Тропа предков

Глава 1. Когда воздух имеет вкус

Глава 1. Когда воздух имеет вкус

Я умер.

Это первое, что приходит в голову, когда сознание пробивает мутную пелену. Я умер, и это, видимо, и есть та самая темнота, небытие, тишина.

Но тишина была неполной.

Где-то далеко, на самой границе восприятия, ритмично стучало. Тук-тук. Тук-тук. Слишком медленно, слишком гулко. Это не могло быть биением моего сердца — мое сердце всегда стучало быстро, нервно, под стать городской жизни. А это звучало как шаги великана по гигантскому барабану.

Потом пришел запах. Это не был запах больницы — стерильной чистоты и лекарств. Не было запаха бензина и выхлопных газов, к которым я привык настолько, что перестал их замечать. Пахло землей. Сырой, жирной землей, прелыми листьями и еще чем-то терпким, хвойным, живым. Этот запах заполнил все, вытесняя мысли, просачиваясь сквозь поры.

Следом пришла боль. Ломота во всем теле, будто меня пропустили через мясорубку и собрали заново, перепутав кости и мышцы. Особенно сильно ныла левая рука. Я попытался пошевелиться и понял, что лежу на чем-то жестком и бугристом.

С усилием, раздирая веки словно наждачной бумагой, я открыл глаза.

Надо мной не было беленого потолка палаты. Надо мной был полог из переплетенных ветвей, сквозь который пробивались лучи солнца, рисуя на моем лице танцующий узор из света и тени. Я смотрел наверх и не мог понять, почему ветки расположены так правильно, так ровно, словно их специально переплели, создавая укрытие.

Шалаш.

Я лежал в шалаше.

Резко сев и едва не застонав от прострелившей спину боли, я огляделся. Небольшое пространство, устланное толстым слоем папоротника и какой-то пушистой травы. Вход, завешенный шкурой. Через щели в стенах пробивается свет. И запах… запах дыма, пота и сушеного мяса.

Паника накатила мгновенно, ледяной волной с головы до пят. Это не сон. Я никогда не видел таких реалистичных снов. Я провел рукой по лицу, ощущая многодневную щетину, провел по телу — на мне была какая-то странная одежда из грубой ткани, напоминающей мешковину, и поверх — что-то вроде жилетки из меха.

Вчера… а что было вчера? Я напряг память, но она отзывалась лишь обрывочными вспышками. Дорога. Дождь. Фура, идущая на обгон на встречной полосе. Ослепляющий свет фар. Удар. А дальше — пустота.

Меня выбросило. Выбросило из моей жизни, из моего времени. Туда, где люди живут в шалашах и носят шкуры.

Руки задрожали. Я сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Нужно взять себя в руки. Первое правило выживания — не паниковать. Осмотреться, оценить обстановку, найти ресурсы.

Я отодвинул край шкуры и выглянул наружу.

Солнце слепило глаза. После полумрака шалаша свет показался нестерпимо ярким. Я зажмурился, а когда снова открыл глаза, мир предстал передо мной во всей своей пугающей красе.

Я находился на небольшой поляне, окруженной вековыми деревьями. Но это были не те стройные сосны, к которым я привык в подмосковных лесах. Это были исполины. Стволы толщиной в несколько обхватов уходили высоко в небо, их кроны смыкались где-то там, в вышине, создавая причудливую игру света. Воздух… воздух здесь был другим. Плотным, влажным, насыщенным. Каждый вдох ощущался как глоток живительной влаги, он пьянил, кружил голову.

Поляна была обитаема. Кроме моего шалаша, я увидел еще два таких же сооружения, чуть поодаль — остатки кострища, обложенного камнями, деревянные рогатулины, на которых, видимо, сушили шкуры или мясо. У одной из хижин сидел человек.

