Ты против меня?

1. Женя

— Здесь просторно, правда? — мама с заискивающим видом приглашает меня войти в мою новую спальню.

Я делаю несколько шагов, осматриваюсь и хмурюсь. В нос бьет сладкий цветочный аромат.

— Ну, что скажешь? — нетерпеливо спрашивает мама.

— Неказисто. Безвкусно. Заурядно.

— Женя, может, хватит? — она поджимает губы.

Судя по взгляду ей стоит большого труда, чтобы сдержать раздражение и снова не начать обвинять меня в эгоизме в присутствии Димы, ее нового мужа и человека, из-за которого вся моя жизнь пошла кувырком.

— Чего хватит? — я продолжаю упрямиться. — Ты сама спросила мое мнение. Цвет стен… он просто угнетает, давит на психику. А постельное белье? Ну почему сиреневый? Я что, Белла Свон? Ещё и мебель эта… старперская.

— Евгения! — одергивают меня таким тоном, словно мне восемь.

— Ладно, архаичная, — усмехаюсь в ответ.

— Архаичная? Это испанский бренд класса люкс, — встревает мой отчим, посмеиваясь.

— Да меня не колышут ваши бренды, ясно? Думаете, все можно купить, да?! — огрызаюсь я, в тайне надеясь, что не сегодня – завтра он перестанет изображать добряка и вышвырнет меня из своего дома.

— Женя, прекрати! — вопит мама. — Прости, Дим, — ее щеки пылают. — Я не думала, что она… Ты ведёшь себя как маленькая избалованная девчонка! Мне очень-очень стыдно за тебя! — она все-таки орет на меня.

— А как мне себя вести, если ты именно так со мной обращаешься? — возражаю я.

— Спокойно, девочки, — миролюбиво произносит отчим. — Все нормально, — он подходит к маме и успокаивающе гладит ее по спине.

Она что, кошка?

— Женя просто устала с дороги, перелёт, смена часовых поясов, ей нужно хорошенько отдохнуть. Идем. Пусть располагается. А если что не нравится, Жень, ты говори, не стесняйся. Все можно поменять.

— Ладно. Прогиб засчитан, — бормочу я, подойдя к окну.

— Прости? — переспрашивает Дима.

— Вид из окна, говорю… воодушевляет.

На самом деле, это наглая ложь. Из эркерного окна, отделенного от спальни аркой, видны лишь вездесущие желтеющие канадские клены и воркаут-площадка с турником, рукоходом и скамейкой для пресса.

— А-а-а, очень хорошо, — несколько раз кивает Дима, становясь рядом, — в теплые месяцы ребята здесь каждое утро занимаются. У тебя как со спортом?

— Ненавижу спорт, — вылетает уже на автомате.

Дима многозначительно покряхтывает, оглядываясь на маму, которая уже успела поцокать, услышав мой ответ.

— Ну, располагайся. Ужин будет в семь, — сообщает отчим.

— А я не ем после шести, — мне очень любопытно, насколько хватит его ангельского терпения и гостеприимства.

Ему трижды стоило подумать прежде, чем тащить замуж мою мать. Потому что довесок у нее вырос с характером.

— С каких пор? — ахает мама, тоже направляясь к выходу.

— Вот с этих.

— Какая же ты упрямая! — качая головой, покидает мои роскошные апартаменты.

Я снова осматриваюсь.

Что ж, эта спальня определённо просторнее моей комнаты в московской квартире. Но здесь уютно. Бежевый цвет стен и деревянные панели над изголовьем кровати создают ощущение комфорта. На комоде замечаю вазу с белыми пионами, которыми провоняла вся спальня. Мои босые ступни утопают в мягком ворсе ковра нежного сиреневого оттенка, на тон темнее штор. Чемоданы уже стоят у раздвижных дверей, ведущих в гардеробную, в ожидании, когда их распакуют. Тут не к чему придраться. Мне явно хотели угодить.

Из-за этого я ненавижу этот дом ещё больше. Ведь гораздо проще показывать свое недовольство, когда тебе реально что-то не по душе. Но я сделаю все возможное, чтобы мама отправила меня обратно в Москву, как только мне стукнет девятнадцать. Потому что там, в Хамовниках, осталась вся моя жизнь.

Дима, как и мама, родился в Тамбове. Они были знакомы со школьной скамьи, но потом их жизнь раскидала. Мама встретила отца и переехала в Москву, где я и появилась на свет. Дима тоже женился на женщине, канадке по происхождению, и стал отцом двух сыновей. В двухтысячных, когда мир трясло от всяких там кризисов, он неплохо поднялся на том, что скупал чужой убыточный бизнес за бесценок, а затем перевёз семью на родину супруги. По крайней мере, это официальная информация. А там, кто его знает. Ведь вполне возможно, что под маской простачка и благодетеля может скрываться главарь русской мафии. И, вообще, история их внезапной женитьбы – дело темное.

