Туманность отражений. Тайна старого замка

Пролог. Счастье пришло, когда я поняла, что нужно оставить мелкие битвы для мелких бойцов.

Шампанское стали плохое делать.

Бывало, раньше выкушаешь бокальчик, так сразу разбойный посвист, колокольчик под дугой, тройка мчится к Яру, лейб-гусар под меховой полостью нежно пожимает руку. Пляшешь по-цыгански отчаянно в салоне парохода с усатым пароходовладельцем, сзади гребет бледный жених, шепчет: ужо тебе, вертихвостка. Или напротив того, на Ривьере танцуешь танго "Маленький цветок" с молодым миллионером, платье шемизье, шляпка-клош, жемчужная нить до колен. Просыпаешься на чьей-то вилле в Венеции, из одежды на тебе новая соболья шуба, мужская сорочка и чулки. Человек, шампанского! «Клико»! И пошло по новой.

А нынче выкушаешь ‒ просыпаешься в своей постели, в своей ночной рубашке. Макияж на ночь смыла, лицо кремом намазала. Перед сном, видать, пыталась читать "Цветочки" Франциска Ассизского, да сморило.

Дрянь стало шампанское, я вам точно говорю.

Наталия Кочелаева

‒ Как?

‒ Дормидонт Евлампиевич.

‒ Дормидонт Лампиевич…

‒ Я не лампа.

‒ Дормидонт Евалампиевич.

‒ И не, прости меня грешного, прародительница Ева.

‒ Дормидонт Евлампиевич…

‒ Воооот! ‒ протянул сухонький старикашка. ‒ Теперь правильно. Тебя как кличут?

‒ Кличут собаку. А еще кличут птицы. А я Сима, ‒ недовольно буркнула я. ‒ Серафима. Но Фиму не переношу.

И вовсе не потому, что я такая вредная. Просто не люблю я попадать в неприятности. Ну, понятное дело, никто не любит. Но я не люблю их просто паталогически. Мне вообще сложно принять все новое. Сюрпризы терпеть не могу. Я всегда старалась многое предвидеть. Выходить пораньше, чтобы уж точно не опоздать. И машина у меня была всегда проверена, и шины я меняла вовремя.

И надо же мне было так влипнуть сегодня? Что-то еще будет?

‒ Сима. Красиво. Но все равно нужно подумать о других вариантах. И каким же образом ты тут оказалась, де́вица?

‒ Я не деви́ца. И какие еще варианты? ‒ поморщилась я. ‒ У меня машина сломалась. Мне нужно в Орловку, ‒ промямлила я. ‒ А тут у вас связи толком нет. Я последние минут сорок без навигатора ехала. Где я вообще?

‒ В Савеловке. Легче стало?

‒ Нет, ‒ хмыкнула я.

‒ А зачем спрашивала? Эх, молодежь, ‒ махнул дед рукой и пошел вперед.

‒ За молодежь, конечно, спасибо, ‒ буркнула я и прямо по непроезжей грязи в своих белоснежных кроссовках почавкала за дедом.

А потому что куда мне, собственно говоря? Машина мало того, что завязла и застряла, так еще и заглохла непонятно почему и непонятно где. Как отсюда теперь выбираться? И говорил же мне сын, что ни к чему мне одной ехать в такую глушь. Что на следующей неделе у него с проектами будет попроще, и он со мной, так и быть, скатается. Но я же упрямая. И самостоятельная. И умная. И опытная. И просто раскрасавица. Поэтому и замешиваю грязь новенькими кроссовками непонятно где. Вернее, понятно где. У бабушки того черта на рогах!

‒ Так вот, возьмем, например…

‒ Чувство юмора? Так где же мы его возьмем-то? ‒ попробовала хохмить я, но получилось откровенно плохо.

Может быть, шутка была очень старой, совсем как борода у моего провожатого. Или у старика отродясь этого чувства юмора не было. Он грозно зыкнул на меня серыми глазами и двинулся дальше, опираясь на сучковатую трость.

На восьмой день Бог создал чувство юмора. Присутствовали не все.

