестела, чаруш мешала, перед глазами клубился красный туман, и ужасно хотелось пить.

Малика откинулась на спинку кресла. Чтобы выжить в этом мире, надо соблюдать унизительные законы. Но как их соблюдать, если сердце противится? Можно встать в позу и в результате умереть — без слёз и стенаний, с гордо поднятой головой. Но разве о такой смерти она мечтала? Бессмысленный итог неудавшейся жизни.

Мун, несчастный старик… Сколько пройдёт безрадостных дней, пока он поймёт, что его девочка не вернётся? И что случится с наивной и доверчивой дворянкой? От внезапной мысли сердце превратилось в льдинку. Так вот зачем Иштар заманил Галисию в Ракшаду: с её помощью он собирается манипулировать шабирой. И стражи… Альхара не возразил против их поездки, хотя не раз говорил, что шабире охрана не нужна, поскольку бóльшую часть времени она проведёт на женской половине дворца, куда мужчинам заходить возбраняется.

Пока носильщики спускались по трапу, паланкин то наклонялся вперёд, то кренился. Малика боялась пошевелиться. Казалось, одно неосторожное движение — и шаткая конструкция из ткани и яшмовых столбиков сложится как карточный домик. При вдохе чаруш прилипала к лицу, при выдохе пузырилась. От жары и нехватки воздуха кружилась голова и гудело в ушах.

Наконец мягкое покачивание и неторопливый темп немного успокоили Малику. Она вновь придвинулась к окну. Носильщики покинули пристань и теперь шли через рынок, расположенный на припортовой площади. Тут и там возвышались горы рулонов, мешков и ящиков. Продавцы в разноцветных штанах и рубахах без рукавов пронзительно кричали: «Ткани!.. Посуда!.. Чай!.. Мука!..» Люди несли на головах корзины, катили тележки, погоняли гружённых тюками ишаков.

Носилки поплыли по извилистым улицам, и опять вокруг одни мужчины — ни женщин, ни детей. Стены домов украшены орнаментами. В окнах витражи. Между домами глухие каменные заборы: ракшады тщательно прятали личную жизнь. На перекрёстках стояли керамические кадки, над ними курился дымок, и в сетчатые окна паланкина просачивались запахи благовоний.

Вид за окном изменился: улицы стали шире, архитектура домов причудливей. На смену орнаментам пришли рельефные скульптурные изображения рептилий, рыб и животных. Мимо носилок проезжали автомобили — на больших колёсах, с опущенным верхом, в салоне диваны, обитые парчой или бархатом. Иногда встречались всадники. Что за кони были у них! Изящные головы, широкие лбы, красиво изогнутые шеи. Верховые отличались от остальных ракшадов количеством татуировок. Коня мог себе позволить поистине богатый и влиятельный человек.

Вдруг шум города стих и стал похож на шорох ветра. За окнами паланкина потянулись витражи в металлических рамах. Складывалось впечатление, что носильщики вошли в коридор. Свет лился сквозь разноцветные стёкла, окрашивая воздух в мягкие полутона.

Внутренний голос подсказал: дорога приближается к концу. Платье прилипло к спине, ошейник врезался в горло. Пальцы словно прикипели к подлокотникам кресла. Если сейчас скажут выйти — без посторонней помощи Малика не поднимется.

Движение прекратилось. Ножки носилок со стуком коснулись пола. Альхара откинул полог паланкина. Малика собрала всю силу воли, ступила на гранитные плиты, и страх улетучился, как затхлый воздух из раскупоренной бутылки.

Просторная, застеклённая витражами веранда примыкала к белой стене. Сбоку от входа в здание стояла мраморная чаша; в воде плавали ядовито-жёлтые лепестки. Рядом лежала стопка полотенец. Значит, за дверями находятся жилые помещения.

Кенеш уселась на пятках и низко опустила голову. Галисия еле держалась на ногах.

Подхватив паланкины, носильщики растворились в пёстрой дымке стеклянного коридора.

— Где мои люди? — обратилась Малика к Альхаре.

— В доме охраны.

— Где? — вновь спросила Малика, чувствуя прилив необъяснимой злости.

— На другой стороне площади. Не сегодня завтра ты встретишься с верховным жрецом. Если он разрешит вам видеться…

— Разрешит? Я шабира!