Как бы там ни было теперь мне придётся пожить здесь, в Галифаксе, какое-то время. Хотя я до последнего надеялась, что завалила вступительный тест и меня не примут в Истерн, но связи и большие деньги способны на все. И уже завтра у меня начинаются занятия в одной из лучших частных школ Новой Шотландии, где иностранцы, вроде меня, совсем не редкость.

Когда стрелки часов минуют семь вечера, я всё-таки спускаюсь, чтобы поужинать в огромную гостиную с панорамным окном, выходящим на лужайку. Здесь преобладают синие и серые тона, из декора – лишь несколько черно-белых фотографий в застекленных рамках, на которых крупным планом изображены части растений: стебли, молодые листья, нераспустившиеся бутоны.

— Это Карл Блоссфельдт, немецкий фотограф, — поясняет Дима, заметив мой интерес. А затем переводит взгляд влево и что-то там высматривает. — Прошу прощения. Я на секунду, — он поднимается и торопится, словно хочет догнать кого-то.

— Ну что, так и будешь дуться? — спрашивает мама, когда мы остаёмся наедине.

— Тебе правда все это нужно? — я киваю на работы фотографа.

Мама неопределённо пожимает плечами.

— Так будет лучше для тебя. Канада – это такие возможности, Жень! Ты потом поймёшь, что я была права.

— Ты его любишь?

Мама не успевает ответить. Я слышу шаги и тихий разговор, пока в столовой не появляется Дима вместе с сыном. Я гадаю, это старший или младший, ведь они погодки.

— Знакомься, Женя, это Никита. С Максимом познакомишься чуть позже, он должен вернуться со дня на день.

2. Женя

Остаток вечера провожу в комнате, переписываясь с девчонками и Андреем. Я морщусь, когда он снова обещает, что приедет, как только сможет, скорее всего, после зимней сессии.

Надеюсь, я уберусь отсюда намного раньше.

Андрей начал клеить меня ещё в прошлом году, когда заканчивал гимназию, но встречаться мы начали только весной, перед самым его выпуском. Он сам признался, что тянул до последнего, боясь получить отказ. Пока не набрался смелости и не предложил проводить до дома. Летом мы виделись почти каждый день. А теперь, оказавшись за тысячи километров от Москвы на атлантическом побережье, я вдруг понимаю, что совершенно не скучаю по этому чудовищно предсказуемому парню. Мое сердце никогда не билось быстрее рядом с Андреем, и я не хотела заниматься с ним всеми теми вещами, о которых мои подруги так часто шептались. Мама как-то назвала меня бесчувственной. Возможно, так и есть. Но, какой бы толстокожей я не была, она добилась своего, притащив сюда меня, на минуточку, совершеннолетнего человека.

Когда за окном совсем темнеет, я открываю дверь и прислушиваюсь. Тишина. Здесь, на втором этаже, около восьми комнат. Спальня мамы и Димы находится в самом конце. И мне любопытно, где проводят ночь сыновья Димы, потому что ванная в моей комнате является смежной. В нее можно попасть из соседней спальни, что, в общем-то, ерундовая вещь, если ты живешь с людьми, которых хорошо и давно знаешь.

Учитывая шестичасовую разницу во времени, мне давно пора спать. Но мой организм словно сошел с ума.

Я очень голодна, ведь за ужином почти ничего не съела. Конечно, Дима сказал, что мне не следует стесняться, что отныне это и мой дом тоже, но я почему-то крадусь по лестнице и также тихо направляюсь в кухню. Поигравшись с пультом, оставляю включёнными подсветку под навесными шкафчиками и пару точечных светильников над кухонным островком. После чего осматриваюсь, любуясь дымчатым оттенком стен, гладкими свинцовыми поверхностями столешниц и темно-серыми фасадами шкафчиков. Черный матовый двухдверный холодильник с генератором льда и подсветкой наводит на мысль, что я нахожусь в замке современного Графа Дракулы. Здесь мрачно, но красиво.

Открыв холодильник, я с наслаждением ощущаю, как меня обдувает холодным воздухом. Стекло очков покрывается лёгкой дымкой.

Еды в доме навалом. Сыры, канадский бекон, яйца, какие-то баночки с рыбой и центнер всевозможных полуфабрикатов…

Бог ты мой, неужели они все это съедают?

Конечно, да. Ведь под этой крышей живут трое мужчин.

С тех пор, как папа ушел от нас, в нашем холодильнике прочно обосновалась обезжиренная пища, фрукты, овощи, а свинина – вообще, стала ругательством. Мама постоянно худела и устраивала себе разгрузочные дни. Поэтому у меня просто глаза разбегаются от такого изобилия.