Да и слышала я эту песню про то, что у сына на следующей неделе будет полегче с проектами, уже не раз. А в итоге ехала сама. Нет, иногда он мне помогал, но в последнее время все реже. Он вообще считал это мое хобби несерьезным делом. И говорил, что я на старости лет могла бы найти себе работу и получше.

‒ Ты кто у нас по специальности?

‒ А? ‒ вывалилась я из своих мыслей.

‒ Я блогер, ‒ буркнула я.

‒ Блогер это хорошо, ‒ неожиданно выдал дед и пошел себя дальше, как будто и в самом деле понял, кто это такие.

Нет, на самом деле блогером меня можно было назвать с большой натяжкой, хотя подписчиков у меня было много. Да и рекламодатели со мной с удовольствием сотрудничали. Не могу сказать, что я много зарабатывала, но на хлеб с маслом мне вполне хватало.

И вот надо было мне так влипнуть? Самое главное, что машина у меня хоть и старенькая, но весьма солидная, большая и тяжелая. Ну потому что иногда я забирала с собой сразу понравившуюся вещь. Скажем стулья, кресла, тумбы, полки. Да и комод вполне мог поместиться в мою машину. Только как теперь ее вытаскивать из той, с позволения сказать, дороги и лужи, в которую я зачем-то полезла? Вот совершенно точно от большого ума.

‒ Или возьмем, к примеру, Рубикон. Ты в своей жизни часто его переходила, девонька? Или переплывала? ‒ пробилось ко мне сквозь хор моих невеселых мыслей.

‒ Рубикон? На чем? ‒ ошеломленно спросила я.

‒ На лодке, ‒ почесал бороду старик и двинулся по грязи дальше.

‒ Да. Приходилось.

‒ Ну, то есть, что такое Рубикон, ты знаешь. Уже хорошо.

‒ А что там знать? Речка это. В Италии. Стоял, значит, на ней Македонский, стоял. А потом взял и…

Глава 1. Счастье пришло, когда я поняла, что жизнь несправедлива, но все же чертовски хороша.

Я бы не рекомендовал, Игорь Фёдорович, вам искать девушку в Санкт-Петербурге. Проблема в том, что из-за климата у них замедленный метаболизм, они очень долго думают и годами разбираются в своих чувствах.

Обычно нормальный мужчина к этому времени умирает, так и не получив ответа. Берите москвичек или девушек из Самары, они не думают вообще.

Девушка из Санкт-Петербурга угробит вас и вашу жизнь, а заодно и себя, в этом смысл и цель их существования.

Вы можете затеять переписку с любой девушкой из Санкт-Петербурга, а в промежутках между её ответами жениться и родить малышей, объехать мир, облысеть, выйти на пенсию, а перед самой смертью получить её согласие пойти через две недели с вами в кино.

Олег Андреев.

Мысли за секунду до пробуждения. Или до того, как я глаза открыла? Они всегда самые правильные. Что там у нас на повестке дня?

И надо же такому присниться… И вроде бы не пили мы с девочками вчера. И вроде бы и не гуляла я в любимом баре. Тогда откуда же такая дичь в голову лезет? Может, к мозгоправу какому-нибудь модному сходить? Хотя он сейчас по-другому называется. Психоаналитик? Что он там аналичит? Психиатр? Хотя нет, это кажется, когда крыша уже окончательно уехала. Психотерапевт? Хотя терапевт ‒ это тоже что-то медицинское. Психолог! Вот. Нужно сходить к психологу. Только нужно выбирать женщину. К мужику не пойду. А тогда, согласно новым веяниям, как ее назовут? Психологиня? Психоложиня? Мозгоправка?

И почему это кровать такая жесткая? Мне же сын на день рождения подарил новую кровать с отличнейшим ортопедическим матрасом. Видать, мне все же не к мозгоправу, а к костоправу нужно.

И я постаралась аккуратно перевернуть свое бренное тело и придать ему более удобное положение. Но увы. У меня это совершенно не получилось. Почему-то все еще больше в голове закружилось и… закачалось?

Я постаралась сесть и все же разлепила глаза.