— Да, ты шабира. Но ты женщина. И это никак не исправить. Пока не выходи из своих комнат. Перед жрецами стоит тяжёлая задача: позволить тебе многое и при этом не нарушить наши традиции. Наберись терпения, и скоро ты всё узнаешь.

— Когда я увижусь с Иштаром?

— Когда он завершит ритуал очищения. — Альхара прижал кулак к груди. — Ты в моём сердце, шабира.

Малике следовало вытянуть руку ладонью кверху и сказать: «Отпускаю» — таков был ритуал прощания. Альхара ждал, а она никак не могла отпустить того, кто связывал её с внешним миром. Если жрец упрётся и не разрешит ей видеться со стражами, если ей запретят выходить из дворца, если Иштар будет избегать встреч и все его обещания окажутся пустыми словами — она останется совсем одна. Галисия не в счёт, от неё мало толку.

~ 5 ~

— Ты что себе позволяешь?

Малика открыла глаза. На краешке перины сидела Галисия — возмущённая, вскосмаченная. В тусклом свете витражей искажённое злобой лицо казалось жёлто-зелёным.

— Что ты делаешь в моей кровати?

— Вообще-то это моя кровать.

Галисия сжала кулаки:

— Наглая плебейка!

— Если не прекратите истерику, будете спать на полу в гостиной, — сказала Малика и, соскочив с перины, открыла шкаф.

Нижнее кружевное бельё — в этом ракшады знают толк. Ночные сорочки — воздушные, тонкие, как паутина. Постельные принадлежности — белоснежные, хрустящие. Полотенца — от маленького, как салфетка, до огромного, которым можно укрыться как пледом.

— Ты забыла, кто я? — прозвучал надменный голос.

— Кто?

— Я будущая жена правителя Ракшады!

— Когда же вы запомните, что в Ракшаде не правитель, а хазир? — произнесла Малика, бегая пальцами по стопкам белья. — Почему ваш Иштар поселил вас в Приюте Теней?

— В каком приюте?

— Так называется эта часть дворца.

Галисия нервным жестом смахнула со лба прядку волос:

— Ты тоже здесь.

— Со мной всё понятно. Я не претендую на роль жены.

— Мой Иштар…

— Мой Иштар… — повторила Малика с иронией. — Сколько преданности! Пока он не перемелет ваши кости в пыль.

— За что?

— Ну, мало ли. Выйдете без спросу из комнаты, возьмётесь не той рукой за дверную ручку, не распластаетесь перед ним на полу. — Малика бросила на кровать простыню и наволочки. — Или не перестелите утром постель.

Захватив полотенце, направилась к двери.

— Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю! — вскричала Галисия.

Открыв дверь, Малика посмотрела через плечо:

— Наведите здесь порядок и идите завтракать.

Говорить в подобном тоне с высокородной дамой было непривычно и неловко. Но должна же капризная дворянка понять, какая судьба её ожидает.

Посреди ванной на коленях стояла Кенеш. В глазах блестели слёзы, лицо светилось неподдельным восторгом, граничащим с экстазом.

— Шабира! Сегодня великий день. Сегодня ты услышишь Бога. Я помогу тебе собраться.

Малика с опаской забралась в фиолетовую воду, покрытую маслянистой плёнкой. Кожа словно задышала. В теле появилась полузабытая лёгкость.

Закутав Малику в полотенце, Кенеш принялась заплетать ей волосы, приговаривая: «Родник здоровья, родник красоты… терпения… веры…» Малика слушала шипящий голос и ждала, когда старуха произнесёт самое важное название косички. Со словами «пусть река твоей жизни будет полноводной» Кенеш свила косы в жгут и закрепила их на затылке шпильками. Похоже, она не догадывается, что река жизни не может быть полноводной без родника любви. Или ракшадским женщинам, как и мужчинам, любовь не нужна?

Малика оделась, накинула на голову полупрозрачную ткань и вышла в коридор. Волнение вновь выбило её из колеи. Она видела Галисию в чаруш, но одно дело, когда знаешь человека — перед внутренним взором стоит знакомый образ, временно спрятанный под накидкой. И другое дело, когда перед тобой незнакомка. Странное чувство, будто смотришь на незаконченный портрет и не понимаешь, какой был смысл так тщательно выписывать детали — вышитое бисером платье, изящные руки, выглядывающие из рукавов, — а потом замазать всё, что находится выше талии, и отложить кисть? Безликий портрет, пугающий.

