Ты моя, картинка

1

Брошь с логотипом университета холодная и невероятно тяжелая. Я чувствую ее шип на лацкане пиджака — новенького, купленного по скидке в сетевом магазине, — как рыцарь чувствует застежку плаща перед турниром. Плащ мой дешевый, а турнир — настоящий. Я сжимаю в потной ладони не меч, а смартфон с QR-кодом на заселение.

«Ты внутри. Теперь выживи».

Моя личная мантра.

Кампус встречает меня стеклом, бетоном и идеальным газоном. Архитектура здесь — не декларация, а данность. Я запрокидываю голову, глядя на главный корпус, тот самый, с которого срисована брошь. Он похож на парящий кристалл. Я поступала сюда по его фотографиям. А теперь он отбрасывает на меня холодную тень.

Общежитие номер три, «Лебедь», — табличка гласит.

Не развалюха, а пятиэтажный монолит из стекла и металла, стилизованный под что-то футуристическое. Воздух пахнет не капустой и линолеумом, а свежей краской, кофе из автомата и легкой тоской кондиционированного пространства.

Для меня это — запах свободы.

Здесь нет графика отбоя, проверок и общих на всех одеял в полоску. Здесь есть моя первая в жизни личная QR-метка на двери. Комната триста шестьдесят пять.

Лифт бесшумно поднимается на третий этаж. В коридоре — тишина, прерываемая только гудением серверных шкафов.

Мои кроссовки скрипят на глянцевом бетонном полу. Дверь приоткрыта. Из щели доносится нестройное всхлипывание и голос умной колонки, кажется:

«...Включаю расслабляющий плейлист».

Я осторожно толкаю дверь. Комната — идеальный модуль для двоих. Две кровати-чердаки, два стола, огромное окно в пол. И под этим окном, на полу, сидит девушка.

Она пытается запихнуть в узкую нишу шкафа пуховик невообразимого цвета — нечто среднее между фуксией и ядерным закатом. У нее каштановые кудряшки едва достающие до плеч, а на лице — маска полной катастрофы.

Она замечает меня, и ее большие глаза наполняются новой волной паники.

— Ой! Ты... ты моя соседка? — всхлипывает она. — Прости за вид... Мама все упаковала, но она не понимает, что здесь шкафы другие! Тебя тоже родители привезли? Они внизу?

Я ставлю на пол свою единственную, но вместительную спортивную сумку. Внутри — мой мир, аккуратно свернутый рулоном.

Обычный вопрос. Безобидный. Просто скажи "нет" и все… Но сказать просто «нет» — значит повиснуть неловкой паузой или показаться стервой.

— Нет, — говорю я, щелкая замок. Делаю усилие и добавляю, глядя на внутренний карман сумки: — Доехала сама. Автобусом. А родители… в другом измерении, можно сказать.

Сказала. Звучит с легкой самоиронией. Уже лучше.

Маша замирает, переваривая. Потом ее взгляд падает на мою сумку — одну-единственную — и на мои руки, которые автоматически проверяют, на месте ли внутренние карманы. Паника в ее глазах смывается волной любопытства.

— Я Маша. Из Череповца. Поступила на психологию, — представляется она, наконец вытащив злосчастный пуховик и с облегчением отшвырнув его на кровать.

— Марго, — отвечаю я, и имя звучит как щелчок замка. Слишком коротко, слишком сухо. Нужно что-то добавить. Связку. — Я... на архитектуре.

— Архитектура? — глаза Маши округляются. — Это ж надо чертить, кальку там... Очень сложно… У меня руки-крюки, я даже прямой линии по линейке не проведу.

В ее голосе нет зависти, только искреннее восхищение. Это неожиданно приятно. Углы моего рта сами собой слегка подрагивают, почти складываясь в подобие улыбки.

— Научу, если что, — слышу я свой голос.

И сама удивляюсь. Это же шутка? Попытка шутки? Звучит немного деревянно, но, кажется, срабатывает.

Маша фыркает, и по ее лицу наконец расплывается первая настоящая улыбка.

— Договорились. А я дам тебе пару бесплатных консультаций, если нужно.

Коротко усмехаюсь. Но лед тронулся. Не растаял, но дал трещину. Я чувствую, как каменеющие от напряжения плечи слегка опускаются. Выдыхаю.

— Где моя кровать? — спрашиваю, уже более спокойно.

— Та, у окна! — Маша оживляется. — Ой, давай я тебе помогу! У тебя ведь одна сумка? Мама мне столько всего надавала...

— Не надо, — мягко, но твердо говорю я.

Привычка. Гипернезависимость.

Вижу, как ее лицо снова меняется, и спешу исправить впечатление:

— Я... я сама быстро. А ты со своим пуховиком разберись, а то он, кажется, живой и хочет сбежать.

На этот раз улыбаюсь увереннее. Маша смотрит на свое розовое чудовище и смеется — звонко, беззаботно.

— Он и есть живой! Мама сказала, в нем «душа»! Конечно, столько лет хранить его для “особого случая”.

Я взбираюсь на пару ступенек своей кровати-чердака, оставляя Машу вести душевные беседы с пуховиком. Достаю свой сверток. Разворачиваю. Новая готовальня. Кладу ее на стол. Мой алтарь. Мой компас.

С верхней лестницы наблюдаю за Машей. Она уже не плачет, а что-то энергично раскладывает по полкам, напевая под нос. Она — как открытая книга. Простая, добрая, немного наивная. Такая, какими, наверное, должны быть девушки в восемнадцать.

С ней можно, наверное, пить чай по вечерам. Обсуждать пары. Жаловаться. Как в сериалах про нормальную жизнь.

За стеной взрывается бас — кто-то включил музыку. Начинается новая жизнь. С соседкой, которая, кажется, не станет лезть в душу, но сможет напомнить, что утро начинается не только с чертежа.

Ложусь на жесткий матрас. На потолке ровно мигает красный огонек датчика. Это не дом. Это плацдарм. И первый шаг к установлению контакта с местным населением, кажется, сделан.

2

Тишина в комнате триста шестьдесят пять длится ровно сорок семь минут. Столько, сколько мне требуется, чтобы разложить вещи по полкам с армейской точностью и загрузить расписание в календарь.

Маша, поборов пуховик, ушла звонить маме в коридор. Сижу за своим столом, вожу пальцем по глянцу готовальни. Пытаюсь представить первый эскиз. Любой эскиз. В голове — идеальная белизна нового холста.

И тут дверь содрогается от удара.

— Маргоша! Открывай! Думала, я тебя не найду?

Голос, прорезающий тишину, знаком до зубной боли. Громкий, радостный, абсолютно не считающийся с обстоятельствами.

Я не успеваю встать, как дверь распахивается, и в нее влетает Роза. Не входит, а именно влетает, как торнадо из блесток и черных локонов. На ней те же бархатные спортивные брюки, в которых она валялась на диване сегодня утром, но теперь они сочетаются с шелковым пиджаком невероятного изумрудного цвета. В руках — два бумажных стаканчика и сверкающий пакет из кондитерской.

