Тутанхамон в кожаном пальто, или Моя бабушка — детектив

Глава 1. Саркофаг, который не закрывался

Если бы мне кто-нибудь сказал вчера, что я, Мария Круглова, кандидат филологических наук (еще не защитившаяся, но это временно), сотрудница Музея истории и культуры с тридцатипятилетним стажем работы в архиве (мой стаж — три года, но я считаю и бабушкин), обнаружу труп в саркофаге с халвой во рту и стану главной подозреваемой, я бы посоветовала этому человеку меньше читать бульварные романы.

Но жизнь, как известно, любит злые шутки.

Все началось с диссертации. Вернее, с того, что я решила дописать ее наконец-то. Тема была убийственная: «Символизм хлебной лепешки в погребальном обряде Древнего Египта». Моя научная руководительница, профессор Зинаида Аркадьевна, уже три года грозилась лишить меня стипендии, хотя стипендии у меня не было с первого курса магистратуры. Но привычка — великая сила. Я просыпалась в холодном поту от мысли, что меня отчислят, хотя диплом уже давно лежал в ящике стола.

В общем, в тот злополучный вторник я решила: хватит откладывать. Приеду в музей пораньше, пока никто не отвлекает, разберу заметки, сфотографирую пару экспонатов для иллюстраций, и к обеду диссертация будет как новенькая.

Я приехала в музей к семи утра. В октябре в семь утра темно, как у фараона в гробнице, но я была полна энтузиазма. Охранник дядя Коля, который стережет наше музейное добро уже лет сорок и за это время успел возненавидеть всех египтян, греков, римлян и особенно скифов, открыл мне дверь с видом человека, которого лишили законного сна.

— Опять ты, египтолог недоделанный, — проворчал он, зевая в кулак. — Ночью шастаешь, покойников тревожишь.

— Дядя Коля, какие покойники? У нас музей, а не морг.

— А мумия? — он ткнул пальцем куда-то в сторону египетского зала. — Она по-твоему кто? Покойница. И нечего ее по ночам тревожить.

— Я к мумии даже не пойду, — пообещала я. — Мне нужен архив.

— Ну-ну, — дядя Коля скептически хмыкнул и скрылся в своей стеклянной будке, где у него стоял видавший виды чайник, черно-белый телевизор и фотография молодой женщины в советском платье. Говорили, что это его невеста, которая умерла лет тридцать назад, но дядя Коля до сих пор с ней разговаривал. Я его понимала. В нашем музее вообще все немного того. Иначе здесь работать невозможно.

Я прошла через вестибюль, где нас встречал гипсовый Ленин с отбитой рукой (руку отбили еще в девяностые, а приклеить обратно все руки не доходили), свернула в коридор, миновала витрину с черепками древней посуды, которую никто не мог датировать уже лет пятьдесят, и оказалась перед дверью в египетский зал.

И тут я остановилась.

Дверь была приоткрыта.

Я хорошо знала свой музей. Я знала, что дядя Коля закрывает все двери ровно в шесть вечера, а открывает в девять утра. Я знала, что ключи от египетского зала хранятся у главного хранителя — Марьиванны, которая носит их на шее вместе с медальоном, где изображен кот. Я знала, что Марьиванна не появляется в музее раньше десяти, потому что она сначала выгуливает своих четырнадцать котов, потом пьет кофе с молоком, потом смотрит «Жди меня» по телевизору и только потом едет на работу.

Значит, дверь не могла быть открыта.

— Дядя Коля? — позвала я, но голос прозвучал как-то жалко и тонко.

В ответ тишина. Только старые батареи гудели, как верблюды во время течки. Я сравнила их с верблюдами потому, что на прошлой неделе смотрела документальный фильм про Египет. Впечатлилась.

Я толкнула дверь.

Она со скрипом отворилась, и я шагнула в полумрак египетского зала. Справа и слева от меня выстроились в ряд саркофаги — наши главные сокровища, привезенные еще в довоенное время каким-то безумным археологом, который потом исчез при загадочных обстоятельствах. Говорили, что его съел крокодил в Ниле. Бабушка говорила, что его съела мумия. Я больше склонялась к бабушкиной версии, потому что бабушка вообще редко ошибается, особенно в вопросах, связанных с музеем.