Я была в лодке! Вот по-настоящему в лодке. Я опустила пальцы за борт и потрогала воду. Она была мокрая и холодная, как и положено воде.

Я огляделась, пытаясь понять хоть что-то. Но пейзаж вокруг меня совершенно не радовал. Точно помню, что я уезжала из дома и была поздняя осень. Листья облетели, и даже снег уже местами не таял. Дороги размыло от дождей, и я еще застряла. А что было потом? Дед какой-то… Речи его странные и лодка… Лодку помню.

Но смущало меня не это. А нависающая надо мной ива с зелеными свежими листочками, явно не собирающимися желтеть и облетать. А еще камыши, в которых сейчас стояла моя лодка. Они были темно-коричного цвета. Вполне себе созревшие, но пух из них еще не летел. Я подняла руку и сорвала один такой камыш. Это что сейчас? Лето? Середина? А поздняя осень где? А за ней и зима?

А потом я увидела руку, которая судорожно мяла камыш. Я помнила очень хорошо свои руки. Это были много чего повидавшие руки. Да, я за ними следила, делала маникюр и маски, но никакие маски до конца не скроют ни пигментные пятна, ни ожоги от то и дело случайно капнувшего реактива, ни шрамы, которые я наставила в течении всей жизни.

Сейчас кожа руки была гладкой и ровной. Молодой. Я резким движением перевесилась за борт, чтобы уставиться в воду. Отражение не было идеальным, но на меня смотрела молодая девушка. Я смотрела на себя. Только в молодости. И тут с плеча в воду зазмеилась прядь волос. Длинная прядь ярко-рыжих волос.

‒ Вот это влипла, ‒ протянула я и намотала на палец волосы.

Я судорожно начала осматривать себя. От кончиков туфель, непонятно как сменивших красивые белые кроссовки. Да, кроссовки были грязные, но на эти туфли, похожие на балетки без каблука, совершенно точно не походили. Потом потрогала длинную юбку, темно-красного цвета. Юбка была из плотной ткани, похожей на холстину. Довольно грубая, но при этом окрашенная. Потом потрогала кофту на пуговицах и жилетку на шнуровке сверху.

Все это не мое. Тут и к гадалке не ходи. Но вот тело. И я осторожно встала на дно лодки и выпрямила ноги.

Это была я.

Я никогда не была Дюймовочкой. У меня все было довольно большое. И руки, и ноги, и высокий рост. И сейчас все это осталось. Даже размер моей ножищи не поменялся ‒ я покрутила ступней, приподняв длинную юбку. Единственное, что стало другим, это волосы. Нет, они и раньше были рыжими, пока не поседели. Но я никогда не отращивала такую гриву. Мой максимум ‒ это каре в школе, и то недолго. А потом я предпочитала короткие стрижки. И вот теперь с изумлением перекинула на спину длинную гриву. Я повернула голову, чтобы рассмотреть свою зад… попу. И она не уменьшилась. Не то чтобы я была толстой, но как по мне, так пару килограммов можно было бы и скинуть. А вот волосы как раз достигали моей аппетитной пятой точки, на которую я нашла приключения.

Я потрогала лицо. Нда… Судя по всему, я в расцвете своей не отъеденной, не зашоколаденной, не рожавшей красоты. Потому что после родов я стала ощутимо больше. Нет, я лично считала, что я не толстая, но и худой меня тоже назвать было сложно. Я была нормальной. Но по современным стандартам, наверное, все же в теле. А тут, интересно, какие стандарты? Я в них хоть немного вписываюсь? И я кокетливо вскинула голову и тряхнула волосами.

Не могу сказать, что я в молодости была писанной красавицей. Но совсем не уродиной.

Глава 2. Счастье пришло, когда я поняла, что если сомневаешься, сделай еще шажок вперед.

‒ Часто так пристаёте?

‒ Часто.

‒ Не надоело?

‒ Не надоело. Просто людям моложе ста двух лет свойственна вера

в необыкновенную встречу.

«Еще раз про любовь». Сценарий для картины был написан драматургом Эдвардом Станиславовичем Радзинским по его пьесе «104 страницы про любовь».