Точнее, сидел некто. Это был мужчина, но выглядел он так, как будто сошел с картинки в учебнике истории, посвященной каменному веку. Низкий лоб, мощные надбровные дуги, крупные черты лица. Его тело, покрытое редкими волосами, было неестественно мускулистым — не как у культуристов в спортзале, а как у дикого зверя, каждый мускул которого налит силой, необходимой для выживания. Одет он был в набедренную повязку из кожи, а на плечи была накинута шкура какого-то животного.

Он сидел и строгал палку острым камнем, ловко отбивая от нее щепки. Рядом с ним копошились двое детей, абсолютно голых, с раздутыми животиками.

Он почувствовал мой взгляд мгновенно. Резко вскинул голову, и наши глаза встретились.

В его взгляде не было ни капли агрессии. Скорее, настороженное любопытство и… облегчение? Он что-то быстро проговорил, обращаясь ко мне, но я не понял ни слова. Язык состоял из гортанных звуков, щелчков и мычания. Но интонация была явно вопросительной: «Ты очнулся? Как ты?»

Я не знал, что ответить. Язык жестов — вот мое единственное спасение. Я коснулся рукой груди, потом головы, пытаясь изобразить, что я в порядке, но голова болит. Мужчина понял. Он кивнул и, отложив свою работу, поднялся.

Тут я увидел его в полный рост. Он был невысок, чуть выше меня, но казался гораздо массивнее. Он подошел ко мне, и я невольно сделал шаг назад. Он протянул руку, на которой не хватало двух пальцев, и осторожно коснулся моего плеча, потом задрал рукав моей странной одежды и осмотрел руку, которая у меня болела. На предплечье красовался огромный синяк, переходящий в багрово-черную опухоль. Он ощупал ее своими корявыми, но на удивление нежными пальцами, покачал головой и снова что-то пробубнил. Потом подошел к кострищу, взял оттуда какую-то грязную тряпицу, в которую был завернут бурый комок, и протянул мне.

Это была лепешка. Пресная, пахнущая золой и перетертыми желудями. Мой желудок свело судорогой — оказывается, я был зверски голоден. Я взял лепешку, вгрызся в нее зубами. На вкус это было отвратительно — горьковато, жестко, песок скрипел на зубах. Но я жевал, потому что организм требовал энергии.

Мужчина смотрел на меня с довольным видом, как смотрит хозяин на подобранного щенка, который наконец начал есть.

— Арр, — сказал он, ткнув себя пальцем в грудь. — Арр.

Я понял. Это его имя. Или то, чем он себя называет.

Я проглотил противный комок лепешки, прочистил горло и, ткнув себя пальцем в грудь, произнес свое имя:

Глава 2. Язык камня

Глава 2. Язык камня

Я проснулся от холода. Не того привычного утреннего озноба, когда хочется зарыться поглубже в одеяло, а от пронизывающего, въедливого холода, который пробрался под все мои лохмотья и заставил зубы выбивать мелкую дробь.

Ночью костер прогорел, а мой организм, измотанный вчерашними потрясениями, не смог вырабатывать достаточно тепла. Я лежал, скорчившись в позу эмбриона, и никак не мог согреться. Рука, та самая, с синяком, распухла еще сильнее и теперь болела тупой, ноющей болью, отдавая в локоть.

Сквозь щели в шалаше пробивался серый, неласковый свет. Едва рассвело. Где-то в лесу истошно орали птицы, и этот крик резал слух, не давая забыться даже в полудреме.

Я заставил себя сесть. Голова кружилась, в висках стучало. Тело ломило так, будто я всю ночь разгружал вагоны. Я посмотрел на свою руку и похолодел. От кисти до локтя кожа натянулась, блестела, а синяк из багрового стал желто-фиолетовым по краям. В центре, там, где, видимо, был самый сильный удар, темнело лиловое пятно. Плохой признак. Очень плохой. В моем мире я бы пошел в травмпункт, сделал рентген, наложили бы гипс. Здесь...

Здесь был Арр и его грязные тряпки с непонятной мазью.