— Далеко же тебя забросило! — Она замирает на пороге, окидывая меня взглядом, и ее карие глаза сразу же становятся мокрыми. — Господи, смотрю на эту каморку и плачу! Я же говорила, поживи у нас, пока квартиру не дадут! Кирилл не против!

— Привет, Роуз, — говорю я, и сама чувствую, как что-то тяжелое и колючее внутри разжимается. Она здесь. Все еще здесь. — Я не в каморке, я в стратегически важном пункте. Прямо напротив корпуса архитектуры.

— Стратегически важный пункт без холодильника и моей фирменной пасты! — фыркает она, ставит стаканчики на мой стол и хватает меня в объятия.

Пахнет от нее нашими общими духами. Бергамот и жасмин, мы купили их на прошлой распродаже, и свежей выпечкой.

— Я уже скучаю!

— Мы расстались пять часов назад, — напоминаю я, но обнимаю ее в ответ.

Крепко. Ее пиджак шелестит у меня под щекой.

— Для меня это вечность! — Она отстраняется, держа меня за плечи. Лицо мокрое, но уже сияет. — И не перебивай. Внимание, важнейшая новость! Мы с Кириллом подписали договор! Квартира наша! Ну, на год точно. В двух кварталах отсюда, ну ты видела фото. Там ещё балкон, представь!

Она произносит это с таким триумфом, будто купила замок. Для нее это так и есть. Первая собственная, хоть и съемная, крепость.

— Поздравляю, — говорю я искренне. — Когда заезжаете?

— Уже вчера! Вернее, сегодня днем, пока ты тут свои носки по ящикам раскладывала. Половина коробок еще не распакована, но у нас есть диван, микроволновка и мой апельсин!

Она грациозным жестом указывает на порог, где прислонилась к стене ее знаменитая сумка в виде апельсина.

— А тут, — она тычет пальцем в пакет, который все время держала в руках. — твой чизкейк от того самого узбека, который говорит, что он итальянец. И капучино с двойной порцией сиропа. Чтобы мозг после переезда заработал.

В этот момент в дверном проеме, робко придерживая телефон, появляется Маша. Ее глаза — размером с блюдца. Она смотрит на Розу, как на яркую, шумную птицу, залетевшую в стерильный бокс.

— О! — Роза тут же переключает на нее всё свое сияющее внимание. — Ты кто? Соседка? Подруга? Сообщница?

— Я... я Маша, — лепечет та. — Соседка.

— Прекрасно! Я Розалия, но все зовут Роза. Я — та самая, с которой эта отшельница, — она кивает в мою сторону, — делила одну зубную щетку в тринадцать лет, когда ее спиз…спрятали.

— Не делили, — автоматически поправляю я. — Пользовались по очереди. Это разные вещи.

— Для гигиениста — разные, для нас — нет, — Роза поворачивается к Маше. — Так вот, Маш, ты не против, если я тут немножко побуду? Надо влить в эту тумбочку немного жизненных сил. А то она тут, боюсь, к вечеру расписание на сто лет вперед распишет.

Маша, кажется, начинает оттаивать. На ее лице появляется неуверенная, но живая улыбка.

— Конечно... Мне интересно.

Роза торжествующе глядит на меня.

— Видишь! Нормальные люди за спонтанность. А ты уж, наверное, правила внутреннего распорядка наизусть выучила?

Я делаю глоток капучино. Теплый, сладкий, точь-в-точь как я люблю.

— Не все, — говорю я, и уголок рта сам собой дергается вверх.

Это и есть моя улыбка для нее. Немного кривая, немного дерзкая, но настоящая.

— Только пункт про сон час. Ты его нарушаешь уже сейчас.

Роза заливается смехом — громко, заразительно, так, что кажется, дрожат стекла в окне. Ее смех заполняет комнату до краев, вытесняя последние остатки тишины. Но она замолкает так же быстро, как и расхохоталась.

Ох, знаю я это ее выражение лица…

— Мы обязаны пойти сегодня в клуб! — твердо заявляет она.

Ну конечно…

— Маш, ты с нами? Отличный повод познакомиться ближе. Потом учеба, все дела, не до тусовок уже будет.

Соседка, кажется, остолбенела от предложения почти незнакомого человека. А для меня это уже привычная практика. Розалия всегда удивляла способностью находить общий язык даже с камнем. И заставить этот камень под ее дудку плясать.

Все же Маша, чуть помедлив, смущённо кивает.

— Можно, — говорит тихо. Затем добавляет чуть увереннее: — Почему бы и нет.

Роза, удовлетворенная ответом, кивает и переводит взгляд на меня.

Отмахиваюсь.

— Знаю, что выбора у меня нет, — фыркаю, открывая шкаф. — Но сначала ты составишь мне компанию в канцелярию.

***

Поход за канцтоварами — это разведка. Нужно изучить территорию, цены, проложить маршруты. Роза болтает без умолку о квартире, Кирилле, планах на вечер.

Ее болтовня всегда действовала на меня расслабляюще. Она всегда знала, как отвлечь меня от тяжелых мыслей или поднять настроение.

3

Решимость Маши оказалась бумажной. Она просто сбежала из комнаты, пока мы шатались с Розой по магазинам, и так и не вернулась к нашему походу в клуб.

Я ее понимаю. Для нее этот шаг в ночную жизнь слишком резок. Для меня же он становится необходимостью — доказать себе, что я могу расслабиться. Хотя бы на одну ночь.

Роза, конечно, вздыхает, но не давит.

— Ничего, — говорит она, поправляя мне юбку. — Освоится. А мы с тобой, Маргоша, обязаны выдохнуть. Я наделала столько дел за эти три дня, что мне нужно танцевать до упаду.

Мы встречаемся с Кириллом у входа в клуб «Рюмка чая». Место, судя по вывеске и приглушенному гулу из-за дверей, студенческое, не пафосное.

Кирилл, высокий блондин со спокойными голубыми глазами, кивает мне в знак приветствия. Мы знакомы. Он из тех людей, чье молчаливое присутствие само по себе успокаивает.

Охрана, бородатый детина в черном, бегло смотрит на наши паспорта и пропускает. Внутри нас ударяет волна — звуковая, тепловая, световая.

Музыка — не просто громкая, а физическая — вибрирует где-то в районе грудины. Мерцающий свет выхватывает из полумрака обрывки лиц, взмахи рук, блеск стекла. Воздух густой, пропитанный парфюмом, потом, сладким дымом и пивом.

— Бар там, — кричит мне на ухо Роза, указывая куда-то вглубь. — Сначала нужно смазать механизмы!

Мы пробиваемся к длинной дубовой стойке, за которой металлическими шейкерами ловко жонглирует худощавый паренек.

Народу не так много — вечер будний, — но достаточно, чтобы не чувствовать себя безответственными алкашами.