Мужик замер, уставившись на меня удивленно, но потом отмер и громко ответил, явно обращаясь не ко мне, а к толпе:

‒ Он его ограбил! У Олафа Хельгассона пропал кошелек с приличной суммой денег!

‒ Этот кошелек нашли? Он был у бродяги? ‒ снова спросила я.

‒ Нет. Кошелек так и не был найден! ‒ громко и глупо-радостно сообщил мужчина толпе.

‒ То есть, бродяга убил Олафа Хельгассона, украл у него деньги, потом ушел, пропил деньги, и вместо того, чтобы затаиться, вернулся зачем-то обратно к телу? Не свалился в ближайшую канаву, а упрямо двигался к убитому? И как он дошел-то, будучи, как вы ясно выразились, «полным до краев»? ‒ спросила я.

За моей спиной раздались смешки и даже хохот.

А потом и возгласы:

‒ А и в самом деле?

‒ Как?

­‒ Может, и не он?

Мужик недоуменно оглядел толпу, а потом меня.

Что-то в моем облике ему явно не понравилось, потому что он вдруг вспотел, полез за платком в карман и, достав его, стал судорожно вытирать лоб.

Судьи за столом стали переглядываться и перешептываться. Что они увидели? Я пока не могу понять. Что во мне не так?

Понимала ли я, что что творю жуткую глупость? Да, понимала. Я только попала в этот мир, даже не дошла до города, не разобралась ни в чем, а уже вот так лезу? Да, глупость неимоверная. Но я всегда отличалась тем, что лезла вперед, не сильно думая о последствиях, когда понимала, что не смогу сдержаться. А сейчас передо мной был человек, который не мог оправдаться, не мог за себя постоять, потому что ему заткнули кляпом рот. Несправедливость давила. Но и это было еще не все. Я пообещала спасти первого человека, что встречу. Меня выпустили из реки Смородины. Мне дали выплыть из нее. Должна ли я заплатить за это? Должна ли отдать долг? Так что выхода у меня просто не было. Я обязана вмешаться. И пусть я плохо пока понимаю происходящее, пусть это глупость жуткая, но долги я привыкла отдавать.

Может быть, не будь я такая упертая, не терпящая вопиющую несправедливость, мне бы и не разрешили переплыть Смородину? Так что идем напролом, и будь что будет!

‒ И вот еще что. Вот он ‒ бродяга. И при этом у него в руках такой дорогой нож? Вот с этой разукрашенной ручкой? Я бы поверила в грубое лезвие с деревянной прикрепленной кое-как рукояткой. Но не это. Предположим, где-то нашел, подобрал или украл. Да, вполне мог, ‒ окинула я взглядом стоящего на коленях бродягу. ‒ Но зачем себе оставил? Не пропил? Не сменял на еду? На одежду, ‒ и я рукой повела в сторону неказистого внешнего вида вонючего бродяги.

‒ Откуда она взялась?

‒ Вы видели?

‒ Она из этих.

‒ Она из рода Иудекс*!

‒ Да быть такого не может! Откуда у нас Иудекс?

Вонючий бродяга, чей запах я чувствовала даже сквозь шарф на лице, смотрел на меня единственным глазом, в котором больше не плескалась ярость и злость. Он смотрел на меня с надеждой. И я тяжело вздохнула. Делать нечего. Раз уж взялась спасать, то нельзя же сворачивать на полдороге?

‒ Я думаю, что это весьма обоснованные сомнения в пользу того, что бродяга не убивал почтенного Олафа Хельгассона. Скорее, это похоже на то, что кто-то убил мельника, ограбил, а потом просто притащил бродягу и оставил их рядом, чтобы подставить невиновновного и не отвечать за содеянное, ‒ громко продолжила я.

Но тут встал еще один мужчина, что сидел за столом. Этот был сухонький, невысокий, со скрюченным носом. Пальцы его нервно теребили рукава. Сам он был весь какой-то сушенный. Мешок с костями, одним словом. Я такого зашибла бы одним мизинцем. Но при этом одет был очень дорого. И глаза его были злые и явно недовольные моим вмешательством.