Незнакомка совершила унизительный ритуал: опустилась на колени, прикоснулась к ногам шабиры. И повела её через анфиладу комнат. Подойдя к двери, Малика уставилась на бархатные туфли, приготовленные явно для неё. Кенеш не подала сегодня завтрак, объяснив это тем, что с Богом беседуют натощак. И Малика ошибочно решила, что ей покажут помещение, где молятся женщины, ведь молитва и есть беседа с Богом. А тут туфли…

На веранде ждали носильщики и Альхара. Забираясь в паланкин, Малика шепнула: «Куда мы?» «В Высший храм», — ответил он и опустил полог.

За сетчатым окном тянулась улица без единого деревца. На стенах домов барельефы: воины, кони, тигры… Вокруг всадники и автомобили. Носильщики шли по богатому району Кеишраба, однако Малика, находясь в тряпичной клетке, не ощущала величия столицы в полной мере. Ароматы благовоний теперь досаждали. Мысли о встрече с верховным жрецом путались с ненужными воспоминаниями.

Вид за окном изменился. Вокруг простиралась площадь: белые спирали на фиолетовом поле. Вдали в лучах солнца сверкали витражи в окнах; казалось, что дома оплетены гирляндами драгоценных камней. Малика, как и любая другая незамужняя моруна, видела мир сквозь мутную плёнку, которая делала цвета тусклыми, будто разведёнными грязной водой. Вдобавок к этому ей мешали чаруш и мелкая сетка перед глазами. Но даже с этими помехами она понимала, каким красочным был окружающий мир.

Носильщики опустили носилки. Малика вышла из паланкина и затаила дыхание. Это не просто площадь, а поражающий большими размерами плац. В его центре вздымался матово-белый храм. В нишах стен стояли статуи воинов. По бокам дверного проёма возвышались изваяния оскалившихся белых тигров. Над плацем клубилась знойная дымка, наделяя творения из камня жизнью: стены слегка покачивались, воины еле заметно переступали с ноги на ногу, тигры шевелили ушами.

~ 6 ~

Адэр осторожно провёл ладонью по матерчатому переплёту тетради. Как-никак документу сто лет. Потускневшая надпись на обложке гласила: «Первый свидетель».

— Похоже на религиозный трактат.

Кебади пожал плечами:

— Мой дед молился от случая к случаю. Перед смертью отказался от исповеди. Разве так ведут себя верующие люди?

С той минуты, как Адэр взял тетрадь, летописец не сводил с него глаз. В присутствии правителя он обычно чувствовал себя свободно. Снимал очки, доставал из ящика фланелевую тряпочку. Иногда забывал о важном госте и что-то выводил пером на листах толстой книги. Кебади не нервничал, даже когда вытаскивал из тайника документ, свидетельствующий о причастности его деда к поджогу библиотеки. Сегодня в его позе и взгляде сквозила непривычная тревога.

— Если бы не вы, пропал бы труд моего деда. Не знаю, чем отблагодарить вас. Я богат только книжной пылью и сединой.

— Пыль и седину оставь себе, — улыбнулся Адэр и открыл тетрадь.

Страницы испещрены почерком либо слепого, либо безумца, который написал текст, затем забыл и сверху написал ещё пару текстов. Строчки заползли одна на другую, буквы переплелись, фразы местами смазались: чернила не успели высохнуть, а тетрадь закрыли.

— Страницы все на месте? — спросил Адэр, пытаясь разобрать хоть слово.

— Да, мой правитель. Даже закладка не потерялась.

— Закладка? — удивился Адэр.

Кебади дал ему листок, сложенный ширмочкой. Адэр аккуратно растянул её. Этот лист вырвали из какого-то журнала: в уголке номер; цифры и даты в два столбика. Существование закладки отметает подозрение о забывчивости деда: он отмечал страницу, на которой закончил писать. Значит, неразбериха в текстах сотворена осознанно.

Адэр вложил закладку в тетрадь:

— Расскажи о Страннике.

Кебади запахнул на груди вязаную кофту и выдал:

— Он живёт на острове.

Адэр изогнул бровь. Не тронулся ли старик рассудком, проводя дни и ночи в архиве? Ни семьи, ни друзей. Собеседники — книги и свитки.

— Можете считать меня полоумным, но все правители династии Грассов перед коронацией отправлялись к Страннику на остров.

— Вплавь?

— В лодке из Пьющего дерева.