Я заказываю сладкое, почти девчачье пиво. Роза — какой-то коктейль радужного цвета. Кирилл ограничивается бокалом темного эля.

— За новую жизнь! — провозглашает Розалия, звонко чокаясь со мной стаканом.

Я хлебаю. Холодная горьковатая пена ударяет в нёбо.

За свободу.

Кажется, вот он — тот самый вкус взрослой, самостоятельной жизни. Без графиков, без отбоя.

Мой взгляд сам скользит по барной стойке, по полкам с бутылками, по ловким движениям бармена. И тут я вижу его — листок, приклеенный скотчем к стене за стойкой, рядом со входом в служебную зону.

«Требуется помощник бармена. Опыт не обязателен. Справка от нарколога».

Сердце странно ёкает. Не от страха, а от... вызова. Вот она, возможность. Деньги, которые так нужны. И график, в который можно вписать учебу.

— Смотри, — толкаю я Розу локтем, показывая глазами на объявление.

Она читает, и ее лицо озаряется.

— Идеально! Ты же коммуникабельная! Ну, в душе. И руки у тебя рабочие. Должны взять!

— Коммуникабельная? — скептически поднимаю бровь. — После сегодняшнего «общения» у магазина?

— Ну тот-то просто мутант! — машет рукой Роза. — Здесь народ другой. Веселый. Студенты. Попробовать стоит!

Кирилл, подслушав, кивает.

— Место нормальное. Охрана тут серьезная, — он кивает на того же бородатого гиганта, который теперь невозмутимо наблюдает за танцполом. — Никто не даст в обиду.

Я снова смотрю на объявление. Потом на свой стакан. Деньги. Независимость. Свой вклад.

— Ладно, — говорю я, делая еще глоток. — Завтра спрошу.

— Ура! — Роза чуть не расплескивает свой коктейль от восторга. — Теперь можно и оторваться!

Она хватает меня за руку и тащит на танцпол. Музыка здесь поглощает все. Нет мыслей, есть только тело и ритм.

Сначала мы дурачимся, копируя неуклюжие движения друг друга и смеясь. Потом я закрываю глаза, позволяя мелодии вести меня.

Адреналин от танца, легкое головокружение от пива — впервые за долгое время я чувствую не контроль, а свободу.

Именно в этот момент ко мне прикасаются.

Сначала я думаю, это Роза. Но прикосновение чужое, настойчивое. Я открываю глаза. Передо мной стоит тот самый парень, которого мы заметили за столиком — уже изрядно выпивший, с масляной улыбкой во все лицо.

— Эй, красотка! Одна танцуешь? Скучно же!

От него разит дешевым виски. Я резко отстраняюсь.

— Нет, не одна. И мне не скучно.

— Ну я вижу, вижу! — он делает шаг ближе, его рука тянется к моей талии. — Давай познакомимся поближе, а?

Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Резко отшатываюсь, но он успевает ухватить меня. Вскрикиваю — уже не от испуга, а от ярости и омерзения.

— Отстань! Отпусти!

— Ой, дикая какая! — Он смеется, но не отпускает, а, наоборот, тянет к себе.

Его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя жгучее чувство отвращения.

Паника и бешенство смешиваются в один клокочущий ком. Я пытаюсь вырваться, но он сильнее.

— Эй, друг, — раздается спокойный, но стальной голос прямо над ухом хама.

Кирилл встает между нами. Его движение не резкое, но неотвратимое.

Он берет парня за кисть и снимает его руку с меня, как снимают что-то гадкое с одежды.

— Девушка сказала «нет».

— Я просто... знакомлюсь! — протестует тот, но его уверенность мгновенно сдувается под холодным взглядом Кирилла.

— Знакомство окончено. Иди отсюда.

Парень что-то бурчит, сплевывает и, пошатываясь, скрывается в толпе.

Я стою, дрожа, судорожно стряхивая ощущение неприятной близости.

— Ты в порядке? — Роза уже рядом, ее лицо искажено беспокойством.

— Да, — выдавливаю я, хотя это неправда.

Я не в порядке. Я снова чувствую себя загнанной в угол. Сначала дверь. Теперь вот это. А это ещё учеба не началась.

— Эй, послушай, — говорит Роза, обнимая меня за плечи. — Кирилл справился. В баре охрана справится. Эти уроды есть везде, но и защита есть везде. Не отказывайся из-за них от возможности.

Я киваю, не в силах говорить. Мы возвращаемся к барной стойке. Я больше не танцую. Сижу и смотрю на то, как бармен ловко льет, смешивает, улыбается клиентам.

Работа. Четкие движения. Контроль над пространством за стойкой. Порядок в хаосе. В этом своя привлекательность. Своя безопасность.

Перед уходом я подхожу к бармену.

— Простите, по поводу вакансии... К кому можно обратиться?

4

Дверь открывается с тихим щелчком. Я открываю глаза и вижу входящую Машу. Она замирает на пороге, заметив, что я не сплю, и на её лице появляется виноватая гримаса.

— Прости, что разбудила, — шепотом говорит она, крадучись к своей кровати.

За окном уже светло. На экране телефона — восемь утра.

— Ты куда пропала вчера? — спрашиваю я, приподнимаясь на локте. — Мы же собирались в клуб.

Маша залазит на край своей кровати, не снимая куртку.

— Я… я ночевала у парня, — бормочет она, глядя в пол. — Он позвал меня, когда вы ушли в магазин. Прости, что так получилось. Надеюсь, вы и без меня хорошо повеселились.

Её голос звучит глухо, а плечи напряжены. Она выглядит не просто уставшей, а расстроенной.

— Ну да… типа того, — отвечаю я, откидываясь на подушку.

Маша падает на постель, не переодевшись, и через минуту её дыхание становится ровным и тяжелым. Она не просто не спала. С ней что-то случилось. Но лезть с расспросами сейчас — всё равно что пинать щенка. У каждого свои демоны.

Я валяюсь еще некоторое время, но сон не идёт. В голове — вчерашняя музыка, хамские руки и холодные серые глаза на балконе. Собираю вещи и выхожу в коридор, чтобы принять душ. На двери снаружи висит листок:

«Просьба обратиться сегодня до восьми вечера на стойку администрации на первом этаже для получения мелкой бытовой техники.»

Супер. Чайник, микроволновка… Надо будет спросить про холодильник. Хранить еду в общей кухне — последнее дело. Разберёмся с этим после собеседования, если Маша к тому времени очнется.

Тёплая вода смывает с кожи остатки вчерашнего вечера — и липкое ощущение чужих пальцев на талии. Стою под почти кипящими струями, пока кожа не краснеет. Очищение. После душа я чувствую себя немного более собранной. По крайне мере, внешне.

По пути обратно в комнату я замечаю в коридоре парня. Он настойчиво, почти яростно стучит в комнату через одну от моей. Нецензурная брань льется в такт ударам. Я прижимаю к себе полотенце и пакет с вещами и быстро проскальзываю в свою комнату, стараясь не привлекать внимания. Сердце почему-то глупо колотится.