Стиснув зубы, я выполз из шалаша. Утро встретило меня ледяной росой, мгновенно промочившей мои кожаные поршни. Ноги онемели от холода. На поляне было пусто. Кострище почернело, угли остыли, пепел разлетелся от ночного ветра. Только на одном из камней, окружавших костер, сидела большая серая птица, похожая на ворону, но раза в два крупнее. Она нагло посмотрела на меня, склонив голову набок, и каркнула так, что я вздрогнул.

— Иди отсюда, — прохрипел я. Голос прозвучал чуждо, сипло. Птица даже не пошевелилась.

Из шалаша Арра донеслись звуки возни, потом детский плач. Скоро полог откинулся, и показался сам хозяин. Он увидел меня, стоящего босиком в росе, и что-то быстро заговорил, жестикулируя. Я понял только одно: он зовет меня к себе.

Внутри их жилища было тесно, пахло кислым, застарелым потом, прокопченными шкурами и чем-то прогорклым. Глаза защипало. Арр усадил меня на подстилку рядом с собой, его жена, которую, как я потом узнал, звали Ила, протянула мне кусок вчерашней рыбы, оставшийся с вечера. Рыба была холодная, жесткая, но я съел ее, обгладывая кости дочиста.

Арр взял мою больную руку, повертел ее, ощупал. Я зашипел от боли. Он нахмурился, покачал головой и снова полез в свой заплечный мешок. Достал все ту же тряпицу с бурой мазью, отодрал кусок размером с ноготь и принялся втирать ее прямо в распухшее место. Мазь пахла травами, жиром и еще чем-то гнилостным, но, странное дело, через несколько минут боль немного утихла, словно руку обложили холодом.

— Хорр-рошо? — спросил Арр, глядя мне в глаза.

— Хорошо, — ответил я, кивая. — Спасибо.

Слова благодарности он понял без перевода. Улыбнулся, показав крупные желтоватые зубы, и похлопал меня по здоровому плечу.

Дальше начались мои трудовые будни. Арр вышел из шалаша, жестом позвал меня и указал на кучу хвороста, которую он, видимо, натаскал вчера. Потом показал на кострище, на меня и на кучу. Задача была ясна: разжечь огонь.

Легко сказать. У меня не было спичек, не было зажигалки. Арр достал свое кресало — кусок пирита и кусок кремня — и протянул мне. Потом показал, как он это делает вчера: резкий удар камнем о камень под углом, чтобы высечь искру, и направить ее на трут — пучок сухой травы и древесной трухи, который он достал из берестяного коробка, висевшего у входа в шалаш.

Я взял камни. Они были тяжелыми, неудобными. Я попробовал ударить. Кремень скользнул по пириту, высек жалкую искорку, которая погасла, не долетев до трута. Еще удар. Еще. Искры летели, но все мимо. Рука, и без того больная, быстро устала. Я злился, чувствуя, как закипает внутри раздражение. Я, человек, умеющий управляться со сложной техникой, не могу добыть элементарный огонь!

Арр сидел рядом и терпеливо наблюдал. Иногда он качал головой и что-то бормотал, наверное, комментируя мою неуклюжесть. Через полчаса моих мучений он не выдержал. Забрал у меня камни и одним точным, отточенным движением высек сноп искр. Одна из них упала прямо в центр трута. Арр бережно взял тлеющий пучок в ладони, начал осторожно дуть. Трут задымился сильнее, потом вспыхнул маленький огонек. Арр подложил сухой мох, тонкие веточки, и через минуту веселый костер уже потрескивал на кострище.

Он посмотрел на меня с выражением: «Видишь, как просто?» А я почувствовал себя полным идиотом. Моя самооценка, и без того подорванная вчерашней неудачей с ящерицей, упала ниже плинтуса.

Но сдаваться я не собирался. Я показал на камни и произнес: «Еще». Арр удивился, но отдал кресало. И я начал бить. Раз за разом. Искры летели, я подносил к ним трут, но они гасли, не успев зажечь сухую траву. Я менял угол удара, пробовал бить сильнее, слабее. Прошел час. Солнце поднялось выше, припекая спину. Рука ныла нестерпимо, ладонь стерлась до мозолей. Я взмок, но продолжал.