Адэр потёр подбородок. Пьющее дерево… Что-то знакомое. Он видел его у климов! Их поля и сады разделены на квадраты посадками Пьющего дерева. Тиваз, бывший староста климов, рассказывал, что во время дождей дерево вбирает в себя воду, а при засухе отдаёт влагу почве и становится хрупким, как скорлупа.

Адэр ждал, что Кебади улыбнётся и скажет, что пошутил, однако на морщинистом лице ни одна чёрточка не дрогнула.

— Где находится остров?

— В море.

Адэр похлопал тетрадью по колену и вновь уловил встревоженный взгляд старика:

— Мне вытягивать из тебя каждое слово?

— Остров находится в Тайном море. Что ещё надо сказать?

— Я видел навигационные карты. В водах Грасс-Дэмора один остров — Ориенталь.

— На карте отмечены не все острова. Они очень маленькие, а остров Странника самый маленький. Кроме правителей династии Грассов, никто не знал, где он находится.

— Что ещё расскажешь?

Глядя на тетрадь, Кебади проговорил:

— Мне думается, Странник до сих пор ждёт законного правителя Грасс-Дэмора.

— Меня?

— Всё может быть. Найдите остров. Пусть Странник заглянет в ваше будущее и скажет, чего ожидать от вашего правления. Потом передайте его слова народу. А через год-другой станет ясно: законный вы или нет.

Адэр вздохнул. Летописец свято верит в сказку, с этим бороться бесполезно.

— Многое из того, что говорил Странник, не поддаётся объяснению, — продолжил Кебади. — Но все его предсказания сбылись. Куэлу, первому правителю династии Грассов, Странник сказал, что его потомки будут смотреть на земли с высоты птичьего полёта.

— Поэтому Куэл начал строить дворец на горе Дара. Дальше.

— Второму правителю сказал, что многоликий Бог спасёт страну от раскола.

— Когда это было?

— Четыреста семьдесят лет назад.

Адэр потёр лоб:

— Если мне не изменяет память, в то время Краеугольные Земли погрязли в религиозных войнах.

— Не изменяет.

— Второй правитель принял Закон о свободе вероисповедания.

— Верно, — подтвердил Кебади.

— Он стал покровителем всех религий и заручился поддержкой всех конфессий.

— Вы хорошо знаете историю Грасс-Дэмора.

— В том-то и дело, что не знаю, а додумываю. — Адэр откинулся на спинку стула. — Что ещё предсказывал ваш Странник?

— Третьему королю он сказал, что у подножия ветонского кряжа расцветёт драгоценный цветок.

~ 7 ~

За окном зависли предрассветные сумерки, витражные стёкла казались чёрными. Еле слышно звучала протяжная песня. Малика повернула голову.

Блеснув в полумраке глазами, Кенеш приподнялась на локте, другой рукой убрала с её лба косичку:

— Солнце ещё спит, шабира. И ты спи.

— Где Галисия?

— Кто?

— Не делай вид, будто не понимаешь, о ком я говорю, — сказала Малика, хотя ответ уже знала. Где может быть Галисия? Конечно же в спальне.

— Она в твоей кровати. Это неправильно, шабира.

— В Приюте Теней все равны.

— Для тебя готовили дворец шабиров. Там испокон веку жили воины-вестники. Я не знаю, почему хазир передумал.

— Я не воин-вестник.

— Ну и что? Во дворец увели половину служанок. Я тоже просилась. Хотела посмотреть на тебя хоть одним глазком. Но туда брали только молодых. А теперь шабира лежит рядом со мной. Не знаю, чем я заслужила у Бога эту милость.

Малика подсунула ладошки под щёку:

— О чём ты пела?

Кенеш встала перед ней на четвереньки, уткнулась лбом в пол:

— Накажи меня.

Её поведение было понятно: в Ракшаде все должны говорить на шайдире, а песня звучала на незнакомом языке. Галисия тоже должна общаться на шайдире, однако не задавалась целью выучить язык и тем самым вынуждала Малику нарушать закон. Хорошо, что к ним никто не приходит.

— Ты не ракшадка?

— Я родилась в Голых Песках, — ответила Кенеш.

Вот почему не удалось перевести её имя. Ракшада — «цветок в тени». Джурия — «услада глаз». Иштар — «покровитель войны». Шедар — «ярче солнца». Альхара — «твёрдый шаг». Хёск — «небесный свод». Все ракшадские имена что-то означают.