Да и голос у него был противный и скрипучий. Меня даже передернуло, когда он заговорил:

‒ Это только обоснованные сомнения. Не более. Да, можно допустить, что он и не убивал почтенного Олафа Хельгассона. Но что точно не вызывает сомнений, так это то, что он бродяга, вор и пьяница. Наверняка еще и не раз участвовавший в разбое. Все бродяги промышляют им! А все это, и еще и нахождение рядом с убитым, уже заслуживает виселицы. Правда, с возможностью помилования при соблюдении ряда условий.

Толпа недовольно загудела. Все же они собрались сюда посмотреть на казнь. Видимо, помилование невиновного не так интересно, как наблюдать за тем, как его повесят. И не важно, виновен он или нет.

Все же местные законы мне следует изучить. Я не юрист и ничего в этом не понимаю. Но всем известно, что незнание закона не освобождает от наказания за его нарушение. Но увы. Изучить сейчас я уже не успею. Вонючего бродягу повесят раньше.

Глава 3. Счастье пришло, когда я поняла, что хоть жизнь и не повязана бантиком, это все равно подарок.

А Вам скажу так:
Женитьба ‒ это как тюрьма, всё сходиться, и там и там свидетели, нельзя гулять, личные вещи конфискуют, весь день под надзором, не зря говорят «Заключение брака»!
Скажу больше:
Только холостой человек может блестяще мыслить, писать гениальные стихи.

Вот Есенин написал:
«Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым».

Гениальные стихи, потому что ‒ неженатый.
Если был бы женат, он бы так написал :
«Я жалею, я зову, я плачу.
Денег нет, ушли, как с яблонь дым,
на работе сутками ишачу,
на хрена женился молодым!»

Мне по ночам снятся кошмары. Как будто в окно моей спальни, на 4 этаж, в полнолуние, залезает Лариса Гузеева и говорит: «Давай поженимся?»

Просыпаюсь в холодном поту в предынфарктном состоянии.

Валерий Четокин

За моей спиной громко заулюлюкала, зашумела толпа, судьи поспешно встали со своих мест и стали спускаться с помоста. Священник, кстати, тоже торопливо отошел. А мой теперь уже муж рухнул на одно колено и уперся головой мне в живот.

«Да едрить твою налево! Поздно вставать на одно колено и предложение делать! Мы уже женаты! Все-таки вырубился?» ‒ пронеслось у меня в голове. Я подняла его голову двумя руками. Единственный глаз был закрыт, а сам он еле держался вертикально.

‒ Госпожа? ‒ раздался рядом тихий осторожный голос.

Я посмотрела с помоста. Толпа стала рассеиваться, поняв, что представление закончено. Рядом с помостом стоял мужчина и комкал в руке шапку, которую явно только что стянул с головы, когда обратился ко мне.

‒ Да? ‒ вскинула я бровь.

‒ Я могу помочь.

‒ Не откажусь, ‒ мило улыбнулась я, но мужичонка сделал шаг назад.

«Да что такое? Нужно потренироваться в доброжелательности, а то все мою милую улыбку почему-то за оскал принимают», ‒ и я осмотрелась.

Рядом еще мялся молодой священник или помощник, что подавал на церемонии кольца, и какой-то типчик с кучей бумажек.

‒ Госпожа, вам нужно оплатить пошлину за церемонию, ‒ робко попросил помощник священника.

‒ А еще штраф мужа за бродяжничество и пьянство, ‒ подошел второй.

Муж при этих словах захрипел и заскрипел зубами, я же вцепилась в его волосы рукой, призывая помолчать, и вдавила его голову себе в живот.

Я вздохнула. «Только поженились, а я уже его выпивку проплачиваю. Что-то дальше будет?». Вслух же, мило улыбнувшись, постаралась как можно ласковей сказать:

‒ Я все оплачу. Но не могли бы вы мне помочь погрузить мужа в телегу? Боюсь, сам он идти пока не может.

‒ Я вот и подошел телегу свою предложить… Отвезу, куда госпожа прикажет.

И мужичок проворно взобрался на помост.