Прижимая к груди тарелку с сыром и персиком, я хватаю бекон, затем достаю с другой полки ополовиненную канистру с апельсиновым соком. После чего открываю несколько навесных шкафчиков. Мне нужен стакан, но полка располагается слишком высоко.

Я встаю на цыпочки и тянусь – бесполезно. Это просто издевательство над моим ростом и чувством собственного достоинства. Придется вставать на стул.

— Лестницу принести?

Я слышу голос и оборачиваюсь. В пороге кухни стоит Тамбов.

После нашего знакомства я окрестила его именно так. Потому что «Никита» для этого выпендрежника звучит чересчур любезно.

Парень, видимо, только вышел из душа. Сейчас его мокрые волосы кажутся ещё темнее, а из одежды на Тамбове только серые спортивные штаны с болтающимися концами шнурка, над поясом которых виднеется резинка белья с логотипом Calvin Klein.

Ну я же сказала, что он выпендрежник?

По крайней мере, ясно одно: у нас с ним раздельные ванные.

Потеснив меня у стола, он без проблем достаёт стакан.

Я замираю. Мой взгляд приклеивается к его коже, под которой перекатываются мышцы.

— Что? Нравлюсь? — спрашивает Тамбов, протягивая мне стакан.

Наверное, я слишком долго пялилась на него.

Чертова дура. Скажи уже хоть что-нибудь.

Я беру стакан за верхнюю часть, но Никита его не отпускает.

— Ну сразу понятно, что мама тебя не хотела, но папа очень старался, — тяну стакан сильнее, стараясь не смотреть на парня.

— На себя посмотри. Это тебе стоит подать на предков в суд за свою внешность, — он неожиданно расслабляет пальцы, и я едва не роняю стакан.

Никита улыбается, явно довольный собственной выходкой.

Мое горло сжимается. Да, я коротышка в очках. Но постоять за себя сумею.

— Как примитивно, — поправляю очки, как и всегда, когда начинаю нервничать. Чтобы это скрыть, отворачиваюсь и не спеша наливаю сок.

— Что именно? — в его голосе сквозит неприязнь.

Я поворачиваюсь и медленно рассматриваю фигуру парня. У него отличное телосложение, длинные ноги, в меру накаченные сильные руки, идеальный пресс и узкие бедра. Мне нечего ему предъявить относительно его природных данных.

— Твое манера оскорблять человека, используя недостатки его внешности. Она характеризует твой интеллект в целом. Но ничего, я не обижаюсь на дебилов.

Сделав несколько глотков, снова наслаждаюсь тем, как парень хмурится. Кажется, он не привык к подобному обращению.

— Следи за языком, или я найду ему другое применение.

— Например? — я ставлю стакан справа от себя и, заведя руки за спину, облокачиваюсь на столешницу кухонного островка.

Изогнув бровь, Тамбов приближается и встаёт так близко, что пальцы наших босых ног почти соприкасаются.

— Не провоцируй меня, — произносит он.

— А то что? — делаю именно то, что мне запрещают.

Я и ахнуть не успеваю, как Тамбов обвивает мое тело руками и прижимает собой к кромке столешницы.

— Ты… Ты… чего? — мой голос звучит жалко. Распахнув глаза, вся сжимаюсь под его натиском. Я ожидала чего угодно, только не этого.

Никита склоняется, не сводя с меня своих жгучих тёмных глаз, а я застываю, парализованная его близостью и тем, что чувствую тепло мужского тела прямо через футболку.

3. Никита

Завтрак я устраиваю прямо у раскрытого холодильника. На пол летят крошки, которые я расшаркиваю ботинком. И это после приглашения мачехи присоединиться к ним за завтраком. Лена выглядит шокированной, Женя смотрит с отвращением, отец, естественно, недоволен. Мне вчерашнего ужина хватило. Но я и так делаю, что могу. А завтраки, приготовленные Леной – это выше моих сил.

Неужели он не понимает?

Скорее бы вернулся брат. Тогда отец точно отстанет от меня.

На ходу доедая сэндвич, я спускаюсь в подвал, чтобы отыскать мотошлем Макса.

Вот потеха!

Моя сводная сестра точно обалдеет. Уже представляю лицо этой заразы, когда она узнает, на чем мы поедем. Хоть бы она надела чертову юбку.

Вчера я обещал отцу, что отвезу Женю на учёбу, но он не уточнил, что это должна быть тачка. Надеюсь, ей не понравится. Если, конечно, Жене хватит смелости поехать со мной после нашей вчерашней стычки. Я сто процентов выглядел убедительно.