— Ты запела спросонья — это простительно. Люди видят сны на родном языке. Так о чём была твоя песня?

Кенеш села на пятки:

— О маленькой девочке, которая боялась темноты.

— Женщины прикасаются к моим ногам. Зачем?

— Загадывают заветное желание.

— Какое загадала ты?

— Моя мать говорила: «Держи желание в кулачке, иначе не сбудется». Но тебе скажу.

— Не надо, Кенеш. А вдруг твоя мама говорила правду. — Малика поворочалась, пытаясь уснуть. Из-за косичек, стянутых в тугой клубок, болела голова. Решив отныне завязывать волосы в привычный узел на затылке, попросила: — Расплети меня.

Ей не нужны родники, река её жизни никогда не будет полноводной.

Проворные пальцы принялись распутывать пряди.

— Кенеш, зачем Бог создал женщину?

— Услаждать плоть мужчины и рожать детей.

— И всё?

— Потом служить тем, кто услаждает плоть мужчин и рожает детей. — Кенеш улыбнулась. — Хочешь знать, зачем Бог создал тебя?

— Хотелось бы.

Кенеш уселась поудобнее и повела рассказ:

— Тот год был жарким. В Алой Пустыне плавился песок. Деревья крошились, как сухая лепёшка. Источники кипели и превращались в дым. Народ Алого Песка кочевал от одного умирающего оазиса к другому. Вожака племени звали Ташран.

«Большой камень», — мысленно перевела Малика.

— Они дошли до родника в Живой Пустыне, но там жил другой народ. Их главарь обнажил клинок и потребовал, чтобы Ташран убирался восвояси. Главарь поступил плохо. В засуху даже звери пьют из одного родника и не нападают друг на друга.

— Они подрались? — спросила Малика.

— Нет, шабира. Ташран был отважным воином, но пожалел своих людей: они были слишком измучены. Велел им наполнить бурдюки водой и повёл их дальше. Племя поднялось на три бархана и три раза спустилось, как вдруг донеслись крики. Ташран взял отряд воинов и поспешил назад. Как оказалось, в оазис пришли другие кочевники, рослые и чернокожие, и устроили там резню.

— Ташран заступился за людей Живого Песка?

Кенеш погладила Малику по голове:

— Он смотрел, как наказывают его обидчиков, и славил Бога. Главарь, который выгнал его, истекал кровью. Мужчины, которые смеялись над ним, падали, пронзённые стрелами. Женщины, которые кричали вслед ему обидные слова, рыдали над мёртвыми детьми. Ташран хотел уйти, но увидел юную девушку. Она с клинком в руке защищала беременную мать.

— Это была Ракшада, — догадалась Малика.

— Это была Ракшада, — подтвердила Кенеш. — Кочевники не ожидали, что на них нападут сзади. Ташран выиграл бой. И Ракшада сказала ему: «Бог наказал нас за то, что мы тебя прогнали. И протянул нам руку, послав тебя к нам на помощь. Отныне ты хазир».

«Рука Всевышнего», — перевела Малика.

— Поражённый смелостью девушки, Ташран захотел взять её в жёны. Она сказала: «Я буду принадлежать тому, кто возведёт здесь город и назовёт его моим именем». «Нет, — ответил Ташран. — Этот город я назову Кеишраб. Твоё имя будет носить страна». За семь лет он построил семь городов и стал хазиром Ракшады. В печальный день его смерти оазис окружали уже сорок городов.

~ 8 ~

Солнечные лучи, пронзая стеклянный купол, отбрасывали на пол золотистые блики. Чашу с углями убрали. На её месте возвышался казан. В воздухе плавал терпкий запах. В углублениях под потолком прятались птицы, тишину нарушал пересвист.

Низложенный хазир упирался руками в стену, словно толкал её перед собой. Жрец и служители стояли возле открытой двери, в полной задумчивости глядя на площадь. Над раскалёнными камнями клубилась дымка, и фигуры людей окружал фиолетовый ореол.

— Не отставай, — шепнул Иштар Малике и, шествуя через зал, крикнул: — Пришло время называть шабиру по имени!

Шедар поцеловал письмена на стене:

— Не спеши.

— Тебе нужен был знак?

— Знак нужен тебе. Моей коронации ничто не мешало.

— Я видел его. Шабиру зовут Эльямин.

— Она произнесла другое слово, — возразил Шедар.