Я наклонилась и подняла лицо мужа:

‒ Соберись, дорогой, ‒ с сарказмом сказала я.

Ну потому что и в самом деле «дорогой»!

Я с одной стороны, а мужичок с другой. Так, подпирая супружника, мы спустили его с помоста. При этом радовало, что он и сам худо-бедно, но переставлял ноги.

До телеги, что была «припаркована» рядом с виселицей, мы дошли быстро.

‒ Я должен был тело отвезти после казни, ‒ брякнул мужик, а «тело» застонало и снова заскрипело зубами.

‒ Я поняла, ‒ снова продемонстрировала я свой лучший оскал.

«Местная труповозка, значит! Мило. Свадебный лимузин подали! Катафалк мечты! Наше лучшее свадебное предложение!» ‒ мне и самой захотелось заскрипеть зубами, но выбора не было.

‒ Мне даже заплатили уже с приказом доставить тело. А мне все равно, живого везти или мертвого. Так что много я не возьму, ‒ поспешил расхвалить свои услуги мужичок.

«Вот еще одна странность. Оплатили вперед? За тело? Да кому оно нужно? Я точно помню, возле легендарной королевской виселицы Монфокон, да и той, что в Порт-де-ла-Рош, рядом были такие ямы, куда трупы и скидывали, никуда не увозили и сильно не церемонились. Да и висели они в качестве устрашения долго, пока в скелеты не превращались», ‒ я и сейчас глянула на виселицу и увидела два болтающихся скелета. А тут озаботились тем, чтобы увезти куда-то тело. А куда? И главное, зачем? Вопросов больше, чем ответов. Но искать мне их сейчас некогда. Пора ноги уносить. Все происходящее мне не нравится все больше и больше!

Я вернулась и рассчиталась и со священником, и с секретарем суда, как он сам представился. Это ополовинило мой мешочек с деньгами. Секретарь, кстати, выдал мне расписку. И я взяла. Ну мало ли? Пригодится костер разводить.

Я вернулась к телеге, и муж попытался приподняться. Избили его знатно. Живого места не было, и я очень надеюсь, что никаких серьезных повреждений нет, кроме сломанных ребер. Только внутреннего кровотечения мне и не хватало. Зачем тогда, спрашивается, спасала? Тут явно в камышах операционной не предвидится.

‒ Я могу отвезти к местной знахарке или в трактир. Там на втором этаже комнаты сдают, ‒ предложил мужичок.

Глава 4. Счастье пришло, когда я поняла, что все может измениться в мгновение ока. Но не волнуйся. Бог никогда не проморгает.

В среднем, женщина влюбляется семь раз в год. Шесть из них ‒ в туфли.

Кеннет Коул,

известный американский дизайнер, бизнесмен и филантроп,

основатель модного дома Kenneth Cole Productions

Мы плыли, пока не стало совсем темно. Дальше было опасно, потому что можно было напороться на бревно и пробить лодку. А как ее ремонтировать в таких походных условиях, я не представляла. Я причалила к каким-то кустам и вытянула лодку на берег так, чтобы не было видно с воды. Никакой костер я разводить не стала, а просто улеглась рядом с мужем в лодку и залезла к нему под одеяло.

Муженек, кстати, давно спал богатырским сном, и даже посапывал.

Когда мы отчаливали, он одобрительно мне кивнул, но и только. Как только понял, что я собираюсь отплыть подальше от деревни, и вовсе успокоился и, расслабившись, засопел.

Я не рискнула к нему сильно прислоняться. И не потому, что мне было неприятно. Пока я его мыла, поняла, что его тело весьма привлекательно. Мускулатура развита, и сложен он весьма пропорционально. Да и в подштанниках этих его веселых у него тоже было весьма внушительное хозяйство, которое я успела рассмотреть, потрогать и оценить.

Но прижиматься я к нему не рискнула, потому что боялась, что от боли он проснется. Ворочаться начнет и кряхтеть. А я, признаюсь честно, очень устала и, положив голову на мешок и укрывшись овечьим одеялом, почти сразу же провалилась в сон.

