Ты (не) мой Сулейман

Дрáба пэрво (Первое заклинание)

Чайори – так мы называем ту, которой доверяют тайну.

Стань моей чайори. Я научу тебя отличать настоящее золото от фальшивого по звуку, гадать на монетах и понимать по глазам мужчины – спасёт он тебя или погубит. Покажу, как танцует огонь, когда его кормят травами мёртвых. Как двухтонные буйволы движутся под скрипку с грацией, от которой перехватывает горло. Как пахнет свечной воск на чужих пальцах – рыжеватый, пчелиный, тёплый, – когда эти пальцы касаются твоей шеи, и как от одного прикосновения можно потерять всё.

Я расскажу, как девушку продали за стадо мёртвых буйволов. Как мужчина, который купил её, оказался страшнее проклятия. И как его сын…

Его сын.

Налей себе крепкого. Если перехватит дыхание – значит, я рассказываю правильно.

Глава 1. Тэрнэ рат (Молодая кровь)

Его пальцы пахли свечным воском – рыжеватым, густым, пчелиным, тем, который капает на кожу и застывает тёплой печатью – и лошадиным пóтом, горьковатым, мускусным, въевшимся в ладони до самой крови, и когда он коснулся моей шеи, я замерла. Как замирает зверь, услышавший в темноте дыхание другого зверя. Бежать или остаться. Остаться или сгореть.

Нет. Не отсюда.

Отсюда: мёртвый буйвол посреди двора, раздутый, как чёрная туча, упавшая на землю. Мать Кэтэри на коленях перед ним – воет. Не плачет. Воет тем звуком, который идёт не из горла, а из утробы, из того места, где зарождается жизнь и куда первым приходит горе. Ноябрьский рассвет цвета грязного молока. Иней хрустит под босыми ступнями, и я иду через двор, зная уже всё, хотя ещё ничего не увидела.

Нет. И не отсюда.

Раньше. Мне шесть. Фургон цыганского цирка. Бабушка Дрина держит мою ладонь, ведёт жёлтым ногтём от запястья до среднего пальца – по линии, которую мы зовём дром-и-камэскро (дорога любви).

Ту биболдо, чайори (ты рождена для уплаты долга, девочка). Два сердца будут биться для тебя. И одно ты раздавишь.

Мне шесть. Я убегаю, залезаю на спину старому быку Нанó, сижу до заката. Его шкура пахнет рекой, глиной, мокрой травой. Мне кажется, так будет всегда.

Нанó мёртв теперь. Двести тридцать восемь чёрных тел на берегу отравленной запруды.

Прости, чайори. Боль не умеет ходить по порядку.

Меня зовут Патрина. На романи «патрин» – лист-указатель, который кочевые цыгане клали на развилках, чтобы идущие следом знали путь. Знак. Судьба, написанная на живом.

Мне двадцать. Волосы чёрные, до пояса. Кожа цвета гречишного мёда – того, тёмного, который горчит, потому что настоящий.

А глаза – тёмно-зелёные. Не чёрные, как у всех Лэутари. Дерзко, нагло, колдовски зелёные. Дрина говорила: такие бывают у тех, в чьём роду есть лоховлица (русалка).

И одна деталь: когда я вру – зелень гаснет. Глаза чернеют. Запомни, чайори. Скоро пригодится.

Джипсилэнд – наша ферма. Двести гектаров вдоль Тисы, ива прапрадеда Йоноши, буйволы, которых он привёл из-за Карпат. И цирк – фургоны, раскрашенные как лихорадочный сон, шатёр из ста лоскутов, скрипка Пэтши, зеркальное платье, в осколках которого люди видят своих мёртвых.

Всё кончилось в одну ночь. Яд в запруде. Стадо легло. Полиция приехала и уехала – мы цыгане. Три дня хоронили. Дрина жгла кхам-и-мулéнгро (огонь мёртвых), и рыжий дым пах мёдом, и от этой сладости над трупами хотелось выть.

На четвёртый день отец произнёс одно имя.

Сулейман.

И заплакал.

Роман участвует в литмобе "Цена Любви"