Ила и дети вышли из шалаша, уселись неподалеку и с интересом наблюдали за моими мучениями, перешептываясь и посмеиваясь. Арр сидел с каменным лицом, но в глазах его плясали веселые чертики.

И вдруг — получилось. Искра упала точно в центр трута, он задымился. Я замер, боясь дышать, бережно взял его в ладони и начал дуть так, как дул Арр. Осторожно, ровно. Дым повалил сильнее, защипало глаза. Я дул, не останавливаясь, чувствуя, как тлеющий комочек начинает жечь ладони, но терпел. И когда из трута вырвался маленький, робкий язычок пламени, я чуть не закричал от радости.

Я поднес его к тонким веточкам, подложил мха. Огонь перекинулся на них, затрещал, заплясал.

Я поднял глаза. Арр улыбался во весь рот. Ила захлопала в ладоши, дети повскакивали и начали прыгать вокруг костра. А я сидел на корточках, смотрел на свое творение и чувствовал такую гордость, какую не испытывал, наверное, даже когда получил свой первый диплом.

Глава 3. Зверинная тропа

Глава 3. Зверинная тропа

Лес встретил нас настороженной тишиной.

Арр шел впереди, я — за ним, сжимая в потных ладонях свое корявое копье. Утро только начиналось, роса еще не сошла, и трава хлестала по ногам, мигом промочив мои убогие поршни. Воздух был холодным, но после вчерашней физической работы тело быстро разогрелось, и я перестал замечать озноб.

Арр двигался бесшумно. Это было поразительно — крупный, коренастый мужчина ступал по лесу так, что ни одна ветка не хрустнула под его босой пяткой. Я же, несмотря на все старания, то и дело наступал на сухие сучья, шуршал листвой, цеплялся одеждой за кусты. Каждый мой шаг звучал для меня самого как выстрел. Арр оборачивался, прикладывал палец к губам и качал головой. Я краснел, злился на себя, но ничего не мог поделать — городская привычка ходить, не глядя под ноги, давала о себе знать.

Мы углублялись все дальше от стойбища. Деревья становились толще, мохнатые стволы обросли лишайником, который свисал седыми космами. Пахло сыростью, грибами и еще чем-то звериным — острым, терпким запахом, от которого по коже бежали мурашки.

Арр вдруг остановился, поднял руку, приказывая замереть. Я замер, боясь дышать. Он присел на корточки, разгреб листву и показал пальцем вниз.

След.

Я увидел отпечаток в мягкой земле — крупный, раздвоенный, с четкими краями. Олень? Лось? Я не разбирался в следах, как не разбирался и в тысяче других вещей этого мира. Арр ткнул пальцем в след, потом в меня, потом в копье, и сделал жест, будто бьет сверху. Смысл был ясен: "Это наша добыча. Будем выслеживать".

Он пошел по следу, и я пошел за ним. Медленно, осторожно, стараясь ступать след в след. Мы петляли между деревьев, переходили мелкие ручьи, продирались сквозь заросли колючего кустарника. Я потерял счет времени. Казалось, мы бредем уже целую вечность, солнце поднялось высоко и пекло нещадно, пот заливал глаза, руки, сжимавшие копье, затекли.

И вдруг Арр снова замер, и я налетел на него, едва не ткнув копьем в спину. Но он даже не обернулся. Он смотрел вперед, сквозь просвет в кустах.

Я выглянул из-за его плеча.

На небольшой поляне, шагах в пятидесяти от нас, стоял олень. Но не такой, каких я видел в зоопарке или в лесах Подмосковья. Это был зверь ростом с хорошую лошадь, с мощными, ветвистыми рогами и темно-бурой шерстью. Он стоял боком к нам, наклонив голову, и щипал траву, совершенно безмятежный.