Саркофаги стояли на своих местах. Все, кроме одного.

Центральный, самый большой, тот, что принадлежал, как считалось, жрице по имени Та-Иут, был открыт.

Крышка валялась на полу.

Я подошла ближе. Сердце колотилось где-то в горле, а может, и выше — в районе затылка. В саркофаге что-то лежало. Я знала, что там должна лежать мумия. Мумию Та-Иут мы выставляли только по большим праздникам, потому что она была в плохом состоянии — бинты сыпались, а лицо, если его можно так назвать, внушало ужас даже видавшему виды дяде Коле. Обычно Та-Иут покоилась в специальном климатическом боксе, но на прошлой неделе бокс сломался, и Марьиванна велела временно поставить мумию обратно в саркофаг.

«Так она спокойнее, — сказала Марьиванна. — Нечего ее по стеклянным коробкам мучить».

Я заглянула внутрь.

Это была не Та-Иут.

Это был наш завхоз, Вениамин Семенович.

Я отшатнулась и врезалась спиной в витрину с фаянсовыми ушебти. Фигурки жалобно звякнули, но, к счастью, не разбились. У меня от испуга заложило уши, и в голове пульсировала только одна мысль: «Только не это, только не это».

Вениамин Семенович лежал в саркофаге, сложив руки на груди, как настоящая мумия. Рот у него был приоткрыт, а изо рта торчал… кусок халвы. Не знаю, почему я обратила на это внимание в первую очередь. Наверное, потому, что я не завтракала. А может, потому, что Вениамин Семенович был известным сладкоежкой и всегда носил с собой в кармане халву, которую потом крошил на все музейные стулья. За что мы его, собственно, все и недолюбливали.

Глава 2. Бабушка, крапива и следователь

Если вы думаете, что после обнаружения трупа в саркофаге я немедленно бросилась расследовать убийство, как героиня какого-нибудь детективного сериала, то вы глубоко ошибаетесь. Я бросилась домой, заперлась в ванной и просидела там сорок пять минут, глядя на свое отражение в зеркале и пытаясь понять, как я, Мария Круглова, тихий сотрудник архива, человек, который боится даже мышей (не то чтобы я их боялась, просто они внезапные, а я не люблю внезапности), умудрилась вляпаться в историю с убийством.

Отражение в зеркале смотрело на меня с укором. Мои волосы, выбившиеся из хвоста, торчали во все стороны, придавая мне сходство с одуванчиком, который пережил ураган. Щеки все еще горели, уши тоже, а на свитере красовалось липкое пятно от халвы. Я выглядела как человек, который только что сбежал с места преступления. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Машка! — раздался из коридора голос бабушки. — Ты там утонула, что ли?

— Нет, бабушка!

— Тогда выходи. Я чай поставила. С ромашкой. Успокоиться надо.

Я вышла. Бабушка уже сидела на кухне, разливала чай по чашкам и смотрела на меня с выражением, которое я называла «боевым». Обычно такое выражение появлялось на ее лице, когда она собиралась идти в ЖЭК разбираться с соседями, которые мусорят в подъезде, или когда в телемагазине продавали очередной «чудо-пылесос, которого нет ни у кого в мире». Сейчас «боевое» выражение было усилено в три раза.

— Рассказывай, — сказала бабушка, пододвигая мне кружку. — Все подробно. Без своей обычной «ой, бабушка, не переживай».

Я рассказала. Все, как было: дверь открыта, саркофаг без крышки, Вениамин Семенович с халвой во рту, дядя Коля с бутербродом, Марьиванна с ее оперным голосом, Сережа со светящейся мумией, следователь с фараонским профилем. И про кольцо тоже рассказала — про то, как я испугалась, что оно похоже на пропавшее из музея, и спрятала его в сумку.

Бабушка выслушала молча, только брови у нее все выше поднимались, а потом, когда я закончила, она сказала:

— Кольцо пока не надевай. Спрячь подальше. Ты правильно сделала, что сняла.

— Бабушка, оно правда из музея? — спросила я, хотя уже догадывалась, что ответ будет не простым.

Бабушка отвела глаза. Это был верный признак того, что она либо что-то скрывает, либо припоминает, куда задевала очки, которые обычно лежат у нее на голове.

— Бабушка!

