Твоё любимое чудовище

Пролог

Она зажмуривается и прижимает ладони к лицу. Я вижу, как дрожат её пальцы, как плечи ходят ходуном.

Я знаю, как выглядит паническая атака – видел чужие, наблюдал, запоминал. Она на грани. Ещё немного – и перестанет соображать, начнёт задыхаться по-настоящему, и тогда либо я открываю дверь, либо она теряет сознание. Ни то, ни другое меня не устраивает. Мне не нужна сломанная девочка на полу. Мне нужна та, которая огрызается.

– Я помогу тебе справиться со страхом, – говорю тихо, успокаивающим голосом. – Хочешь?

Она отрывает ладони от лица и смотрит на меня с лютой ненавистью.

– Хочу... – хрипло выдыхает. – Я хочу, чтобы ты открыл чёртову дверь. Просто открой её. Или дай мне чёртовы ножницы, и я отрежу косу.

Цокаю языком.

– Нет, это не борьба. Это капитуляция. Ты меня разочаровываешь.

– Ой, прости, я не хотела, – цедит она.

Её бросает из страха в ненависть, из ненависти – в глупое смирение.

– Переключись на ненависть, – даю ей совет. – Ненавидь меня. Сильно. Чертовски сильно. Пусть эта ненависть тебя поглотит. Всю без остатка.

– Да куда уж больше-то? Куда больше?! – выкрикивает, толкая меня в грудь.

Но это было слабо. Неинтересно.

Вжимаюсь в неё, обхватываю ладонями лицо. Коленом упираюсь между ног. Наши лица в жалком сантиметре друг от друга.

– Нет... нет, – её губы дрожат.

Снова страх, а мне нужна другая эмоция.

– Шшш... – успокаивающе глажу её лицо большими пальцами. Потом провожу по нижней губе. – Я знаю, ты меня ненавидишь.

Её рот открывается на очередном рваном вдохе, и я надавливаю на пухлую губу, оттягивая её вниз.

– Мне нравится, как ты ненавидишь. Как твои глаза горят. Как ты кусаешь губы, чтобы не застонать... Прошу, ненавидь меня громче...

Едва касаюсь её губ своими. Мой палец всё ещё между ними, открывает ей рот. Ульяна резко дёргается, в глазах вспыхивает пламя. Она с силой толкает меня и тут же делает шаг вперёд.

Теперь её ненависть реальна. И она сильнее любого страха. Пока Ульяна меня ненавидит – она дышит, она здесь, она не падает.

Я это знал. Знал, что сработает. Но...

– Ты – чудовище! – говорит она с яростью. – Самое настоящее чудовище. И я тебя не боюсь, понял?

Усмехаюсь.

Мы застываем надолго, глаза в глаза. Жру её эмоции. Которые желал и не желал.

– Ты выйдешь отсюда, – говорю наконец.

Она яростно раздувает ноздри, ожидая подвоха. Он есть, конечно...

– Когда поцелуешь меня. Сама.

Глава 1. Псих.

Пригород Ривьера-сити, вблизи академии Листермана.

Уля

Такси останавливается у кованых ворот, и я какое-то время просто сижу, разглядывая то, что теперь должно стать моим домом.

Особняк. Настоящий особняк с колоннами, огромными окнами и подъездной дорогой, вдоль которой выстроились фонари.

Мама говорила – тётя Нинель хорошо устроилась. Но она не уточняла, что это «хорошо» выглядит как декорация к фильму о жизни людей, которые никогда не проверяют цены в магазине. Да и в магазин такие люди не ходят, чего уж там.

– Приехали, – таксист смотрит на меня в зеркало заднего вида, и в его взгляде читается плохо скрытое нетерпение.

Ему явно хочется поскорее вернуться обратно в нормальный мир, где дома не похожи на музеи.

Расплачиваюсь, вытаскиваю чемодан из багажника, забрасываю на плечо рюкзак – старый, потёртый, с дурацким брелоком в виде кота. Единственная вещь, которую я не готова оставить в прошлой жизни.

Ворота открываются сами, похоже, кто-то видит меня через камеру. Конечно, и камеры, и охрана – всё как положено у людей с такими домами.

Тётя Нинель ждёт на крыльце. Я не видела её лет семь, может, и больше. Она изменилась: дорогое платье, укладка, осанка. Но глаза те же – мамины. Только взгляд холоднее. Намного холоднее.