— Всевышний проверял мой ум и смекалку.

— Где этот знак? — вклинился в разговор Хёск.

— Чтобы показать, ей придётся снять чаруш.

— В храме? — Шедар раскинул руки и обернулся вокруг себя. — В обители истинной святости?

— Можем вывести её на площадь, — предложил Иштар.

— Я не лошадь, — буркнула Малика.

— Чтобы все увидели, как мы нарушаем традиции? — возмутился Шедар.

Иштар бросил взгляд на Хёска. Тот в ту же секунду произнёс:

— У нас нет закона, который запрещает женщине снять в храме чаруш.

И неторопливой походкой двинулся к Иштару и Малике. Служители безмолвной стаей последовали за ним.

— Конечно нет, — подтвердил Шедар. — Он был не нужен, потому что есть закон, который запрещает женщине входить в храм.

— В нём не говорится, что этого нельзя делать шабире. Поэтому мы разрешили ей войти. И раз нет другого закона, она может снять чаруш.

— Ты это серьёзно? — воскликнул Шедар.

— За десять лет правления ты ни разу не подумал, что не мешало бы такой закон принять. Я не могу за минуту исправить твою ошибку, — сказал Хёск и остановился в шаге от Малики. — Где находится знак?

— На виске, — ответил Иштар.

— Кто не желает в этом участвовать, может удалиться, — вымолвил Хёск.

Служители не двинулись с места.

Шедар скрестил на груди руки:

— Мы ждём, шабира.

Малика сняла с шеи зажим, стянула с головы накидку. Появилось чувство, будто она стоит перед мужчинами голая. Реальность напоминала полузабытый кошмар. Межгорный провал, ветхая лачуга, в полумраке кучка беглых преступников… Молчат и прерывисто дышат. Глазеют как изголодавшие псы. Малика посмотрела в угол: там должен сидеть Вайс, племянник Крикса. Но в углу никого не было. Воздух Ракшады сводит с ума…

Первым отозвался Шедар:

— Шабиру точно выбрал Всевышний?

— На висок смотри! — зыкнул Иштар. — Родинка как звёздочка.

— Под чаруш её не видно, — кивнул Хёск и, выдержав паузу, проговорил: — Шабира! Отныне тебя зовут Эльямин.

Она хотела быстрее закрыть лицо, дрожащими руками теребила накидку и не находила её края.

— Мой брат! — прозвучал голос Шедара. — Ты — кровь моего отца — унаследовал искромётный ум. Меня он научил никому не доверять. Твоя шабира отказалась от ритуала чести. Отказалась принимать истинную веру. И раз уж она стоит перед нами с неприкрытым лицом, я требую позвать Зрячих. Пусть они подтвердят её честность и непорочность.

— Это твоё последнее требование! — заявил Иштар.

Один из служителей скрылся за потайной дверью. Хёск жестом попросил остальных пройти к дымящему казану.

— Ты сказал, что всё позади, — прошептала Малика, следуя за Иштаром.

— Я так думал.

— Кто такие Зрячие?

— Это Зрячие. Один видит прошлое, второй будущее, третий настоящее, четвёртый сокровенное. Если ты что-то скрываешь — самое время открыться.

Малика прижала ладонь к груди. Под платиновой головой тигра лихорадочно билось сердце. Безумные ритуалы, опьяняющие благовония, какие-то Зрячие — всё это походило на хорошо продуманный спектакль. Даже конфликт братьев казался наигранным.

— Почему Шедар здесь? — спросила Малика. — Он не жрец. Почему он здесь?

— Я доверил ему подготовку моей коронации.

— Он делает всё, чтобы коронация не состоялась.

— Он кровь моего отца. Не смей думать о нём плохо. — Иштар покосился на Малику. — Откроешь мне свои тайны?

— Только после тебя, — ответила она. — Где мои люди?

— Под присмотром.

— Я хочу их сегодня увидеть.

— Хорошо. Я прикажу их оскопить.

— Иштар!

— Что «Иштар»? — прошипел он. — Сейчас решается моя судьба, а ты пристаёшь с глупыми просьбами.

~ 9 ~

Адэр проводил дни в архиве, читая воспоминания очевидцев времён правления Зервана. Вечером уходил со стопой бумаг, утром приходил с покрасневшими от недосыпа глазами. Слуги приносили обед и ужин в читальный зал, расположенный по соседству с вотчиной летописца. Адэр и Кебади ели молча. После трапезы сидели в задумчивости, держа в ладонях горячие чашки с чаем.