— Не кричи. Я не глухая. Кольцо… ну, оно действительно немного похоже на то, что пропало. Но это не оно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что то, что пропало, — подделка. А твое — настоящее.

Я так и замерла с кружкой у губ.

— Что значит «подделка»? И откуда ты знаешь?

Бабушка вздохнула, отхлебнула чаю и сказала:

— Твой прадед, Василий Иванович Круглов, был археологом. Не тем, который в пыли копается, а тем, который ездил по всему миру и привозил в Россию древности. В тысяча девятьсот четырнадцатом году он был в Египте, в составе экспедиции, которая работала в Долине царей. И он… ну, скажем так, он нашел кое-что, что не внес в опись.

— Украл? — выдохнула я.

— Не украл, а… спас, — бабушка поджала губы. — В те времена артефакты часто оседали в частных коллекциях. И потом, он думал, что началась война, и эти вещи могли пропасть. Он привез несколько предметов. В том числе кольцо. И еще один… предмет.

— Какой?

— Не важно. Главное, что кольцо настоящее. А то, что пропало из музея год назад, — это копия, которую твой прадед сделал, чтобы подменить оригинал. Он боялся, что у него найдут. И подменил. А оригинал спрятал.

— И ты все это время знала? — я чувствовала, как у меня закипает внутри. — И молчала? Я три года работаю в музее, я каждый день хожу мимо витрины, где, по твоим словам, лежит подделка, и ты молчала?!

— А что мне было делать? — бабушка всплеснула руками. — Пойти к директору и сказать: «Здравствуйте, мой папа в четырнадцатом году стащил у вас кольцо, вот оно, забирайте»? Меня бы посадили! И тебя бы посадили! И вообще, я думала, что это когда-нибудь устаканится. Что никто не заметит. А потом, год назад, пропало кольцо из витрины. И я подумала: ну, слава богу, теперь никто не узнает, что там была подделка.

— Но кто-то же украл подделку? Зачем?

— Затем, что он думал, что крадет оригинал, — бабушка посмотрела на меня с непонятным выражением. — Машка, тут дело темное. Очень темное. И теперь, когда нашли Вениамина в саркофаге… — она замолчала и покачала головой.

— Ты думаешь, это связано?

— Я ничего не думаю, — бабушка встала и начала собирать чашки. — Я знаю. Твой прадед перед смертью сказал мне: «Никому не отдавай кольцо. Оно ключ. Если оно попадет не в те руки, быть беде». Я тогда не поняла, что он имел в виду. А теперь, кажется, понимаю.

Я смотрела на бабушку и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Моя бабушка — с ее вечными вениками, сплетнями и рассказами о том, как она в молодости танцевала на танцах под духовой оркестр — вдруг стала похожа на персонажа какого-то древнего мифа. Сухонькая, седая, с горящими глазами, она сидела на кухне и говорила о ключах и бедах, и я вдруг остро осознала, что ничего о ней не знаю.

Глава 3. Тутанхамон в кожаном пальто

Музей издалека выглядел как обычно: старинное здание с колоннами, облупившейся штукатуркой и вечно мокрыми ступенями, на которых кто-то обязательно поскальзывался. Но сегодня у входа стояли полицейские машины с мигалками, и это придавало месту сходство с кадром из плохого детективного сериала, где я, сама того не желая, стала главной подозреваемой.

Бабушка вышла из автобуса первой, держа авоську с крапивой на вытянутой руке, словно это было не крапива, а боевое знамя. Пучок был внушительный — свежий, жгучий, собранный собственноручно у забора дяди Коли.

— Бабушка, — сказала я, вылезая следом. — Ты обещала.

— Я помню, — она оглядела полицейские машины и удовлетворенно хмыкнула. — Много их тут. Видно, испугались. Правильно, есть чего бояться.

— Кого испугались? Тебя?

— Не меня, — бабушка поправила платок. — Мумии. Кто ее знает, где она теперь ходит.

От этих слов мне стало неуютно. Я невольно оглянулась по сторонам, словно Та-Иут могла выскочить из-за угла в любой момент. Вместо мумии из-за угла вышел полицейский в бронежилете и с автоматом. Увидев нас, он нахмурился.

— Проход закрыт, — сказал он таким тоном, будто мы собирались не в музей, а на режимный объект.