В обед пишу Розе, и уже через час мы стоим у входа в «Рюмку чая». Днем это место неузнаваемо: тихая музыка, белые скатерти, запах кофе и выпечки. Теперь понимаю почему такое название. Днем это уютное кафе с бизнес-ланчами, ночью — шумное пристанище для студентов.

Кабинет администратора — капсула строгости. За столом сидит женщина лет тридцати пяти. Тёмные волосы собраны в безупречный пучок, строгий пиджак, квадратные очки. Она выглядит так, будто вот-вот начнёт аудит корпорации.

— Меня зовут Маргарита, — говорю я, садясь на стул напротив. — Я по поводу вакансии помощника бармена. Опыта нет, но учусь быстро. И график устраивает.

Я стараюсь, чтобы голос звучал уверенно, ровно. Не умоляю, а заявляю.

Женщина откладывает папку, снимает очки. Её взгляд изучающий, но не враждебный.

— Маргарита… Приятно. Меня зовут Наталья Ивановна. Объясню коротко: помощник работает в паре со старшим барменом. Принимает заказы, готовит простые коктейли, следит за чистотой, выносит мусор. Сидеть без дела не придётся. Работа ночная, с восьми до двух, в пятницу и субботу — до пяти утра. Испытательный срок — неделя. Зарплата стабильная, с авансом. Чаевые делятся в конце смены между персоналом. Форму выдадим. Вопросы?

Всё чётко, ясно, без слащавости. Мне это нравится.

— Нет, всё понятно. Когда можно приступить?

— Если готова — послезавтра к шести вечера. Познакомишься с ребятами и с самим барменом. Он покажет всё, что нужно. Он человек строгий, но справедливый. Если он скажет, что ты не справляешься — мы расстанемся. И возьми с собой документы.

— Хорошо, — слышу я свой голос, ровный и спокойный, будто мы обсуждаем погоду. — Буду послезавтра.

Выходя из кабинета, я чувствую смесь триумфа и лёгкой паники. Я получила работу. И теперь есть новая неизвестная величина — этот «строгий, но справедливый» бармен. От него теперь всё зависит.

Роза, ждущая в зале, бросается на меня с расспросами. Я кратко пересказываю условия. Она сияет.

— Вот видишь! Всё получилось! Ты молодец!

Мы выпиваем по кофе, и я торопливо прощаюсь, ссылаясь на дела в общежитии. Маша уже проснулась, когда я возвращаюсь. Она молча собирается, и мы идём за техникой. По дороге я осторожно спрашиваю:

— Всё в порядке? Вчера…

— Всё нормально, — быстро отвечает она, избегая моего взгляда. — Просто устала.

Я не настаиваю. Границы — святое.

Администратор, Валентина Сергеевна — жилистая пожилая женщина с взглядом полевого командира — записывает нас в блокнот и ведет в кладовку. Нам полагается чайник, микроволновка и, о чудо, мини-холодильник.

— Парни помогут с тяжелым, — говорит она, махнув рукой. — Берите чайник и ждите в комнате, а я поймаю кого-нибудь из бездельников и пошлю к вам.

Мы усмехаемся и послушавшись приказа женщины, направляемся к лифту. На этаже мы сталкиваемся в коридоре с двумя фигурами. Один — тот самый парень, который утром яростно стучал в дверь триста шестьдесят семь. Второй — он. Сероглазый хам.

Они проходят мимо, не удостоив нас взглядом. Я успеваю заметить его профиль — напряжённый, недовольный. Отличная кандидатура для принудительных работ, — думаю с ехидным удовлетворением.

Через двадцать минут в нашу дверь раздается резкий, громкий стук, затем знакомый хриплый крик:

— Че, уснули там? Сейчас все брошу, тащите сами!

Я распахиваю дверь, стараясь, чтобы на лице играла самая язвительная, сладкая улыбка. На пороге они. Вчерашний тролль держит в руках наш холодильник, и на его согнутых руках выступили вены. Выглядит это… впечатляюще. И безумно раздражает его самого.

5

Утро первого сентября встречает меня полосой холодного света на стене. Я лежу с открытыми глазами, слушая, как за стеной кто-то громко спорит. Под ложечкой — знакомое, тошнотворное чувство перед стартом. Не страх. Давление — как перед прыжком с высоты, когда шаг уже сделан и отступать нельзя.

Сегодня не просто день. Это первая черта на карте моего нового мира. Архитектура. Университет.

Сбрасываю одеяло, действуя на автомате, как солдат по утренней тревоге. Душ. Зубная паста с резким мятным вкусом, смывающим остатки сна. Я долго стою под почти горячей водой, пока кожа не покраснеет. Пытаюсь смыть вместе с водой и липкое чувство тревожности.

Вернувшись в комнату, я вижу, что Маша уже встала. Она молча сидит на кровати, укутавшись в кардиган, и смотрит в окно.

— Доброе, — говорю я, доставая из шкафа одежду.

— Доброе, — откликается она, не поворачивая головы.

Я выбираю белую хлопковую блузку с небольшим воротничком и свои самые тёмные, почти чёрные обтягивающие джинсы. Одежда — это первый слой брони. Ничего лишнего, ничего яркого. Ничто не должно отвлекать внимание или выдавать неуверенность.

Заплетаю свои прямые, ещё влажные волосы в тугой, безупречный хвост у самого затылка. Ни одной выбившейся пряди. В зеркале на меня смотрит девушка с бледным, чистым лицом и слишком серьезными для своих лет глазами. Взгляд кажется чужим, строгим, как у классной дамы из старых книг.

Исправимо. Открываю косметичку. Легкий тональный крем, чтобы скрыть следы бессонной ночи. Щеточка туши — два точных движения, и взгляд становится чётче, выразительнее. Без помады. Губы должны молчать.

В половине десятого в дверь врезается Роза. Она врывается в комнату не как человек, а как торнадо из розового бархата и черных локонов. На ней короткое платье цвета фуксии, колготки в сеточку и грубые ботинки. Её энергия с утра кажется нарочитой, почти агрессивной.

— Встаем, поднимаемся, мои прекрасные асоциальные элементы! — кричит она, размахивая руками. — День знаний, ё-моё! Надо сиять!

Она сияет. Буквально. От нее исходят лучи. Маша вздрагивает и медленно поднимается с кровати, ее лицо выражает тихое страдание. Я ловлю себя на мысли, что мне тоже хочется прищуриться.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, надевая куртку. — Выглядишь так, будто готова прямо сейчас штурмовать администрацию.

— А что? Разве нет? — Роза кружится перед нашим маленьким зеркалом, поправляя чёлку. — Это мой боевой раскрас. Чтобы никто даже вякнуть не умудрился в мою сторону. Будущие юристы они такие. Палец в рот не клади.