– Здравствуй, Ульяна.

Она не обнимает меня, просто кивает и отступает в сторону, пропуская в дом.

– Как добралась?

– Здравствуйте. Нормально, – отвечаю я, хотя дорога была ужасной.

Пять часов в душном автобусе до города, потом такси до пригорода Ривьера-сити. Мама не поехала провожать – у неё нашлись дела поважнее. У неё всегда находятся дела поважнее, когда речь идёт обо мне. Но тётке это знать необязательно.

Внутри особняк кажется ещё больше, чем снаружи. Высокие потолки, мраморный пол, широкая лестница, ведущая куда-то в недосягаемую высь. Пахнет цветами – свежие букеты стоят в огромных вазах – и чем-то ещё. Деньгами, наверное. Видимо, именно так пахнут деньги, когда их очень много.

– Ужин через полчаса, – тётя идёт по холлу, цокая каблуками по мрамору. – Познакомишься с моим мужем.

Я тащусь следом, волоча чемодан по безупречному полу. Колёсики грохочут неприлично громко, и мне хочется провалиться сквозь землю.

– Филипп, – тётя на секунду притормаживает на лестнице, словно подбирая слова, – скорее всего, тоже спустится.

Филипп – её пасынок. Мама о нём немного рассказывала – сын тётиного мужа от первого брака, мой ровесник, учится в элитной академии. Туда же запихнули и меня, потому что тётя «договорилась». Потому что мама решила, что так будет лучше.

Потому что мама решила избавиться от меня, а тётя оказалась единственной, кто согласился взять на себя эту ношу.

Подружка Светка поступила в Москве. Вера – в Питере. А меня сослали в эту глушь – в «Лист». Точнее, в академию Листермана.

Тётя распахивает передо мной одну из многочисленных дверей второго этажа.

– Обустраивайся, Уля.

Заглядываю в комнату и невольно вздрагиваю. Она больше моей старой раза в три. Кровать вообще можно использовать как посадочную площадку для вертолёта. А в шкафу наверняка поместится вся моя жизнь и ещё останется место.

Вкатываю чемодан. Тётя Нинель не заходит.

– Поболтаем чуть позже, – говорит она и уходит.

Подхожу к окну, попутно сбрасывая рюкзак на кровать. За окном вид, конечно, роскошный. Даже в свете сумерек. Или особенно в свете сумерек. Деревья, кустарники, фонарики, какие-то строения. Беседки? Оранжереи? Или как это называется?

Чемодан пока ставлю в угол. Сажусь на кровать, вытаскиваю телефон из рюкзака. Ни одного сообщения, ни одного звонка. Мама так и не написала ничего. Ни «Доехала?», ни «Как ты?» Ничего.

Впрочем, чего я и ожидала.

Перекидываю косу через плечо и рассеянно перебираю кончики волос. Дурацкая привычка – когда нервничаю, всегда так делаю. Коса длинная, почти до задницы, тёмно-русая. Мама вечно ворчала: отрежь, с ума сошла, столько возни. Но я не отрезала. Привыкла к ощущению этой тяжести. Подстричься – всё равно что голой остаться.

На ужин спускаюсь в том же, в чём приехала – джинсы, футболка, кеды. Уж не знаю, есть ли у них какой-то дресс-код для приёма пищи... Короче, сейчас это выясним.

Столовая размером с нашу с мамой квартиру. Длинный стол накрыт на четверых: хрусталь, фарфор, свечи. Но нас здесь только трое – тётя, мужчина, который уже сидит во главе стола, и я.

– Ульяна, это мой муж Всеволод Родионович Сабуров.

Тётя делает жест в сторону мужчины, и тот поднимается, чтобы пожать мне руку. Высокий, подтянутый, с сединой на висках. Лицо из тех, что называют «представительными» – правильные черты, уверенный взгляд. Мужчина улыбается мне, но улыбка эта не доходит до глаз. Они смотрят оценивающе, будто он решает, стою ли я потраченного времени.

– Рад наконец познакомиться, – его рукопожатие крепкое, деловое. – Нина много рассказывала о тебе.

ВИЗУАЛИЗАЦИЯ)

Филипп Сабуров

Уля

Глава 2. Декорация.

Фил

У входа Артём ржёт над чем-то в телефоне Романа, Эля висит на его локте.

Они – не друзья. Обстановка. Привычная.