Никогда не забуду, как Женя потрясенно таращила глаза и хмурила брови, пока я зажимал ее на кухне и нес всю эту маниакальную фигню. Женя точно решила, что я псих. Тем лучше. Не хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

Мелкая заноза. Наверное, как и ее мать, дни считала до того, как приедет сюда, займет одну из комнат, в которой отец обновил ремонт специально для нее, и влезет в нашу жизнь. Раз я ничего не могу поделать с тем, что наш отец привел в дом эту женщину, то хотя бы испорчу жизнь ее гребаной дочери.

Потому что им обеим здесь не место.

Потому что мне нужно деть куда-то свою чертову злость.

Потому что все это несправедливо.

Наш подвал, на самом деле, очень универсальное помещение. Это и склад, и прачечная, а в холодное время года мы с Максом здесь занимаемся на тренажёрах. Мой старший брат с детства увлекается хоккеем и сейчас играет в молодежной лиге. Говорят, спорт дисциплинирует. Так вот, это не про него. Он настоящий раздолбай. Однако талантливый.

Я открываю дверцу просторной кладовки, забитой нашим барахлом. Юниорские велосипеды, клюшки, ролики, мамин мольберт и холсты – чего тут только нет. Мама никогда ничего не выбрасывала. Наверное, сказывались годы жизни в России.

Когда мы переехали в Канаду, мне едва исполнилось шесть, Максу – семь. Я плохо помню жизнь на родине. Мама говорила, что жили мы трудно. Но мы были мелкими и ни хрена не понимали. Родители обеспечивали нас самым необходимым, а как и что им доставалось, нас не заботило. И мы были счастливы.

Сейчас я бы отдал все свои девайсы, байк… да что угодно, чтобы вернуться в то время хоть на день, когда мама была здорова, когда мы были семьёй, а не тем суррогатом, в который отец нас всех втянул. Пусть я чертов эгоист, но и он не лучше.

Несколько минут спустя, отыскав шлем, я поднимаюсь по лестнице. Женя уже ждет меня в холле. Со спины она выглядит ещё миниатюрнее. Ее каштановые волосы заплетены в две косы. Она напоминает Дороти из детской книжки.

Женя разглядывает картину. Этот морской пейзаж мама нарисовала незадолго до смерти.

— Ну что, ты готова увидеть дорогу из жёлтого кирпича? — небрежно бросаю ей.

Девушка вздрагивает.

— Доброе утро, Тамбов, — произносит она.

На мгновение я прикрываю глаза, услышав это идиотское прозвище. Впрочем, спасибо судьбе, что я появился на свет не в селе с каким-нибудь беспонтовым названием, вроде Сучки́, или что-то типа того.

— Оно было добрым, пока тебя не увидел. Где твоя форма? — с досадой рассматриваю Женины ноги, обтянутые черными джинсами.

— В гробу я видела вашу форму, — огрызается Женя.

— Там тебе и место.

Мое замечание вполне резонно, ведь на девчонке абсолютно черный прикид, только очки сегодня другие. В черно-желтой оправе они совсем не уродуют ее, а, наоборот, делают более дерзкой. И я не прикалывался. Глаза у Жени и правда красивые, глубокие, серо-синие, смотрят настороженно, но без страха, с интересом.

— А грубость – это синоним тебя? Или ты слишком тупой, чтобы быть хоть чуточку вежливее и гостеприимнее?

Уголки моих губ ползут вверх. Перепалки с ней становятся все интереснее.

— Ты ничего обо мне не знаешь, ясно?

— А я итак уже узнала достаточно много. Твой отец-олигарх, хоть я и не в восторге от их затеи с женитьбой, просто душка по сравнению с тобой. Может, у тебя бешенство. В лёгкой форме?

Да, так я и поверил, что она не в восторге.

— Итак, если ты закончила составлять мой анамнез, вот, обуй голову и жди меня на улице, — протягиваю шлем Макса.

Женя таращится на шлем, а затем смотрит на меня, хлопая своими огромными глазами.

— Что? Ты не говорил, что мы поедем на мотоцикле!

Ну я же сказал, что уделаю ее!

— А должен был? Или ты боишься? — подначиваю, наслаждаясь беспомощным выражением лица.

— Не дождёшься! — возражает Женя.

Когда я подгоняю байк, девушка послушно стоит у кромки бордюра, удерживая шлем в руке.

— Ты когда-нибудь ездила на мотоциклах? — спрашиваю ее, резко притормозив в нескольких сантиметрах от того места, где она стоит.

— Постоянно, — небрежно бросает Женя, а сама возится с застёжкой шлема.

— Так я тебе и поверил, — закатываю глаза, тянусь к ней, схватив за локоть, дергаю девчонку на себя. — Дай сюда, — и мгновенно разбираюсь с застёжкой. — Залезай, мелкая лгунья.