Мы выходим на улицу. Воздух прохладен, прозрачен и пахнет опавшей листвой. Солнце уже высоко, но его тепло ещё не успело прогреть асфальт. Я иду между ними: слева — розовая вулканическая активность, справа — тихая, серая тень. Мы — три разных способа выживать в новом мире: нападение, оборона и… маскировка. Я выбираю оборону.

По дороге Роза безостановочно тараторит о том, как представляла себе этот день, о планах на семестр, о том, что обязательно вступит в клуб дебатов. Маша молча кивает. Я изредка вставляю «угу» или «конечно», но мои мысли далеко. Они там, за поворотом, у тех самых желтых стен, которые должны стать моим храмом на ближайшие пять лет.

В животе снова неприятно сжимается. Я глубоко вдыхаю, выдыхаю. Ты внутри. Теперь выживи. Старая мантра звучит в голове как заклинание.

Поворот — и оно предстает перед нами. Здание университета, палевого, почти песочного цвета, в лучах утреннего солнца кажется не просто постройкой, а монолитом, выросшим из земли. Огромные окна-ленты отражают небо. Чёткие, строгие линии. Никаких лишних деталей.

Архитектура как манифест. Рациональность. Порядок. Знание как система. Мне это нравится. В этом есть честность.

На огромной площадке перед входом уже кипит жизнь. Грохочущая музыка из колонок, сотни голосов, смех, крики. Студенты сбиваются в стайки, как птицы перед перелетом. Я останавливаюсь на краю этого людского моря, чувствуя, как снова превращаюсь в сканер. Вот группа гламурных девушек, щёлкающих селфи. Вот серьёзные ребята в очках, уже листающие конспекты. Вот парочки, слившиеся в поцелуях, будто вокруг никого нет.

Я не просто новая. Я — ноль. Чистый, немаркированный лист в месте, где у большинства уже есть связи, воспоминания, статус. Это пугает и… дает странную, головокружительную свободу. Я могу начать с начала. С настоящего начала.

Роза хватает меня и Машу за руки.

— Ну что, хищницы? Пора искать свою стаю. Встречаемся здесь через час?

Мы киваем. Она растворяется в толпе, яркое розовое пятно, плывущее против течения. Маша тихо говорит «удачи» и медленно уходит в другую сторону, будто боится спугнуть собственное будущее.

Я стою ещё мгновение, делая последний глубокий вдох. Потом расправляю плечи и шагаю вперед, навстречу шуму, музыке и своему первому дню. Мой взгляд скользит по табличкам, которые держат в руках или прикрепили к стойкам преподаватели и студенты-старшекурсники. «Журналистика», «Инженерное дело», «Лингвистика». Они похожи на гидов в аэропорту, собирающих потерянные души перед вылетом в разные концы света.

Наконец на глаза попадает простая белая табличка с названием моего факультета. Её держит высокий, худощавый мужчина лет сорока. На нём тёмно-синий свитер с натертыми на локтях пятнами, очки в тонкой металлической оправе. Он не кричит, не заигрывает с толпой. Стоит спокойно, изредка перебрасываясь парой слов с уже подошедшими студентами. Возле него собралось человек десять. Это моя «стая».

Я подхожу, стараясь не выказывать ни робости, ни излишней уверенности. Просто шагаю, как будто всегда знала дорогу.

— Приветствую, — говорит мужчина, встретив мой взгляд. Его голос тихий, но очень четкий. Он не повышает его, чтобы перекричать шум, и от этого хочется прислушаться. — Ещё одна прекрасная душа в нашем братстве зодчих. Я Шумской Сергей Петрович. Буду вашим куратором и, надеюсь, проводником в мир архитектуры.

6

«Один бокал» оказался понятием растяжимым.

Примерно как бутылка итальянского «Монтепульчано» в руках Розалии, когда она с пафосом сомелье разливает его по нашим трём непритязательным пластиковым стаканчикам.

«Надо отдать должное терруару!» — провозгласила она после первого глотка, и Маша так искренне закивала, что я не выдержала и рассмеялась.

Первый бокал и вправду был одним. Мы сидели на моей кровати, обсуждали преподавателей, делились впечатлениями. Маша рассказала про девушку из её группы, которая уже организовала чат и назначила себя старостой. Роза всё ещё не могла успокоиться из-за своей «гарпии». А я рассказывала про Шумского, и они обе согласились, что повезло.

Потом где-то со дна рюкзака Роза извлекла пачку соленых крекеров. Потом — плитку шоколада. Потом нашлось яблоко, которое мы разрезали на три части. Бутылка между тем таяла с подозрительной скоростью.

Второй бокал начался с того, что Роза заявила:

«Тишина — это скучно!» — и включила на телефоне какую-то зажигательную попсу на полную громкость. Маша сначала вздрогнула, но через минуту уже притопывала в такт, сидя на подушках, разбросанных на полу.

Третий бокал… Третий бокал стёр все границы.

Теперь музыка гремит так, что, кажется, дребезжат стёкла в окне, а в висках пульсирует в такт. Пол комнаты — это поле битвы: моя футболка, брошенная после того, как стало жарко, учебник по психологии Маши, который она вдруг решила полистать, а потом отбросила, розовый кардиган Розы.

Сама Роза стоит посреди комнаты на моем офисном стуле, как на подиуме, и с пафосом декламирует монолог Катерины из «Грозы», которую, оказывается, проходили в школе. У неё получается удивительно драматично.

Я сижу на полу, прислонившись к тумбочке, и давлюсь от смеха. Мышцы живота ноют. Алкоголь сделал своё дело — тугой ком напряжения, сидевший внутри с самого утра, наконец-то рассыпался в лёгкую, пушистую вату. Мир потерял четкие границы, поплыл и стал мягким, податливым.

Маша, красная как рак, повторяет за Розой самые пафосные фразы, закидывая голову.

— «Отчего люди не летают!» — кричит Роза с тумбочки.

— «Как птицы-и-ицы!» — подхватывает Маша, размахивая подушкой.

Вдруг мелодия становится медленной, лирической. Роза мгновенно спрыгивает со стула, драматизм слетает с её лица, сменяясь наигранной чувственностью. Она протягивает руки ко мне.

— Маргоша, приглашаю тебя на вальс!

— Мы вальс не умеем! — хохочу я, но позволяю ей поднять себя с пола.

— Мы всё умеем! — уверенно заявляет она и начинает медленно кружиться, прижимая меня к себе в пародии на медленный танец.

Мы кружимся, спотыкаясь о разбросанные вещи, смеясь и совершенно не попадая в такт. Маша сидит на кровати и хлопает нам в ладоши. В этот момент я ловлю себя на мысли, что счастлива. По-настоящему, просто и глупо. Это чувство так ново и так хрупко, что хочется остановить время.

— Стоп! — вдруг командует Роза, отпуская меня. — У меня закончилось топливо для творчества! Нужна дозаправка! И проветриться!

Она тычет пальцем в балкон. Я понимаю её с полуслова. Голова уже приятно кружится, и мысль о свежем воздухе кажется гениальной.