– О, Сабуров почтил присутствием, – Артём поднимает глаза и пристально смотрит на меня.

Так смотрят на дикого зверя, пытаясь понять, сыт он или нет. Но я стабилен сегодня. Сегодня – да.

– Чё за тёлка в тачке? – Артём переводит взгляд на Mercedes.

Тоже оборачиваюсь на мгновение.

– Племянница Нинель. Так... декорация.

– Симпатичная? – Эля прищуривается, глядя в сторону машины, и фыркает. – Ничего такая декорация.

Рома тоже смотрит. На губах расплывается улыбка, и он бормочет что-то типа «какой ценный экземпляр». А Артём выдаёт:

– Так вы типа родственники?

Морщусь. Как он, блять, такие выводы сделал?

Эля припечатывает ему ладонью по грудной клетке.

– Ну какие родственники, малыш? – воркует сладко. – Ты не помнишь, кто такая Нинель? Ещё вчера пол мыла, а теперь... В общем, ещё одну обслугу сюда притащила. Соболезную, Фил.

Эля переводит на меня взгляд, прикусывает сочную губку – и пару секунд между нами искрит. Искрит по её инициативе, и уже давно. Тёмыч, конечно, не в курсе.

Дверь машины хлопает, и я оборачиваюсь. Она выходит – рюкзак на плече, коса до задницы. Идёт ко входу, не глядя по сторонам. Притормаживает, глазея на бюст Листермана.

Нос у него натёрт так, что поменял цвет. Дебильная традиция. Одна из многих.

– Это что за чудо? – Артём хмыкает. – Эй, потерялась? Приют для бездомных в другой стороне!

Она поворачивается и смотрит на Артёма так, будто он заговорил на незнакомом языке. И выдаёт ровным голосом:

– Странно, что ты ещё здесь. Там же тебя заждались.

Идёт дальше. Спокойно. Не ускоряясь.

Артём багровеет. Рома хмыкает.

– Кусачая.

– Сука, – Артём сплёвывает. – Я запомнил.

Эля щурится, провожая её взглядом. К ней подруливают Лера с Тиной – эти двое всегда рядом, как приклеенные. Эля отходит к ним, шепчет что-то. Обе смотрят вслед удаляющейся косе. Кивают, лыбятся.

Звонок прорезает пространство. Пока первый.

– Бля, Штейн... – Артём морщится. – Опять будет пиздеть про Листермана. Третий год подряд.

– Пошли, – Рома убирает телефон. – Хоть поспишь.

Аудитория набивается быстро. Первокурсники жмутся к первым рядам – тянут шеи, пялясь на кафедру. Мы садимся наверху. В последний ряд, в самый угол.

Штейн уже здесь – раскладывает бумажки, протирает очки полой пиджака. Твидовый, как всегда. У него их штук пять одинаковых. Или один, который он никогда не снимает.

Она входит почти последней. Оглядывается в поисках места. Садится в середине, вешает рюкзак на спинку. А на рюкзаке болтается кот.

Эля оборачивается к Тине и Лере. Те встают и пересаживаются на ряд прямо за ней.

– Итак, – Штейн водружает очки на нос, обводит аудиторию взглядом. – Первый курс, поднимите руки.

Лес рук внизу.

– Хорошо. Вы услышите эту историю впервые. Остальные – вспомнят. Кто-то, возможно, даже проснётся.

Косится на Артёма. Тот даже не дёргается – уже устроился поудобнее, глаза закрыты.

– Тысяча восемьсот тридцатый год. На свет появляется Александр Эрнстович Листерман.

Штейн выходит из-за кафедры. Ему не нужны записи – он это рассказывал сотню раз и расскажет ещё сотню.

– Русский немец. Физиолог. Одержимый одной идеей – понять, как работает человеческий мозг. Узнать не о том, что мы думаем, а как. Разобраться с механикой мысли.

Он смотрит на первый ряд.

– Кто-нибудь знает, где находилась его лаборатория?

Первокурсники переглядываются.

– Третий курс? – Штейн поднимает глаза на нас. – Сабуров. Не спите? Где?

– Здесь. На территории.

– Конкретнее.

– Старый флигель.

– Именно, – Штейн кивает. – Тот самый, мимо которого вы ходите каждый день. Закрытый, с заколоченными окнами. Кто знает, почему он закрыт?