Женя хмурится, но усаживается сзади, стараясь не касаться меня.

Улыбаясь, я завожу мотор и газую, не сильно, но неожиданно, и также резко ударяю по тормозам. Женя охает, врезается мне в спину и тут же отползает. Мы и пары метров не проехали.

— Ты рехнулся! — орет она.

Я опираюсь на правую ногу, стараясь удержать равновесие.

— Держись, кулема! — велю девчонке, крепче сжимая рукоятки и прогревая мотор.

— Да за что тут держаться?! — кричит она.

Я завожу одну руку себе за спину, хватаю руку девушки и обхватываю ею себя. То же самое проделываю с другой рукой.

4. Никита

До Истерна мы добираемся без происшествий.

Парковка уже забита. В поисках парковочного места несколько минут приходится маневрировать между знакомыми тачками на малых оборотах. Почти все наши уже здесь.

Заглушив мотор, опускаю подножку, снимаю шлем и вешаю его на руку.

Женя продолжает сидеть, вцепившись в меня.

— Приехали, — командую ей.

Девушка размыкает руки и первой слезает с байка. Только сейчас понимаю, насколько крепко она держалась за меня. Хочется думать, что все ребра целы.

Расслабив шею и плечи, я перекидываю ногу через байк. Девчонка передает мне шлем, и я замечаю, как побледнело ее лицо. В глазах застыл испуг, надеюсь, она не заплачет. Этого мне ещё не хватало.

— Как ты?

— Лучше не бывает, — цедит Женя сквозь зубы.

Ее губы подрагивают.

— По-моему, тебе нужен пакет для рвоты.

— Да пошел ты! — рявкает она.

— Назад пешком пойдешь, поняла? — травлю ее.

— Я говорила, что мне не нужна нянька. Так что отвали, понял? — передразнивает Женя.

Теперь ее голос звучит твёрже. Надо же, как быстро ей удалось вернуть самообладание.

Маскируя улыбку, я прикусываю губу.

А она крепкий орешек. Ведь я гнал, как ненормальный.

— Ну, тогда увидимся на занятиях, Дороти, — оглянувшись, бросаю не без иронии.

— Эй, Страшила, а у меня тут кое-что для тебя есть, — доносится мне вслед.

Я снова оглядываюсь, уже зная, что Женя продемонстрирует свой средний палец.

Вот сучка.

Ивонн я замечаю издали. Она стоит, опираясь спиной о дверь своего белого «Форда». Ее красный пиджак с эмблемой Истерна, которые носят девчонки, перекинут через руку. Юбка, как всегда, короче, чем положено, а блузка расстегнута так низко, что я разглядываю ложбинку между ее сисек. Видела бы это ее мать.

Мы здороваемся. Ну, как здороваемся, Ивонн целует меня в губы, я отвечаю.

— Ты сегодня приехал не один, — осторожно замечает девушка, поправляя свои рыжие кудри.

Конечно она заметила.

— Ну и что с того?

— Просто… интересно. Я ее не знаю. Кто это? — вкрадчиво спрашивает.

Я поднимаю голову и ищу взглядом маленькую фигурку. Женя уже огибает каменную балюстраду, направляясь к лестнице. Ее плечи опущены.

Наверное, ей одиноко.

Надеюсь, что ей одиноко.

— Скоро познакомитесь.

— И все же? Откуда ты ее знаешь? — не отстаёт Ивонн.

Прищурившись, покусывает губы. Любопытство так и распирает ее.

— Мой старик спит с ее мамашей, — морщусь в ответ.

Девушка замирает в замешательстве, ее пальцы застывают в волосах, которые она постоянно поправляет.

— Не поняла? — хмурит брови.

— Наши предки поженились, — поясняю я.

— И она живёт в вашем доме? — догадывается девушка.

Я вздыхаю.

— Да.

Ивонн выглядит растерянно.

Надо полагать.

— Все так… неожиданно. Ты ничего не рассказывал, — с обидой в голосе произносит она.

Я пожимаю плечами, покачиваясь на пятках.

— А с чего бы мне это делать?

— Ну… мог бы и поделиться, ведь я тебе не чужая. И я соскучилась, Ник, — она меняет позу, снова тянется ко мне, устраивая ладонь на моем плече. Ей нравится демонстрировать, что мы вместе. Это она так считает. — Последние дни тянулись ужасно долго. Ты сказал, что позвонишь… или заедешь. Я ждала.

— У меня не получилось, — вру я, машинально обнимая ее за талию.

— Как покатался в субботу?

— Нормально.

— Ты не ответил на мой комментарий, — Ивонн поджимает губы.

— Ивонн, их там сотни!