— Идём дышать воздухом! — объявляю я, находя в сумочке почти пустую пачку.

— Ура! — поддерживает Роза.

Маша качает головой, улыбаясь.

— Я посижу здесь, а то у меня уже… всё плывёт.

— Ты наша трезвая совесть! — целует её в макушку Роза и вываливается в коридор, таща меня за руку.

Балкон третьего этажа встречает нас прохладным ночным воздухом, который бодряще бьёт в разгоряченные лица. Я делаю глубокий вдох. Где-то вдалеке гудит город, а под нами — тихий двор общежития, освещенный желтыми фонарями.

— Ну что, — говорю я, прикуривая. — Хотя бы мы не одни такие безответственные.

Из других открытых окон и с соседних балконов тоже доносится музыка, смех, обрывки разговоров. Словно всё общежитие выдохнуло после первого дня.

Мы плюхаемся на небольшой плетенный диванчик в углу. Веселье понемногу оседает, оставляя после себя приятную, тёплую усталость. Я отмахиваюсь от назойливого дыма, режущего глаз и думаю о завтрашнем дне. О первой паре, о первой смене в баре. Лёгкая тревога пытается пробиться сквозь вату в голове, но я отгоняю ее.

Вдруг дверь на балкон, с силой распахивается. На площадку вываливаются две девушки. В глаза сразу бросается ярко-зеленое платье и длинные рыжие волосы у одной из них. Та самая девушка на крыльце университета.

Теперь я вижу ее лицо: правильные черты, яркий макияж, накрашенные губы. Она выглядит так, будто только что сошла со страницы глянца, а не из комнаты в общаге. Вторая — блондинка в спортивном брендовом костюме.

Они что-то оживленно обсуждают, не замечая нас в тени. Я ловлю взгляд Розы, прикладываю палец к губам, и мы замираем, превращаясь в часть тени. А их разговор долетает до нас совершенно отчётливо.

— …просто не понимаю, Крис, что ты в нём нашла, — слышится голос блондинки. — Ну да, симпатичный. Но с лицом кирпича. И общается как будто ты ему должна за его внимание. Еще и гол как щегол. Ты на его фоне — царица, а он так… бомжеватый гопник.

Рыжая — Крис — фыркает. Звук высокомерный, довольный.

— Ты просто его не знаешь. Да, он не любит сюсюканье. Но зато он… настоящий. Не как эти пластмассовые мальчики вокруг. И если уж он что-то дает, то по-настоящему. Вот, смотри.

Она протягивает руку. На запястье блестит тонкий серебряный браслет с каким-то маленьким, изящным кулоном.

— Подарил. Без повода. Бомж может позволить себе такое?

— Без повода? — скептически тянет подруга. — От Рябинина? Того, который всем своим видом показывает, что мир ему должен? Не верю.

7

Звонок будильника впивается в сознание как раскаленная спица. Я стону, нащупывая телефон на тумбочке, и вырубаю его.

За височными костями пульсирует тупая, всеобъемлющая боль — наказание за вчерашние «ритуалы» с «Монтепульчано». В комнате стоит кисловатый запах сна и вчерашнего вина.

Рядом храпит Роза, вцепившись в мою подушку. Маша на соседней кровати лежит пластом, уставившись в потолок с выражением глубочайшего экзистенциального раскаяния.

— Девочки... — мой голос жалко хрипит.

Сползаю с кровати. Мир делает легкую волну.

— …подъём. Первый учебный день проспать нельзя.

Роза просто мычит в ответ. Я дотягиваюсь до её ноги и трясу.

— Роза! Тебе еще домой тащиться!

Это срабатывает. Она садится, её чёрные волосы торчат в разные стороны, а тушь размазана под глазами, создавая эффект трагической панды.

— Такси, — хрипло произносит она, шаря руками по постели в поисках телефона. — Вызову такси. В таком виде меня могут арестовать за нарушение общественного спокойствия.

Она плетётся к зеркалу, а я, отбросив слабость, собираю вещи. Маша с движениями и звуками старушки слазит с кровати.

— Роза, ты, конечно, классная девчонка, но больше я не поведусь на твои провокации «немного» выпить… Я в душ! — девушка скрывается за дверью.

— Подожди! Я с тобой! — кричу я, ускоряя сбор вещей. — Розочка, закроешь дверь, когда будешь уходить. Встретимся в универе.

Чмокаю подругу в щеку и выбегаю из комнаты.

Голова гудит, но под ледяным душем удаётся собрать мысли в хрупкий, но боеспособный порядок. Кофе. Аспирин. Лекция.

Без десяти девять я влетаю в аудиторию двести пять. Приятная пустота и прохлада. Я занимаю своё место в заднем ряду у окна — стратегическую высоту. Голова постепенно отпускает, уступая место знакомому, детскому чувству цели.

Первая пара. Начало всего.

В класс заходит ещё один студент — парень с тёмными вьющимися волосами, спадающими на лоб. Он окидывает взглядом почти пустую аудиторию и направляется ко мне.

— Здесь свободно? — спрашивает он, указывая на пустое место на скамье. Голос — низкий, с приятной хрипотцой.

— Конечно, — киваю.

— Макс, — представляется он, спуская рюкзак на пол с глухим стуком.

— Марго.

— Марго, — повторяет он, как бы пробуя имя на вкус. — Звучит… с характером. Мне нравится.

Я невольно улыбаюсь. Он улыбается в ответ, и у уголков его карих глаз собираются лучики морщинок.

Симпатичный. Одет неброско, но стильно: простой черный свитшот, на кистях — намеки на татуировки, выглядывающие из-под манжет.

В аудиторию начинают подтягиваться остальные. Максим наклоняется ко мне, понижая голос.

— Знаешь, я вчера на сборе тебя не видел. Пряталась?

— Наблюдала, — честно отвечаю я.

— Мудрая тактика. Я, например, сразу влился в спор с одной девчонкой о превосходстве модерна над конструктивизмом. Чуть не подрались.

Он усмехается, и я замечаю, как смеются его глаза. В нём какая-то лёгкая, ненавязчивая уверенность.

Входит Сергей Петрович. Тишина наступает сама собой. Он не тратит время на излишние приветствия.

— Итак, начнём с самого корня, — говорит он, и его спокойный, ровный голос заполняет аудиторию без усилий. — Что такое архитектура? Не искусство, не ремесло. Это — застывшая воля. Воля человека изменить пространство вокруг себя, подчинить его своей логике, своим потребностям и… своей мечте.

Я замираю, забыв о похмелье, о соседе, обо всём. Он говорит не о сухих формулах, а о сути. Конспектирую, стараясь ухватить каждую мысль, каждый образ. Когда он спрашивает, есть ли вопросы, моя рука поднимается почти сама собой. Мы обмениваемся парой реплик о функциональности и эстетике. Сергей Петрович слушает внимательно, а затем говорит:

— Интересная мысль. Развивайте ее.