— Меня следователь вызвал, — я выступила вперед, стараясь говорить уверенно. — Капитан Соколов. Я Круглова.

Полицейский заглянул в планшет, кивнул, но когда бабушка попыталась пройти следом, руку протянул:

— А вы?

— А я ее бабушка, — бабушка посмотрела на него так, будто он только что признался в убийстве. — Вы что, родственников не пускаете? Может, ей плохо станет? У нее сердце слабое! А тут стресс, трупы, мумии ходят!

— Бабушка, у меня сердце здоровое, — прошипела я.

— Молчи, — отрезала бабушка и снова повернулась к полицейскому. — Так что, я одна за нее отвечаю. Если ей станет плохо, вы понесете ответственность. И не говорите потом, что не предупреждали.

Полицейский растерянно моргнул. Он, видимо, готовился к отражению нападения террористов, но к нападению разъяренных пенсионерок его не готовили.

— Пустите, — бабушка сделала шаг вперед. — Я свои документы покажу. И крапиву. Видите, крапива? Для компрессов. Если у внучки давление подскочит.

Она так убедительно потрясла авоськой, что полицейский невольно отступил. Я быстро проскользнула внутрь, бабушка — за мной.

— Бабушка, — сказала я, когда мы оказались в вестибюле. — Ты гений.

— Я знаю, — скромно ответила бабушка. — Но этот следователь мне все равно не нравится. Подозревает тебя, а сам, наверное, в кармане папирус прячет.

— Откуда ты знаешь, что он что-то прячет?

— А ты посмотри на него, — бабушка кивнула в сторону лестницы, где показался Соколов. — У таких лиц всегда что-то прячут. Это я тебе как женщина с опытом говорю. И вообще, он на фараона похож. С такими скулами в Египте только царей хоронили.

Соколов спускался по лестнице медленно, словно позируя для фотосессии. И тут я впервые разглядела его по-настоящему, а не мельком, среди паники и халвы.

Черный кожаный пиджак сидел на нем так, будто его шили на заказ. Под пиджаком — простая белая рубашка, расстегнутая на верхнюю пуговицу, без галстука. Темные волосы, чуть длиннее, чем положено следователю, падали на лоб. И лицо — то самое лицо, которое я про себя окрестила «фараонским профилем». Высокий лоб, прямые брови, нос с легкой горбинкой, четкая линия скул и подбородок, который, казалось, высекали из камня лучшие мастера Древнего Египта.

«Тутанхамон в кожаном пальто», — пронеслось у меня в голове. А вслух я сказала:

— Здравствуйте.

Вблизи он выглядел еще внушительнее. Широкие плечи, уверенная осанка, взгляд, который, казалось, видел вас насквозь. Я невольно поправила волосы, которые после беготни по городу торчали во все стороны, и пожалела, что не надела другой свитер.

— Круглова, — он остановился напротив, и только тут заметил бабушку. — А это?

— Моя бабушка, — сказала я. — Она меня сопровождает. У меня слабое сердце.

— Я думал, у вас здоровое сердце, — приподнял бровь Соколов.

— Оно у нее здоровое, — вмешалась бабушка. — А я слабая. У меня давление. Если я за внучку переживаю, у меня давление подскакивает. А если давление подскакивает, я могу что-нибудь не то сказать. Или сделать.

Она выразительно похлопала по авоське. Соколов посмотрел на авоську, потом на бабушку, потом на меня.

— Это крапива, — пояснила я, чувствуя, как уши начинают наливаться краской. — Для компрессов.

— Ясно, — Соколов, кажется, решил не уточнять. — Пройдемте в египетский зал.

Он развернулся и пошел вверх по лестнице. Бабушка двинулась следом, и я заметила, как она, пользуясь тем, что следователь идет впереди, вытащила из авоськи самый большой пучок крапивы и переложила его в карман пальто. Я сделала вид, что ничего не вижу.

Египетский зал преобразился. Теперь здесь было светло — включили все лампы, которые обычно горели вполнакала для создания «таинственной атмосферы». В этом резком свете саркофаги выглядели не таинственными, а просто старыми и облупившимися. Специалисты в белых костюмах что-то снимали на камеры, пинцетами подбирали что-то с пола. В углу стоял открытый климатический бокс, в котором раньше лежала мумия Та-Иут. Бокс был пуст.