— Раньше ты всегда отвечал, — она преданно заглядывает мне в глаза, ее руки смыкаются у меня на поясе. — В чем дело, Ник? Ты какой-то дерганый.

— Да ни в чем. Идем.

Уже на лестнице нас обгоняет девушка в джинсовой куртке, чёрной шапке и ярко-зеленых накладных наушниках. Она тоже забила на школьную форму. Как всегда, в своем мире. Но всё-таки замечает меня и тормозит.

— Привет, Лулу, — приветствую ее, останавливаясь.

— О, Никки! — широко улыбается Луиза. Ее карие глаза светятся добротой. — Твой последний ролик просто улёт! — она изображает руками взрыв, фейерверк или извержение вулкана и дополняет это смешными звуками. — Я десять раз посмотрела! Это бомба, дружище!

— Спасибо, я старался, — посмеиваюсь в ответ.

Я знаю, что это не лесть, Лулу всегда была такой, искренней, смешной, немного чудной. Мы знакомы более десяти лет, и только ей дозволено звать меня Никки. Она настоящая. И куда только смотрит мой брат?

Выражение лица Луизы меняется, стоит ей заметить Ивонн. Эти двое с давних пор недолюбливают друг друга.

— Ладно, увидимся, — кивает Лулу и, нацепив наушники, убегает вверх по лестнице.

Когда мы с Ивонн входим в класс, первой на кого падает мой взгляд, становится Женя. Я снова хмурюсь. Ведь последние пятнадцать минут совсем не думал о ней и тех изменениях, которые случились в моей жизни. Она сидит за последним столом в центральном ряду. Одна. Все, кто входит в класс бурно приветствуют друг друга, не обращая внимания на Женю.

Отлично.

Мы обмениваемся взглядами. Женя пытается казаться независимой, а мне это и не нужно. Я итак в своей тарелке.

Пропустив Ивонн вперед, я здороваюсь с парнями – Люком, Дэни, несколько девчонок целуют меня в щеку, пока я пробираюсь к свободному месту в третьем ряду, через проход от Жени.

— Bonjour, jeunes gens! /Доброе утро, молодые люди!/ — в класс впархивает мадам Лэмберт. Как всегда, полная жизни, в свои-то пятьдесят с чем-то.

— Bonjour, Madame Lambert. /Доброе утро, мадам Лэмберт/ — нестройным хором отвечают ей.

Лэмберт встает перед своим столом, удерживая в руке планшет с зажимом. Как-то, кажется, в прошлом году, Макс поспорил с парнями, что выяснит у француженки, делает ли та эпиляцию, и как часто. После этого отца вызывала сама Дакота Уэллинг, наша директриса, но все обошлось. Папа умеет убалтывать сорокалетних дамочек.

5. Женя

Когда преподаватель по французскому называет мое имя, предварительно как следует его исковеркав, и просит выйти вперед, меня вдруг охватывает паника. Язык прилипает к небу, а в животе все переворачивается.

Да что со мной такое?

Я поправляю очки.

У меня были предположения, что придется пройти через что-то подобное. Я представляла, как улыбнусь, скажу что-нибудь забавное, все посмеются. Но на деле все кажется сложнее, чем я думала. Возможно, всему виной то, как началось мое утро. Тамбов только чудом не угробил нас, а я ещё никогда не была столь ярой христианкой.

В поисках поддержки или ещё какой-то фигни я поворачиваю голову влево и смотрю на Тамбова. Что не очень-то логично, учитывая наш милый стиль общения. Я снова дергаю дужку очков.

Расслабленная поза парня, кривая усмешка и неприязненный взгляд тёмных глаз только подливают масла в огонь. Я ужасно нервничаю.

Мадам Лэмберт тем временем с доброжелательной улыбкой кивает мне. Все остальные выжидающе таращатся. Я почти не разбираю лиц. В своих красных и синих пиджаках и белых блузках мои новые одноклассники сливаются в причудливый фон, напоминающий флаг Соединённого Королевства.

Пауза затягивается. Кто-то нарочно хмыкает.

Ну хватит. Это просто смешно.

Решение подняться стоит мне немалых усилий. Выдохнув, я расправляю плечи и, приподняв подбородок, направляюсь к учителю. Но не преодолеваю и половины пути, споткнувшись на ровном месте. А в следующее мгновение уже лежу на полу. Мои очки сползают с лица.

После секундной паузы в классе начинают раздавать издевательские смешки. И это становится последней каплей. Я подбираю очки, встаю и вылетаю из аудитории.

В пустом коридоре мои быстрые шаги отдаются гулким эхом. Завернув в небольшой холл, я забираюсь на кожаный диванчик, прямо с ногами.

Мне хочется зареветь, но злость сушит слезы.

Вот ублюдки!