Артём рядом бормочет, не открывая глаз:

– Потому что там бродит призрак безумного профессора.

Раздаются смешки.

– Господин Ларин почти прав, – одобрительно кивает Штейн. – Почти. Александр Листерман погиб в том флигеле. В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Тело нашёл его сын Эрнст, четырнадцатилетний мальчик. Обстоятельства смерти так и не были установлены.

Первокурсники притихли. Даже Артём приоткрыл один глаз.

– Что он там делал? – голос девчонки с первого ряда.

Глава 3. Лента

Уля

Я ни за что не покажу своих слёз этому прогнившему обществу.

Стою, прикусив губу, провожаю взглядом этого мерзкого типа.

Филипп... Его имя расплывается ядом на языке и оседает в горле.

Филипп Сабуров, чёрт его дери, и его «чудесные» друзья.

Прячу своего облезлого кота в рюкзак. В аудитории почти пусто. Только одна девушка возится с тетрадями, поглядывая на меня. Тёмное каре, карие глаза. Смотрит прямо, без стеснения.

– Надо же, – говорит она, – они и правда существуют!

– Кто? – не понимаю я.

– Элита, – она забавно дёргает бровями. – Во всех фильмах про колледж они есть. Думала – выдумки, сценарный образ. А они существуют. И такие же противные, как в кино.

Невольно фыркаю.

– Женя Озёрная, – она подходит ко мне.

– Уля. Ульяна Ахматова.

– Не Сабурова, понятно, – Женя хмыкает. – А с утра все шептались про родственницу этой реинкарнации Листермана.

Нервно хихикнув, таращусь на неё. Ничего не поняла.

– Эмм... Что?

– Да это байка местная. Филипп Сабуров – реинкарнация Листермана. Ну, основателя. Потому что такой же чокнутый. Говорят, у него диагноз. Настоящий. И что он опасный. В общем, держись от него подальше.

– А ты веришь? – спрашиваю осторожно.

Выйдя из аудитории, идём по коридору. Женя пожимает плечами.

– Я верю своим ощущениям. У меня от этого парня мороз по коже.

Мне возразить нечего. У меня тоже мороз... А ещё злость и полнейшее непонимание. И вопрос «за что?» Ну неужели лишь потому, что я бедная, а он – мажор с влиятельным отцом?

– Ладно, – Женя хлопает меня по плечу. – Ты на каком факультете?

– Бизнес.

– О, красненькие. А я жёлтая – медиа. Погоди секунду, никуда не уходи.

Женя сворачивает к двери с табличкой «Приёмная ректора» и исчезает внутри. Через минуту выходит, держа в руках две ленточки – жёлтую и красную.

– На, – суёт мне красную. – Первокурсникам положено.

– Что это?

– Традиция. После следующей пары покажу, куда вешать.

– Вешать? – кручу ленту в пальцах.

– Увидишь, – она подмигивает и машет рукой. – Всё, беги на свой бизнес. Встретимся перед столовкой.

Волин оказывается именно таким, каким я его себе представляла по голосу из коридора – полный, лысеющий, лицо красное, будто он только что из бани вышел и сразу за кафедру. Он обводит аудиторию взглядом. На первом ряду задерживается – и улыбается. Студентам на последнем кивает, как старым знакомым. На мне его взгляд не останавливается, скользнув мимо, будто я часть мебели.

– Петровский, – Волин расплывается в улыбке, – рад, что вы с нами. Как отец?

– Отлично, Геннадий Маркович, – отвечает парень с последнего ряда. – Передаёт привет.

– Взаимно, взаимно.

Весь урок – то же самое. Волин шутит с «нужными» студентами, называя их родителей по именам, спрашивая про дела. Меня не замечает. Как будто за моей партой пусто.

Следующая пара – маркетинг. Крамер – ухоженная блондинка в платье, которое обтягивает всё, что можно обтянуть. Маникюр блестит, улыбка – широкая, профессиональная.

– О, Эвелина! – она расцветает при виде пепельной блондинки на первом ряду. – Рада видеть. Как мама?

Эвелина, значит... Я её видеть совсем не рада. Вглядываюсь в пепельную гриву, сидя от неё через ряд. Сейчас бы взять ножницы да отрезать её великолепные волосы. А лучше бы ощипать как курицу!

– Спасибо, Ольга Денисовна, – голос у неё медовый. – Всё отлично.