От этих простых слов внутри что-то тёплое расправляется. Я на своём месте.

Пары идут одна за другой — история искусств, потом сложная, но захватывающая теоретическая механика.

В перерывах я знакомлюсь с близняшками Кирой и Алиной — неразлучными, болтливыми и уморительно похожими. Максим периодически что-то спрашивает или делится забавными наблюдениями о преподавателе.

День, против всех ожиданий, складывается… хорошо. Даже очень хорошо.

Когда после последней пары я собираю вещи, ко мне подходит он.

— Марго, — начинает Макс, и в его обычно ровном голосе проскальзывает легкая неуверенность. — Я знаю, что это звучит как предложение из разряда «классика жанра», но… не хочешь сегодня вечером заскочить в кафе? Просто выпить кофе. Продолжить спор о модерне.

Я смотрю на его смущенную, искреннюю улыбку, и мне искренне становится тепло. Он мил. И нормален. После пары дней, наполненной хамами, стрессом и подслушанными разговорами о чужой страсти, это как глоток чистого воздуха.

— Макс, я бы с радостью, — говорю я, и моя улыбка абсолютно настоящая. — Но есть нюанс. Я начинаю подрабатывать. Сегодня моя первая смена в «Рюмке чая». До двух ночи.

Его лицо на миг вытягивается.

— О, — говорит он. — То есть ты теперь официально круче всех нас. И работа, и учёба. Респект.

— Не респект, а необходимость, — пожимаю плечами.

— Тогда буду терпеливо ждать твоего выходного, — подмигивает он. — Если, конечно, ты не против.

Мы обмениваемся номерами. Его имя в контактах телефона смотрится… спокойно. Без тревожных ожиданий.

До смены остается два часа. Я забегаю в общагу, чтобы переодеться, проглотить бутерброд и запить его таблеткой от головной боли.

8

Я собираюсь с мыслями. Решение принято: молчаливая, понятливая стажерка. Идеальная исполнительница, к которой не придерешься. Чтобы у него не было ни единого повода.

Он выходит из подсобки, уже в рабочей рубашке с закатанными до локтей рукавами. Встает за стойку, будто меня не существует.

— Ты где? В баре или в гостях? Работать пришла — так работай.

Молча скольжу за бар. Он даже не смотрит, указывает подогнутым пальцем на тряпку.

— Стойку до блеска. Потом полки. И чтобы я не нашёл ни пятнышка.

Работаю быстро, механически. Он настраивает технику, проверяет запасы. Молча. С холодной, отточенной профессиональностью. Это настораживает больше любой грубости.

— С кофемашиной знакома?

— Нет.

— Чудесно. — Его голос ровный, без эмоций. — Смотри и запоминай. Сегодня покажу основы. Но запомни, картинка, — он поворачивается, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользит по мне, — в пятницу здесь будет ад. Если к тому времени не втянешься, утонешь и утянешь меня на дно. Мне это не нужно. Ясно?

— Ясно.

Он кивает, и на этом разговор заканчивается. Никакой злобы. Только голая угроза последствий. И почему-то это страшнее.

Знакомлюсь с официантами — Сашей и Настей. Саша, увидев меня, ухмыляется.

— Марго! Как же тебя угораздило?

— Кто знает, — стараюсь ответить так же легко.

Алексей у раковины лишь напрягает скулы.

Бар открывается. Музыка, первые гости. Рябинин работает быстро, чётко, бросая мне короткие, как выстрелы, инструкции:

«Стаканы тут. Лёд в колонне. Виски на второй полке».

Я повторяю, как робот. Он общается с гостями легко, даже с какой-то грубоватой харизмой. Ко мне поворачивается только для замечаний:

«Не так держишь», «Здесь не долила».

Потом приходит компания. Трое парней, явно своих. Они шумно рассаживаются у стойки.

— Леха! Кого это приручаешь? — один, с хищной улыбкой, кивает на меня.

Алексей бросает беглый взгляд в мою сторону.

— Стажерка. Учит матчасть.

— Учитель, я смотрю, строгий, — подмигивает другой. — Уже экзамены устраивает?

В голосе Алексея проскальзывает знакомый, ядовитый металл.

— Экзамены будут позже. Сейчас — тест на адекватность.

Он поворачивается ко мне. Взгляд — ледяной скальпель.

— Картинка, прояви смекалку. Сделай «Космополитен».

Воздух остывает. Замираю. Этот коктейль я видела в меню мельком, но пропорции…

— Я не уверена в рецепте, — тихо говорю я.

— Меня твоя уверенность не интересует, — говорит он тише и оттого острее. — Я сказал — сделать. Трипл сек, клюква, лайм. Включи то, что там у тебя вместо мозгов.

Парни за стойкой затихают, обмениваясь взглядами. Саша в зале замирает с подносом. Это ловушка. Публичная порка.

— Давай, покажи класс, — поддакивает «хищный» парень, и в его тоне сквозит плохо скрытое злорадство.

Кровь бьет в виски. Я чувствую, как дрожат пальцы, когда тянусь к бутылкам. Нахожу нужные. Пытаюсь сообразить пропорции. Наливаю, мешаю. Получается что-то мутно-розовое, похожее на дешёвый сироп. Несу Алексею.

Он берёт бокал, изучает, делает глоток. Его лицо — каменная маска. Ставит бокал перед одним из парней.

— На. Оцени шедевр.

Тот пробует и морщится.

— Блин, Лех. Кислятина какая-то. И крепко.

Алексей поворачивается ко мне. Его слова падают, как тяжелые капли, выжигая дыры в самоуважении.

— Поздравляю. Ты только что угробила дорогие ингредиенты, потеряла трёх потенциальных клиентов и доказала всем, что не способна запомнить три строчки из меню. — Он делает паузу, чтобы слова впитались, как кислота. — Это не детский сад, где за тебя будут думать. Ты либо соображаешь, либо идешь на выход. Сейчас ты всем доказала, что котелка не хватает даже на простейший коктейль.

В глазах темнеет. Унижение такое острое и публичное, что хочется провалиться сквозь пол. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Ты специально, — вырывается у меня шёпотом, полным ярости. — Ты дал невыполнимое задание.

— В жизни всё задание невыполнимое, пока не научишься его выполнять, — парирует он ледяным тоном.

Затем вздыхает с преувеличенным разочарованием, будто имеет дело с безнадежно тупым ребенком.

— Ладно. С «Космополитеном» ясность внесена. Давай что-то элементарное. Что даже у тебя должно получиться.

Его голос становится нарочито медленным, объясняющим.

— «Отвертка». Апельсиновый сок. Водка. Лёд. Никакой мишуры. Понятно? Берёшь хайбол, кладешь лёд, наливаешь водку на треть, остальное — сок. И всё. Справишься?

Это насмешка. Прямой вызов. «Даже у тебя должно получиться».

— Да, — выдавливаю я.

— Отлично. Вперёд.