И я тоже хороша, не могла придумать лучшего способа, чтобы заявить о себе! Еще и на глазах этого дурня!

И минуты не проходит, как я слышу чьи-то лёгкие торопливые шаги. Обхватив колени, кладу на них голову, надеясь, что меня не заметят.

Но шаги приближаются.

— Эй, ты как? — обращаются на английском.

Я поднимаю голову.

Надо мной стоит девушка. Она не такая лощеная и ухоженная, как те девочки, которых я видела сегодня. На ней, как и на мне, нет этого дурацкого красного пиджака, навевающего мысли о театральных креслах. Она красивая, пусть мешковатая одежда и скрывает ее фигуру. Русые волосы собраны в хвост, из макияжа только тушь и подводка, а взгляд полон жалости.

— Ты была там? — догадываюсь я.

— Да, — кивает она.

Вздохнув, я прячу лицо в ладонях.

— Вот отстой, правда? — спрашиваю с раздражением.

Девушка садится рядом и толкает меня в плечо. Я выпрямляюсь и вижу ее протянутую руку.

— Все нормально, с кем не бывает. Я Луиза, но все зовут меня Лулу, — она приветливо улыбается. Ее зеленовато-карие глаза искрятся теплотой.

— Евгения, — отвечаю на рукопожатие, немного удивленная ее участием.

— Прости? — девушка морщит лоб.

— Юджиния, — переиначиваю на ходу.

— О, Джинни! Только не расстраивайся! Они же придурки, что с них взять. Но Ивонн, конечно, та ещё дрянь!

Я даже улыбаюсь. Мне так понравилось ее «О, Джинни», сказанное очень искреннее, что я едва не продолжила: «...поздравляю с поступлением на Гриффиндор».

Но затем моя улыбка гаснет. Серьёзное выражение лица Луизы несколько настораживает.

— Какая еще Ивонн?

— Та рыжая бестия, которая подставила тебе подножку, — объясняет Луиза.

— Подножку?! — я прыскаю. Настолько нелепо это звучит. — Мы что в пятом классе?

— Да я сама видела! — для большей убедительности Лулу несколько раз кивает.

— И что я ей сделала?

Девушка многозначительно хлопает ресницами.

— Это у тебя нужно спросить.

— Я без понятия, — пожимаю плечами, пытаясь вспомнить, о какой именно рыжей бестии говорит Луиза. — Я ее даже не разглядела. Ладно. Проехали. — Я всё-таки склоняюсь к мысли, что не было никакой подножки, а всему виной моя природная грация. — Я в порядке. Иди в класс, Луиза. Тебе влетит, что ты тут со мной возишься.

— Ничего подобного! — протестует девушка. — В Истерне большое значение уделяют психологическому комфорту. Короче, если директриса узнает, что было в классе мадам Лэмберт, той мало не покажется. Так что не парься. Как насчёт хот дога? У нас куча времени до следующего урока, а здесь неподалёку есть классное проверенное местечко. Или ты хочешь вернуться на французский?

— Нет, я очень хочу хот дог!

— Тогда я схожу за нашими сумками и попрошу пропуски у Лэмберт. Навру, что у тебя паническая атака и тебе надо на воздух.

Представляю лицо Тамбова, когда он это услышит. А, впрочем, какая теперь разница. Я и так опозорилась.

— Ладно.

Внутри прокатывается волна облегчения. Мне не нужно возвращаться в класс прямо сейчас.

Через несколько минут мы с Лулу покидаем Истерн – огромный особняк в викторианском стиле. Сразу за коваными претенциозными воротами поворачиваем налево, где в тени вязов и клёнов минуем длинную аллею. Запах наступающей осени ощущается здесь намного сильнее. Затем заросли неожиданно заканчиваются, и мы оказываемся на широкой улице.

— Это Дом Правосудия, — Лулу кивает в направлении огромного здания из серого камня с портиком. Его стены украшены головами рычащих львов. — А вот и мистер Сосиска.

Я смеюсь, увидев продавца-мужчину у тележки с хот догами. Лулу спрашивает, какой именно я хочу хот дог. Я пожимаю плечами.

— Разве есть разница? Булка. Сосиска. Кетчуп.

— О, Джинни, сразу понятно, что ты никогда не пробовала настоящий французский хот дог! — возражает Луиза.

С хот догами и стаканчиками с кофе мы садимся прямо на ступени, ведущие к Дому Правосудия.

Удерживая двумя руками хот дог, потому что он очень длинный, я кручу его, решая, с какого края лучше начать. Выглядит очень аппетитно, а какой аромат! Поджаренный багет, сыр Грюйер… Наконец я откусываю.

6. Женя

Итак, благодаря Луизе к концу дня я почти не чувствую себя неудачницей.

