Твой главный запрет

Пролог. Запах греха

Он высокомерный мажор, чужой в мире своей матери. Я — дерзкая дочь олигарха… или просто пытаюсь казаться такой, чтобы не показывать слабость. Я боюсь его: он единственный, кто видит меня насквозь. Но я не могу отвести взгляд. Особенно теперь, когда наши родители поженились.

Я хочу исчезнуть.

Стереть себя ластиком из реальности, как неудачный набросок.

В холле нашего элитного ЖК, как всегда, пахнет чистотой и деньгами. Мёртвый запах. Я натягиваю капюшон огромной толстовки на самый нос, пряча лицо. Только бы не встретить соседей. Только бы не увидеть знакомых отца.

Для них я — ошибка. Пятно на репутации Виктора Сергеевича. Дикая, сорвиголова — так меня называют, когда не знают, как иначе объяснить, что я не вписываюсь. Чудо в перьях, которое позорит фамилию стоптанными кедами и рюкзаком, набитым мятными конфетами, наушниками и таблетками от головы, а не тем, что положено.

Снаружи я смеюсь, шагаю прямо, взгляд дерзкий. Внутри — я вся из тонкого стекла, а в ушах звенит пустота.

Я ныряю в нутро лифта и вдавливаю кнопку пентхауса. Двери начинают смыкаться. Я почти выдыхаю. Почти верю, что спасена.

Но в последнюю секунду в щель просовывается мужская рука.
На запястье блестят часы. На коже — вязь татуировок, уходящих под рукав кожаной куртки.

Двери разъезжаются.
В кабину шагает хаос.

Сначала меня накрывает запах. Табак, осенний дождь, дорогой одеколон и… что-то ещё. Что-то сладкое, душное, женское.

Он входит не один.

На его локте висит кукла. Глянцевая, с ногами от ушей и губами, накачанными до состояния спелой вишни. Она хихикает, что-то шепчет ему на ухо и смотрит на него так, словно он — бог, сошедший на землю.

Я вжимаюсь в угол, стараясь слиться с металлической обшивкой. Превратиться в тень. Они меня даже не замечают. Для таких, как он, я — пустое место. Текстура. Мебель.

Он нажимает кнопку двадцать четвёртого этажа. Лифт трогается, унося нас вверх.

— Ты сумасшедший, — мурлычет девица, обвивая руками его шею.

— Тебе же нравится, — его голос низкий, с хрипотцой.

От этого звука по позвоночнику пробегает разряд.

Он прижимает её к поручню.

Я резко отворачиваюсь, но уже поздно. В тесном пространстве воздух наэлектризовывается. Становится жарко. Я слышу их дыхание, шорох одежды, звук поцелуя.

Мне становится стыдно. Стыд заливает щёки.

Я чувствую себя вуайеристкой, подглядывающей в замочную скважину. Я должна смотреть в пол. Смотреть на свои кеды. Куда угодно.

Но напротив — зеркальная стена.

И она отражает нас троих. Меня — в огромной толстовке, с напряжёнными плечами, закатившую глаза к потолку в показном раздражении. Но взгляд выдаёт смятение. И парня — широкую спину, пальцы, сминающие шёлк на её талии, губы у самой её шеи. Мне кажется, сейчас он её проглотит.

Это красиво. И это отвратительно.

Я ненавижу его. За наглость. За свободу. За то, что он может брать от жизни всё, пока я боюсь даже дышать.

И вдруг, словно почувствовав мой взгляд, он открывает глаза.

Не отрываясь от куклы. Просто поднимает веки. В зеркале наши взгляды встречаются.

Я дёргаюсь, как от удара током. Хочется провалиться сквозь пол, испариться, умереть прямо здесь. Он поймал меня. Видит, как я пялюсь.

И он смотрит.

В его тёмных глазах — спокойствие хищника на своей территории.

Уголок губ дрожит в усмешке.

Парень подмигивает.

Один раз. Не прерывая поцелуев.

«Нравится шоу, малышка?»

Меня бросает в жар. Сердце проваливается вниз, потом взлетает к горлу. Я задыхаюсь в прямом смысле.

Двери открываются на двадцать четвёртом. Он отстраняется от девицы так же легко, как и прижимал её. Шагает в холл, увлекая её за собой. Не оборачивается.

Двери закрываются, отрезая их от меня. Я остаюсь одна. Но в кабине всё ещё пахнет ими. Дождём, табаком и жаром их тел.

Я касаюсь щеки ледяными пальцами. Ноги дрожат.

Я не знаю, кто он. Не знаю его имени.

Но я точно знаю одно: он — самая опасная личность в этом доме.

И я ненавижу его.

Боже, как же я его ненавижу.

Глава 1

Ярик. Чужой среди своих

Дождь здесь пахнет иначе — гранитом, ландшафтным дизайном и тоской. Не так, как в коттеджном посёлке, где я раньше жил.