Утро было залито ярким солнечным светом. Солнце пробивалось сквозь ветки обступивших нашу лодку деревьев, которых я вчера в темноте и не разглядела. Над моей головой был целый шатер из склоненных веток растущей у берега ивы.

Я лежала неподвижно и впервые за долгое время чувствовала себя спокойной и довольной, меня обволакивало тягучее и сладкое тепло. Это было странно. Я попала в другой мир, встретилась с ожившим детским кошмаром, спасла непонятного бродягу, очень непростого даже на первый взгляд, и вышла за него замуж. Это должно было выбить меня из колеи, нарушить психику и подтолкнуть к затяжной депрессии. Ну как минимум, напугать до бессознательного состояния.

А вместо этого я чувствую тепло и уют. Видимо, в этом мире вместе с молодостью я приобрела и устойчивую психику. В молодости все видится по-другому. Я и так попадала частенько в неприятности, хотя и считала себя достаточно рассудочным человеком. А теперь как бы мне не снесло голову окончательно. Все! Больше никаких авантюр под виселицами. Пока досконально не изучу мир, или хотя бы не вызубрю наизусть его законы.

А почему это мне, собственно говоря, так уютно и тепло? И я повернула голову, чтобы уткнуться взглядом в лицо крепко обнимавшего меня мужчины. И прежде чем я успеваю что-то сказать, он вжимается в мои губы. Грубо, жадно так. Он целует меня резко, без предупреждения, словно долго копил силы для этого рывка. Его рука вдруг путается в моих рыжих волосах и прижимает меня за затылок, не давая отстранится. Пальцы впиваются в кожу, вцепляются, как будто я самое ценное сокровище, которое он боится потерять больше всего на свете.

Я не успеваю испугаться. И я отвечаю ему. Почему бы и нет? Он целует меня так, как будто я его последний глоток воздуха на этом свете. Муж целует меня грубо, властно и глубоко. Я чувствую, как его язык прорывается в мой рот, как дыхание обжигает кожу.

Муж рычит. Он похож на разбушевавшегося зверя. Он под одеялом абсолютно голый, я сама его вчера вечером раздела. И в следующее мгновенье его рука спускается ниже и сжимает мою грудь сквозь ткань платья.

Он сжимает настолько сильно, что я чувствую даже сквозь довольно толстую ткань каждое движение его пальцев.

Я опускаю руку, шарю по дну лодки и, нащупав приготовленный нож, спокойно подношу острие к его шее, а второй рукой вцепляюсь в его запястье.

Муженек отстраняется тут же, едва почувствовав холодное лезвие у своей шеи. Видимо, не в первый раз ему ловить подобные ощущения. Он быстро приходит в себя, словно не делал ничего особенного, и даже умудряется растянуть губы в улыбке.

‒ Доброе утро, ‒ сообщил мне муженек и посмотрел на меня двумя глазами.

Я не ответила и только скептически выгнула бровь.

Голый мужчина меня не смущал. Чего я там не видела? А вот то, что он крепко, по-собственнически меня к себе прижимал, меня несколько напрягало.

‒ Ты не помнишь случайно, чем закончилась брачная ночь Брунгильды и Гунтера*? ‒ усмехнувшись, вдруг буркнула я, не слишком, впрочем, надеясь, что меня поймут.

‒ Гунтер оказался слишком слаб, и любящая жена связывает его и подвешивает на гвозде к потолку, ‒ ответил вдруг супружник. ‒ А к чему это ты?

‒ Нужно объяснять? ‒ снова фыркнула я. ‒ Брачная ночь и у нас.

‒ Да, прости, я понял, ‒ и муженек разжал руки, выпуская меня из неожиданно весьма крепких объятий.

Я спокойно убрала нож от его шеи, села и с удивлением стала рассматривать мужа, потому что одеяло сползло, и теперь во всей красе муж демонстрировал мне широкие плечи и накаченный пресс.

‒ На тебе поразительно быстро все зажило, ‒ с удивлением протянула я.

‒ Река, ‒ непонятно ответил он. ‒ Меня зовут Бальдар Вотан Одинсон. Это полное имя. Но для тебя просто Дар.