Рядом с ней – две подружки. Одна – с короткой стрижкой, русые волосы с выбеленными прядями, строгая и собранная. Вторая – кудрявая, рыжая, вертится на стуле, хихикает.

Крамер весь урок обращается к первым рядам. К «перспективным». Задаёт вопросы, хвалит ответы, запоминает имена.

Моё имя она не запомнит. Я для неё – пустое место. Как и для Волина.

Очень хочется сказать «спасибо» тёте за выбор факультета. Ну какой мне бизнес? Какие финансы? Я мечтала архитектором стать, вообще-то. Но кого волнуют мои желания, да?

После очередной пары меня перехватывает Женя в коридоре.

– Выжила? – спрашивает она, оглядывая меня.

– Типа того, – отвечаю, поправляя лямку рюкзака.

– Пошли, поедим, расскажу тебе про местный зоопарк, – тянет меня за руку.

Мы почему-то бежим через двор. Столовая оказывается почти рестораном – высокие потолки, деревянные столы, на раздаче – повара в белом. Женя берёт поднос, берёт пасту и сок, я хватаю какой-то салат наугад и курицу.

– Садимся у окна, – командует Женя. – Оттуда лучший обзор.

Глава 4. Невольный свидетель.

Уля

К счастью, я не боюсь высоты. Ну подумаешь, дерево. Самый огромный мой страх – замкнутые пространства. Он вообще не поддаётся контролю. Я даже на лифте никогда не езжу. И, скорее всего, умру в какой-нибудь маленькой подсобке...

– Ты как? – спрашивает Женя.

Смотрю вниз. Преодолела я всего метр. Но дальше веток больше, легче будет зацепиться.

– Всё хорошо.

– Ты сумасшедшая! – смеётся она. – А с виду и не скажешь, что такая отбитая.

Посмеиваясь, ползу дальше.

– Я не отбитая. Просто хочу повесить ленту повыше, – бормочу, сосредоточенно карабкаясь вверх.

Белой юбке, скорее всего, конец. И она помрёт не от жирного пятна, как я предсказывала.

– На лекции Штейна говорили про какое-то посвящение, – говорю я, вспомнив первую пару.

Подтягиваюсь к толстой ветке, сажусь на неё.

– Да, – отзывается Женя. – Ночь посвящения. Первокурсники должны провести ночь в старом флигеле.

– Флигель – это что?

– Отдельное здание на территории. Маленькое такое, в глубине парка. Раньше там была лаборатория Листермана. Ну того самого, основателя. Сейчас оно заброшено, но его не сносят – типа историческая ценность.

Поднимаюсь на ветку выше. Кора царапает ладони.

– И что там делать всю ночь?

– Сидеть и бояться, – хмыкает Женя. – Старшаки приходят пугать. Стучат в окна, воют, скребутся. Говорят, один парень в прошлом году так перепугался, что выпрыгнул в окно. Первый этаж, не убился, но ногу сломал.

– Весело.

– Ага. Традиция.

– А если мне станет скучно, и я захочу уйти?

– Скучно или страшно? – уточняет Женя.

Опускаю взгляд. Она в трёх метрах подо мной. Сквозь густую листву уже плохо её видно.

– Да какая разница, скучно или страшно. Что будет, если я уйду? Или совсем не приду?

– Не знаю, – признаётся она после короткого молчания. – Но явно ничего хорошего не будет. Долбаная элита всё равно проведёт посвящение. Во флигеле или где-то ещё.

– То есть мы идём?

– Обязательно.

Что ж... С Женей можно и пойти.

Лезу ещё выше. Здесь лент гораздо меньше – видимо, мало кто забирается так далеко. Нахожу крепкую ветку, перекидываю через неё ногу, усаживаюсь. Отсюда видно почти всю территорию. Главный корпус, столовая, парковка с дорогими машинами. Несколько студентов идут по дорожкам – отсюда они как муравьи.

На моей ветке всего одна лента. Синяя, слегка выцветшая, потрёпанная ветром, но узел крепкий. Кто-то всё же залез сюда, на самый верх.

– Жень, а синяя лента – это какой факультет?

– Инженерия... Твой Сабуров там.

Скривившись, шиплю в ответ:

– Он не мой. К счастью, он мне не родственник.

Женя хохочет.

– Слезай уже, а?

Достаю свою ленту, начинаю привязывать рядом с синей.