Я сижу на капоте своей тачки. Металл под задницей остыл, вода течёт за шиворот, пропитывая косуху, но мне плевать. Холод немного остужает ту дрянь, что кипит внутри.

Джинсы царапают полировку тачки ценой в пятнадцать миллионов. Если бы это увидел кто-то из соседей — вызвали бы дурку. Но двор пуст. В такую погоду хозяева жизни нос на улицу не суют. Только камеры наблюдения пялятся на меня красными диодами со столбов, как стая шакалов.

В правой руке — ребристая поверхность Zippo.
Щёлк. Огонь.
Щёлк. Темнота.

Вдох-выдох.

Единственный звук, который перебивает шум ливня и мысли в голове.

Запрокидываю голову. Капли бьют в лицо, размывая картинку, но свет вижу отчётливо. Двадцать пятый этаж. Пентхаус. Окна во всю стену сияют, как витрина ювелирного. Тёплый свет.

Даже отсюда, с земли, я чувствую, как там пахнет. Лилиями, деньгами и лицемерием. Там, наверху, моя мать чокается хрусталём с новым мужем. Две акулы сливают капиталы в общий аквариум.

Свадьба, твою мать.

А внизу, как приблудный пёс, сижу я. Сын, которого «неудобно» показывать инвесторам. Ошибка молодости. Пятно на белоснежной скатерти её жизни.

Я снова чиркаю зажигалкой. Пламя дрожит на ветру, едва не опаляя ресницы. Они думают, что купили меня. Что посадили в отдельную клетку, дали тачку, кредитку, чтобы я заткнулся. Но они не понимают одного.

Волк в клетке не становится собакой. Он ждёт, когда смотритель забудет запереть засов.

Я затягиваюсь сигаретой, глядя на окна.

— Горько, — выдыхаю вместе с дымом.

Щёлк.

Огонь гаснет.

Катя. Неудобная дочь

Я задыхаюсь.
Дурацкий изумрудный шёлк, стоящий как почка среднестатистического москвича, сжимает рёбра, будто средневековая пыточная машина. Я втягиваю живот так сильно, что перед глазами плывут цветные круги, и дёргаю молнию вверх.

Ткань скрипит. Или это хрустят кости.

Я упираюсь ладонями в холодную мраморную столешницу и решаюсь поднять глаза. Зеркало во всю стену — мой враг номер один. Оно никогда не врёт. И за это я его ненавижу.

Оттуда на меня смотрит нечто.
Не девушка.
Ряженый клоун.

Плечи в этом платье кажутся мне огромными — слишком широкими и грубыми. Руки висят вдоль тела плетями. Стрижка «короче, чем следует», сделанная назло отцу месяц назад, потеряла форму и топорщится над бриллиантовым колье.

«Очаровательна, но не отшлифована», — сказала мне как-то экономка. Я знаю, что она хотела утешить. Но я вижу правду: никакая шлифовка не поможет булыжнику стать бриллиантом.

— Господи, какое убожество, — шепчу, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

В углу валяется серое худи. Единственная вещь, в которой я чувствую себя собой, а не манекеном для чужих амбиций. Мне хочется сорвать с себя шёлк, влезть в старые джинсы и исчезнуть.

Дверь гардеробной распахивается без стука. Я вздрагиваю, вжимая голову в плечи.

Виктор Сергеевич никогда не входит в комнаты. Он врывается, заполняя собой пространство.

Он замирает у порога, разглядывая меня взглядом оценщика в ломбарде. Запах его одеколона — тяжёлый, удушливый — вытесняет воздух.

— Не горбись! — говорит отец.

Я выпрямляюсь. Позвоночник становится ледяным стержнем.

— Ты похожа на неформала в платье, Катерина, — выплёвывает он, проходя внутрь и поправляя стопку одежды. — Плечи разверни. Подбородок выше.

— Я стараюсь, пап…

— «Стараюсь» — для неудачников. Мне нужен результат.

Он подходит ближе. Я перестаю дышать. В его глазах нет тепла — только расчёт. Я знаю, что он видит: не дочь, а дефектный актив, который нужно срочно продать, пока срок годности не истёк.

— Сегодня у меня свадьба с Еленой, — цедит он, глядя на моё отражение. — Там будет пресса. Партнёры. Олег.

Я вздрагиваю, услышав это имя.

— Не смей меня позорить, — добавляет отец.

Он хватает меня за подбородок, поворачивая лицо к свету.

— Улыбайся. Молчи. И сделай что-нибудь с этим выражением лица — похожа на надутого хомяка. У тебя месяц, чтобы получить от Олега предложение. Не справишься — ты мне не дочь.

Наконец, он выходит.

Я остаюсь одна перед зеркалом в дурацком платье. Смотрю на своё отражение.

Бракованная кукла.