У меня перехватило дыхание. Красота и мощь этого животного завораживали. Но Арр смотрел на него иначе. Он смотрел на мясо. На шкуру. На жилы для тетивы. На кости для наконечников. Он смотрел на жизнь своего племени.

Он жестами показал: обходим слева, подкрадываемся против ветра, чтобы олень не учуял. Я кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мы начали красться.

Это было самое долгое и самое напряженное перемещение в моей жизни. Я полз на четвереньках, прижимаясь к земле, стараясь не шелохнуть ни одной ветки. Каждый шорох казался мне оглушительным. Я смотрел только на Арра и на оленя. Олень жевал траву, иногда вскидывал голову, прислушивался, но ветер дул от него к нам, и он нас не чуял.

Мы сократили расстояние до тридцати метров. Двадцати. Пятнадцати. Я уже видел, как под тонкой шкурой перекатываются мышцы, как подрагивают ноздри, втягивая воздух. Я сжимал копье так, что побелели костяшки.

Арр замер, готовясь к броску. Он поднял свое копье, прицеливаясь. Я, глядя на него, поднял свое.

И в этот момент я наступил на сухую ветку.

Треск прозвучал как выстрел. Олень взвился на месте, развернул голову, и наши взгляды встретились. В его больших темных глазах я увидел не страх, а скорее удивление: "Откуда вы здесь взялись?" А потом он прыгнул.

Арр метнул копье мгновенно, без замаха, одним текучим движением. Копье вонзилось оленю в круп, но неглубоко, скользнуло по кости. Зверь взревел — да, олени умеют реветь, и этот рев леденит душу — и рванул в лес, ломая кусты.

— Бежим! — заорал Арр. Я не понял слова, но понял жест.

Мы побежали. Сквозь лес, напролом, не разбирая дороги. Я спотыкался, падал, вскакивал и снова бежал, пытаясь не упустить из виду мелькающую спину Арра. Олень уходил, но оставлял за собой кровавый след — на листьях, на траве алели капли.

Погоня длилась, наверное, с полчаса. Я выдохся окончательно, в боку кололо, легкие горели огнем. Но Арр не останавливался. Он гнал зверя, пользуясь его слабостью, заставляя терять кровь.

Когда я, шатаясь от усталости, вывалился на очередную поляну, Арр стоял над оленем. Зверь лежал на боку, тяжело дыша, бока ходили ходуном. Копье Арра торчало у него в боку, по самое древко — видимо, второй бросок оказался точнее. Глаза оленя, огромные, влажные, смотрели на меня. В них не было боли. Было только угасание.

Арр достал каменный нож и одним точным движением перерезал зверю горло. Кровь хлынула ручьем, пар повалил от теплой туши. Арр подставил под струю какой-то кожаный мешок, бережно собирая кровь. Потом повернулся ко мне и улыбнулся.

Это была улыбка хищника, добытчика. Улыбка победителя.

— Хорр-рошо, — сказал он, кивая на оленя, потом на меня. — Хорр-рошо бежал.

Я рухнул на траву, не в силах стоять. Меня трясло. От адреналина, от страха, от дикой, нечеловеческой усталости. Я только что участвовал в охоте. Настоящей, древней охоте. И мы победили.

Арр не дал мне отдыхать долго. Он показал, что нужно делать дальше — разделывать тушу. Я, городской житель, привыкший покупать мясо в вакуумной упаковке, сейчас должен был своими руками потрошить убитое животное.

Арр работал быстро и ловко. Он вспорол брюхо, вытащил внутренности, объясняя жестами, что можно есть сразу (печень, сердце, почки), а что нужно забрать для других целей (кишки для веревок, желудок для хранения воды). Я помогал, как мог — придерживал тушу, подавал камни, отрезал куски, которые он указывал. Руки по локоть в крови, запах свежего мяса, сырой плоти, внутренностей — это было отвратительно и в то же время гипнотически завораживающе.