– Я почти всё.

Затягиваю узел. Дёргаю – держится. Вновь оглядываю территорию академии. Вид отсюда, конечно, сказочный...

Внезапно цепляюсь взглядом за движение внизу, метрах в пятидесяти от дерева. Двое идут по дорожке к низкой постройке. Возможно, это хозяйственный корпус или что-то типа. У одного из них – пепельные волосы. Эля. Её ни с кем не спутаешь. Рядом – светлые, почти белые на солнце. Филипп.

Они сворачивают за угол, скрывшись ото всех, кто мог бы их увидеть со стороны корпусов. Но не от меня. Я вижу их прекрасно. Останавливаются у кирпичной стены. Эля поворачивается лицом к Филу и... кажется, начинает расстёгивать рубашку. А тот не дотрагивается до девушки. Стоит, словно статуя, опустив руки вниз.

То, что происходит, вообще не моё дело. Но я продолжаю пялиться, не в состоянии отвернуться.

Эля полностью расстёгивает рубашку, обнажив бельё, и игриво покачивает бёдрами в соблазняющем танце. Внезапно Фил одним движением разворачивает её лицом к стене и... задирает юбку.

Господи...

Эля упирается ладонями в кирпичи. Фил – сзади, спиной ко мне.

Никакой нежности там нет. Никакой любви. Они делают это быстро, грубо, по-животному.

Я шокированно смотрю. Не могу пошевелиться. Не могу отвести взгляд.

Она же... девушка того качка. Ларина, кажется. Женя сказала, что они вместе.

Фил двигается – резко, рвано. Эля выгибает спину, запрокидывает голову. Мне кажется, я даже слышу её стоны.

– Уля, ну ты чего там? – в голосе Жени беспокойство.

А я даже ответить ей не могу. Язык онемел. Сглатываю. Потом ещё раз. Мямлю в ответ:

– Юбкой зацепилась. Сейчас...

– Я же говорю – отчаянная, – вновь хихикает Женя.

Глава 5. Коса

Фил

Любишь подсматривать?

Отлично, я тоже...

Шагаю по территории кампуса. Секс не расслабил, наоборот — внутри всё нервно дёргается, просит ещё чего-то. Чего? Чёрт, если бы я знал...

Ларин идёт к баскетбольной площадке, крутит мяч на пальце. Замечает меня, скалится, пасует.

Ловлю. Швыряю обратно — со всей дури.

Мяч бьёт его в грудь. Артём охает, отшатывается, мяч отскакивает и катится по асфальту.

— Ты чё, опять драконом стал? — ржёт он, потирая грудь. — Элю не видел?

Мотаю головой и захожу в корпус.

Я её не видел, придурок. Я её трахал.

А та мартышка на дереве видела нас.

Будет об этом трепаться?

Да? Нет?

Будет интересно...

Последняя пара — сопромат. Препод бубнит что-то про балки и нагрузки, чертит на доске кривые схемы. Мел крошится под его пальцами, сыплется на пол белой пылью.

Сижу на задней парте, царапаю ручкой тетрадь. Линии, углы, спирали. Бумага рвётся под нажимом.

За окном — кусок серого неба, верхушки деревьев. Где-то там дерево с лентами.

Та мартышка бесстрашно забралась довольно высоко. Наблюдала с интересом.

Ручка протыкает бумагу насквозь, закрываю тетрадь.

После пары иду к парковке. Игорь торчит у машины. Вышколенный пёс на зарплате у отца.

Новая «декорация» рядом. Вцепилась в лямки своего драного рюкзака, пялится куда-то в сторону. Делает вид, что меня не существует.

Открываю заднюю дверь и сажусь. Она медлит...

Потом всё-таки садится в машину и забивается в противоположный угол. Сжав колени, прижимает рюкзак к груди, как щит.

Игорь заводит мотор. Машина плавно трогается, выезжает за ворота академии.

Жду минуту, пока мелькающие за окном деревья сменяются заборами частных домов. Потом тянусь к кнопке на подлокотнике.

Перегородка ползёт вверх. Тонированное стекло отрезает нас от водителя — медленно и неотвратимо.

Мартышка дёргается. Вижу боковым зрением, как её плечи взлетают к ушам, как пальцы впиваются в рюкзак.

— Понравилось смотреть? — спрашиваю, не поворачивая головы.

Слышу, как громко сглатывает.