В архиве было холодно, однако воздух, пропитанный запахом бумаг, оставался сухим: строители замка позаботились о хорошей вентиляции. Адэр не замечал холода, вниманием завладели документы, готовые от старости рассыпаться в пальцах. И то, что он читал, вынуждало кровь быстрей бежать по жилам.

Как-то ему попался документ, написанный на незнакомом языке. Решив попросить Кебади помочь с переводом, Адэр протянул ему бумагу и вздрогнул от прикосновения ледяных пальцев. Присмотрелся к летописцу. Сквозь вытянутые петли вязаной кофты виднелся балахон, в котором старик ходил летом. Шарф из овечьей шерсти выкатался из-за множества стирок. На бледном лице углубились морщины. Плотно сжатые губы подрагивали.

— Кебади, ты замёрз?

— Я привык.

Адэр накинул ему на плечи свою куртку:

— Я прикажу соорудить здесь печку.

Кебади глянул поверх очков:

— Хотите сжечь архив?

Через час стол летописца окружали железные ящики с раскалёнными углями. Когда самодельные печки остывали, слуги меняли их, не забывая подсовывать один тёплый ящик Кебади под ноги.

— Вы меня балуете, ваше величество, — кряхтел он и, потирая нос, прятал под рукой улыбку.

Адэр за всю свою жизнь не читал столько документов, сколько прочёл за эти несколько дней. Прежде история его мало интересовала. Сейчас он проживал жизни незнакомых людей, видел, мыслил и чувствовал, как они. Отложив очередной рассказ очевидца, с горечью произнёс:

— Неудивительно, что народ ждёт законного правителя.

Кебади снял очки, взял фланелевую тряпочку:

— В пророчество Странника верят ветоны, ориенты, климы и моруны. Другим народам всё равно, кто ими правит. Лишь бы их не трогали.

— Это ещё хуже. Народ, безразличный к судьбе страны, — наибольшее зло.

— Никогда не задумывались, почему он стал безразличным?

— Не задумывался? — Адэр вонзил взгляд в Кебади. — А чем, по-твоему, я занимаюсь?

Тот дыхнул на стёкла очков:

— Как может народ любить страну, прошлое которой покрыто мраком, а великого правителя называют предателем? Чем народу гордиться?

— А тут ещё я — сын захватчика. Правитель без законного права на трон.

Кебади протёр стёкла, водрузил очки на нос:

— Вы хотя бы попытайтесь стать законным, а то уж совсем пали духом.

Адэр потрепал Парня за уши. Неизменный спутник и единственное существо, преданное до мозга костей, лежал возле стула. Голова опущена на скрещённые лапы. Глаза закрыты, тишину нарушало сопение. Но Адэр знал: зверь не спит. Если сейчас тихо встать, Парень вскочит и побежит туда, куда хозяин только надумал идти.

— Как в пустыне появилась огромная страна?

— Вы говорите о Ракшаде? — уточнил Кебади.

— Пять тысяч лет назад там был всего лишь песок.

— Быть может, всё дело в оазисе?

— В Лунной Тверди сотни оазисов, — заметил Адэр.

— Наверное, предводителю кочевников Ташрану понравился вид с дерева.

— Я был на крыше. Мне не понравилось то, что я увидел.

Кебади взял перо, обмакнул кончик в чернильницу:

— С дерева Ташран смотрел на песок, а видел страну. Знаете почему? У него была цель. Он хотел жениться на Ракшаде. А она заявила, что выйдет замуж за того, кто возведёт на песке город.

— Предположим, этот замок — оазис, — проговорил Адэр, перебирая пальцами шкуру на затылке Парня. — Вокруг пустошь. Назови хоть одну причину, по которой люди захотят строить здесь дома?

— Если раздавать земли даром — желающие найдутся.

— Они забьют в землю колышки и вернутся в город. Какой смысл что-то им дарить? Я не хочу быть благодетелем. Казне нужны деньги.

— Тут я ничего не могу посоветовать, — сказал Кебади и склонился над рукописью.