Я двигаюсь как во сне, на автомате: беру высокий стакан, тянусь к колонне со льдом, но щипцы выскальзывают из мокрых от нервного пота пальцев. Лёд сыплется на стойку. Я судорожно пытаюсь собрать его, хватаю стакан, чтобы отставить в сторону… и моя рука, предательски дрогнув, соскальзывает со скользкого стекла.

Звон. Глухой, чистый, оглушительный. Стакан бьётся о металлическую решетку пола — и рассыпается звёздным крошевом с грохотом. Осколки, сверкая, разлетаются веером, под ноги, под стойку.

Я замираю, глядя на это крошево. В ушах — звон. В голове — одна мысль:

«Всё. Конец».

Поднимаю глаза. Алексей смотрит на меня. Не зло, не с яростью. С… брезгливым разочарованием. Как на неизлечимую ошибку, которую теперь придется разгребать.

9

По всему университету, как сыпь после легкомысленной болезни, расклеены яркие плакаты.

«Посвящение первокурсников! Суббота! Только свои! Музыка, драйв, море эмоций!».

Организатор — какой-то мажор с факультета международного бизнеса. Вечеринка, конечно же, в «Рюмке чая».

Я останавливаюсь перед одним таким плакатом. Бумага ярко-желтая, шрифт агрессивный. Под ложечкой медленно поворачивается холодный, тяжёлый шар.

Моя следующая смена.

Или уже не моя?

Пальцы сами собой находят под рукавом край пластыря на ладони. Боль уже притупилась, оставив после себя ноющее воспоминание и чувство унизительной неловкости.

«Ходячая катастрофа».

Его слова въелись в сознание, как кислота.

Отрываю взгляд от плаката. Нет, меня не уволят. Не из-за стакана. Наталья Ивановна, как сказал Саша, не из таких. Но он… Алексей… Он может сделать так, что я уволюсь сама. Просто чтобы никогда больше не видеть этого ледяного презрения. И часть меня, самая уставшая, шепчет:

«А может, это и правда спасение?»

Другая часть, упрямая и злая, сжимается в тугой узел:

«Сбежишь? После первого же провала? Он только этого и ждёт».

— Марго! Прости, задержалась!

Рядом вспыхивает Кира, моя одногруппница. Мы договорились идти в столовую.

— Ничего страшного. Я как раз практикую искусство ничегонеделания.

— Высшая степень студенческого мастерства, — с пафосом соглашается она, и мы движемся в сторону пищеблока.

Столовая встречает нас гулом голосов, лязгом посуды и густым, неразборчивым запахом еды. В воздухе висит атмосфера первого, еще робкого, ажиотажа. В толпе замечаю Машу и киваю ей. Она героически прикрывает двумя сумками два свободных места за столиком у окна.

Мы с Кирой, пробившись через очередь, возвращаемся с подносами. Через минуту к нам присоединяется Роза с парой своих новых подруг-юристок — такие же яркие, громкие и немного пугающие. Её взгляд сразу прилипает к моей руке.

— Что это? Уже в первые дни учёбы на архитектора перешла к радикальному перфомансу с членовредительством?

— Производственная травма, — отрезаю я, давая понять, что тема закрыта. — Не стоит внимания.

Роза приподнимает бровь, но не настаивает. Разговор закручивается вокруг пар, преподавателей, абсурдных заданий. Я ем, почти не слыша их. Внутри всё еще гудит, как после падения с высоты.

— Боже… Смотрите, кто тут! — внезапный, приглушенный визг Киры заставляет меня вздрогнуть.

Она смотрит куда-то через моё плечо, её глаза становятся круглыми, как блюдца.

Я медленно оборачиваюсь, следуя за её взглядом.

Через три столика сидит компания старшекурсников. Среди них — знакомые лица. Саша, что-то оживленно рассказывающий. Рыжая девушка, прилепленная к плечу того, кого я меньше всего хочу сейчас видеть.

Бармен-истеричка. Сидит, обнимая спинку стула за спиной девушки, другой рукой крутит в пальцах бумажную соломинку. Он слушает Сашу, изредка вставляя короткие реплики, и на его лице — та самая, полупрезрительная, полускучающая маска. Маска человека, который терпит окружающий мир из вежливости.

— Алексей Рябинин, — шепчет Кира, как будто произносит сакральное заклинание. — Четвёртый курс, международный бизнес. А рядом его друг, Александр Козлов. Они вообще почти неразлучны.

— И что в нём такого? — Роза впивается в меня игривым взглядом, полным скрытого веселья. — Сердце ёкает?

Её тон сладок, как сироп, но я ловлю лукавый огонёк в её глазах. Она начинает игру.

— Ну… Он просто очень… Известный. И да, красивый.

Кира заливается краской до корней волос и с силой утыкается в стакан с компотом, будто хочет в нём утонуть.

— Но свободным не светит. Это его девушка, Кристина Иванова. Вместе ещё со школы. Говорят, она жутко ревнивая.

По спине пробегают ледяные мурашки. Жутко ревнивая. Отлично. Просто замечательно.

Ещё один лучик света в моём и без того радужном положении. Роза ловит мой взгляд и едва заметно подмигивает. Наш немой сговор почти физически висит в воздухе.

— И откуда ты только всё это знаешь? — спрашиваю я, делая максимально невинные глаза. — Ты что, шпионила?

— Да все знают! — Кира машет рукой, но её уши пылают. — Он просто… заметный.

— Заметный — это громко сказано, — фыркает Роза, разыгрывая спектакль скепсиса. — На мой взгляд, просто надутый тип с неплохой челюстью. Таких в каждом переулке найдёшь.

— Ты его не знаешь! — вспыхивает Кира, и в её голосе звучит неподдельная обида. — Он ещё в баре «Рюмка чая» работает! И в нашей общаге живёт, на втором этаже…

— На третьем, — срывается у меня машинально.

И тут же коченею изнутри.

Чёрт.

Чёрт-черти-чертята.

Кира замирает, медленно переводя на меня взгляд, полный немого вопроса и внезапной подозрительности. Роза прикрывает глаза, изображая мученицу, но уголки ее губ дёргаются.

— Ты… Ты с ним знакома? — голос Киры звучит уже не как восхищённый шёпот, а как обвинение.

В голове проносится паника. Да, отлично знакомы. Он считает меня безмозглой картинкой, а я его — моральным уродом. Прекрасная основа для дружбы.

— Нет, конечно, — выдавливаю, чувствуя, как горит лицо. — Просто… Я пару раз видела его на своём этаже. Наверное, ошиблась.

Кира, не отрывая от меня подозрительного прищура, лезет в сумку и извлекает крошечный, изящный блокнотик с замочком. Быстро пролистывает несколько страниц, испещрённых аккуратным почерком.

— Ты права, — торжественно объявляет она. — Комната триста шестьдесят семь, третий этаж, левое крыло. Повезло тебе, с ним на одном этаже живёшь.