— О, ты вдруг со мной говоришь? — голос у неё сиплый, надтреснутый, но она старательно пихает в него сарказм. Выходит паршиво. — Я вот не настроена уже с тобой болтать.

Поворачиваюсь к ней. Она всё ещё пялится в окно, вцепившись в рюкзак, но я вижу её профиль — напряжённая челюсть, закушенная губа, красные пятна на скулах.

— Так понравилось? — повторяю свой вопрос.

— Конечно нет, — она наконец поворачивается ко мне. Глаза злые, но под злостью — страх. Плохо спрятанный. — Я была в шоке.

— Почему в шоке?

Она смотрит на меня так, будто я спросил что-то невероятно тупое.

— Потому что она девушка твоего друга, — говорит медленно, чеканя слова. Будто объясняет ребёнку. — Разве нет? Они же вместе, да?

Пожимаю плечами.

— И?

Она моргает. Открывает рот, чтобы ответить, но тут же его захлопывает. В итоге просто таращится на меня, пытаясь понять — издеваюсь я или правда не догоняю.

Не издеваюсь. Просто мне плевать.

— Тебе правда... всё равно? — спрашивает она растерянно.

Вместо ответа подаюсь ближе, забираю рюкзак с её колен, швыряю в ноги. Она почему-то не сопротивляется, словно в шоке.

Кладу ладонь ей на колено. Без предупреждения, без перехода.

Она охает. Коротко, сдавленно, будто ей врезали под дых.

Её колени сжимаются, стискивают мою руку, пытаются вытолкнуть. Веду пальцами выше, к краю юбки.

— Убери, — выдавливает она сквозь зубы.

Не убираю. Пальцы скользят под ткань, касаются тёплой кожи бедра.

Она хватает меня за запястье обеими руками. Дёргает, тянет, пытается оторвать мою ладонь от своей ноги. Ногти впиваются в кожу острыми уколами.

— Я сказала, убери! — её голос срывается на тихий писк.

Рукой упирается мне в грудь и толкает. Сильно, отчаянно. Её ладонь горячая даже сквозь ткань рубашки.

Перехватываю её запястье. Сжимаю пальцы — не больно, но крепко — и отвожу её руку в сторону.

— Нет, — говорю спокойно. — Ты меня трогать не будешь.

Она замирает. Перестаёт вырываться, перестаёт даже дышать. Просто смотрит на меня — глаза огромные, тёмные, зрачки расширены так, что почти не видно радужки.

Моя ладонь всё ещё на её бедре. Вторая — на запястье, и я чувствую, как бешено колотится её пульс.

Она не кричит. Не зовёт водителя. Не пытается открыть дверь и выпрыгнуть прямо на ходу.

Это... заводит.

Хочется прямо сейчас прощупать границы дозволенного.

Азартно облизываю губы.

Можно продолжить... Пойти дальше, точнее выше. Раздвинуть ей ноги, посмотреть, как она будет извиваться. Будет ли плакать? Умолять? Или так и будет молча таращиться этими огромными испуганными глазами?

Отпускаю её запястье. Убираю руку с бедра.

Она отшатывается в свой угол так резко, что бьётся затылком о стекло. Обхватывает себя руками, сжимается в комок. Дышит громко, рвано, со всхлипами.

За окном мелькают фонари подъездной дороги. Почти приехали.

— Зачем? — спрашивает она наконец. Голос дрожит, срывается. — Зачем ты это делаешь?

— Потому что могу.

Ворота особняка проплывают мимо. Гравий хрустит под колёсами.

— Мне плевать на твои секреты, — она говорит быстро, сбивчиво, глотая слова. — Про Эвелину... про вас обоих. Я никому не скажу. Просто оставь меня в покое.

Машина останавливается у крыльца. Открываю дверь и выхожу.

Не оглядываюсь.

Оставить в покое?

Это... вряд ли.

Дома сразу поднимаюсь наверх.

Мимо столовой, оттуда сейчас доносятся голоса и звон посуды.

Мимо гостевых комнат в одном крыле, мимо спальни отца и Нинель в другом. И мимо её комнаты.

Третий этаж — мой.

Здесь пусто. Большой холл с кожаными диванами, которые никто никогда не использовал. Бильярдный стол под слоем пыли — отец поставил его, когда я был мелким, думал, будем играть вместе. Не сыграли ни разу.