Эту ночь Адэр вновь провёл в спальне Эйры. Слуги ежедневно меняли постель, но, выполняя приказ правителя, к вещам хозяйки комнаты не прикасались. Адэр смотрел на комнатные туфли, уткнувшиеся носками в стену, или на халат, брошенный на спинку кресла, и ему казалось, что Эйра вышла всего на минуту и сейчас вернётся. К шторе пришпилена бабочка из выгоревшего бисера. Детская поделка Эйры, хотя в это верится с трудом. Скорее всего, она лазила по деревьям и смотрела сверху на умирающий сад. Мечтала ли она, что сад оживёт?

После завтрака Адэр проследовал в приёмную:

— Граф Нарум приехал?

Гюст вскочил из-за стола:

— Ещё ночью, мой правитель.

~ 10 ~

Утром Малика забиралась в паланкин и отправлялась в храм. Возле служебного входа шабиру встречал служитель веры. Пройдя за ним по лабиринтам коридора, она ступала в комнату, где её ждал верховный жрец. Усаживалась, как Хёск, на пятки и, внимательно глядя на его губы, целый день учила заклинание.

От непривычной позы затекали ноги, от запахов благовоний тошнило. Непонятный текст давался с трудом. Малика неправильно произносила гортанные и шипящие звуки и не могла запомнить длинные фразы, требующие определённой интонации.

Вечером, покидая храм, она боролась с желанием отправиться на поиски охранного двора и наконец-то увидеть Мебо, Драго и Лугу. Внутренний голос нашёптывал: «Не испытывай судьбу, думай о себе».

Во дворец Малика возвращалась на пределе душевных сил. Кенеш готовила ей ванну, приносила ужин, а Галисия даже не выходила из спальни. Знак шабиры на опухшей ладони дворянка восприняла как личное оскорбление, словно это была не татуировка, а корона, которую незаслуженно надели на плебейку.

Малика ложилась спать в гостиной. Ей казалось, что она погружалась в сон без сновидений, но на рассвете Кенеш гладила её по голове и говорила: «Это всего лишь кошмары».

К концу недели нервы сдали. С утра нещадно палило солнце, превращая паланкин в парную. В неподвижном воздухе стоял ядрёный запах пряностей, от которого перехватывало дыхание. Носильщики шли не в ногу, и Малику кидало из стороны в сторону. Шум города, сотканный из мужских голосов, сводил с ума. Служитель, который обычно встречал шабиру возле храма, заставил себя ждать.

Малика находилась на взводе, но ещё владела собой. Поведение Хёска стало последней каплей терпения: после каждой неверно произнесённой фразы он удалялся из комнаты, тем самым давая понять, что крайне недоволен шабирой.

Не сумев выговорить заковыристое слово, Малика стянула с головы чаруш, готовая расплакаться. Но вместо этого расхохоталась. Хёск налил ей воды — она выбила из его руки стакан.

— Чтоб тебя! Сумасшедшая, как дьявол на сковороде! — выплюнул жрец и принялся собирать осколки.

— Ты умеешь ругаться? — спросила Малика, давясь нервным смехом.

— Бранное слово — это грех не против Бога, а против воспитанных людей. И между нами, в тебе воспитанности столько же, сколько ума.

Конец фразы отрезвил Малику. Она переместилась с пяток на пол, вытянула ноги, вытерла лицо накидкой:

— О чём говорится в заклинании?

— Думаю, это кодовые слова, при помощи которых хазир приобретает магическую силу.

— Думаешь?

— Разве обычный человек способен построить на голом месте сорок городов? Ташран — первый хазир — построил. Без магии не обошлось.

— Стало быть, ты не знаешь, как переводится заклинание.

Хёск положил осколки на угол стола, слизнул кровь с пальца:

— В те времена письменности не было, текст нарисовали на глиняных табличках. Каждый рисунок означал фразу. Когда изобрели письменность, этот язык уже исчез из обихода. Заклинание записали в виде транскрипции, его смысл передавался от верховного жреца к преемнику.

— Пока кто-то не умер раньше срока, — предположила Малика, обмахиваясь чаруш.

— Так и произошло. Верховный жрец скоропостижно скончался. Транскрипция есть, смысла нет. Иштар торопит нас с коронацией. Будь добра, напряги память.

— Если я ошибусь, никто не заметит.

— Прояви уважение к нашей истории.

Малика встала. Походила из угла в угол, разминая ноги:

— Таблички с рисунками сохранились?

— Сохранились.

— Можно их увидеть?

Хёск указал на фолиант, лежащий на столе:

— В нём есть эти рисунки.

— Можно взять книгу во дворец?

— Этой книге не место в Приюте Теней.