Преподаватели больше меня не донимают, физкультуру я и вовсе провожу, сидя на трибуне. Парни играют в баскетбол, а девчонки их поддерживают. Тамбов, как Терминатор, носится по залу, играя слишком жёстко для обычного школьного занятия. Он явно не в духе, а я то и дело пялюсь на этого токсичного душнилу, как и добрая половина других девчонок. Разница лишь в том, что я-то делаю это из чувства брезгливости, а они – очевидно, из совершенно других побуждений, особенно после того, как Тамбов избавляется от футболки, демонстрируя свои мышцы и кубики. Я даже слышу, как капают девчачьи слюнки. Особенно, это касается той рыжей с ногами от ушей. После доверительного разговора с Луизой я присматриваюсь к Ивонн. Она улыбается и держится непринуждённо. Мы даже знакомимся и перебрасываемся несколькими дежурными фразами, но я не замечаю с ее стороны негатива. А вот то, что Лулу ее не переваривает, понятно сразу.

Пока сложно разобраться, кому тут можно верить. Но вряд ли Луиза солгала мне насчёт подножки. Эта девушка определенно вызывает доверие. Возможно, ей просто показалось.

Сама школа, как бы я не пыталась противостоять этому, меня покорила.

Огромный роскошный особняк из терракотового кирпича, расположенный в центре собственного парка – покажите мне того, кому не понравится это место. Полагаю, Истерн выглядит потрясающе в любое время года, но осенью, я уверена, просто завораживает. На зелёные ухоженные лужайки уже падают жёлтые листья. Представляю, как здесь будет красиво в октябре.

Часы с римским циферблатом, установленные на главной башне, стены которой увиты плющом, бьют каждый час. Внутри я видела лишь лобби, главную лестницу, спортивный зал и классные комнаты. За исключением современного спортзала, интерьер коридоров и остальных помещений хранит дух викторианской эпохи. Немудрено, что в отличие от моей московской гимназии, Истерн совершенно не дает ощущения того, что это учебное заведение.

Паркетный пол, картины в массивных рамах и гобелены, темные плотные портьеры, всюду дерево и изысканные вещи. Мне кажется, можно бродить по Истерну часами, и он не перестанет удивлять.

Я отсылаю несколько фотографий своим бывшим одноклассникам, и они только подтверждают мои впечатления.

Назад я возвращаюсь на такси. Ужинаем втроем. Тамбов после школы дома так и не появился, что меня очень радует.

После ужина я сижу на полукруглом диванчике, повторяющем форму окна, и пытаюсь делать домашку, но мой взгляд то и дело возвращается к турникам, где этим утром занимался Тамбов.

Мне нигде от него не скрыться: ни в школе, ни в доме. Его черные, как у жука, глаза, теперь всюду следят за мной и заставляют чувствовать себя неуютно.

В Москве уже глубокая ночь, но Андрей не спит и пишет мне, предлагая продолжить общение через Google Duo. У меня нет возражений.

— Ты чего в темноте сидишь? — в комнату входит мама.

Спохватившись, тянусь к выключателю торшера. Ведь даже не заметила, что, пока читала, за окном наступили сумерки.

Я быстро печатаю сообщение. Пишу Андрею, что буду онлайн чуть позже, а он обещает, что дождётся и точно не уснёт.

— Что читаешь? — мама садится в противоположный конец дивана и вытягивает ноги. Я приподнимаю книгу, другой рукой блокируя экран телефона. — Эдит Уортон, «Эпоха невинности», — щурится она. — Не читала. Это есть в программе?

— Да. Нужно подготовиться к обсуждению, — мрачно смотрю на нее.

— Ну и как? — кивает мама.

— Эмм, нормально, — отвечаю на автомате.

И ловлю себя на мысли, что почти ничего не усвоила из прочитанного. Голова забита совершенно другим.

— Значит тебе понравился Истерн? — вкрадчиво спрашивает мама. Она ухватилась за мои слова, брошенные за ужином, и теперь явно хочет развить тему.

— Да, но я все равно уеду, — пресекаю ее попытку отговорить меня.

— Не начинай, — возражает она.

— А я не начинаю. Это уже решено.

Вздохнув, мама трясет головой и резким движением ставит ноги на пол.

— Ну как же так?! Ведь Дима столько сделал для тебя!

— А я его об этом просила?! — огрызаюсь в ответ, устав слушать про своего благодетеля. Я хмурюсь: мне что теперь надо Диме в ноги кланяться за то, что он оплачивает мое обучение в Истерне? — Если на то пошло, я верну вам все, что вы потратили! — намекаю на бабушкино наследство.

— Не говори чепухи! — отмахивается мама от моего заявления. — Неужели тебе тут совсем никак? Кто угодно бы прыгал от счастья, а ты все ходишь с кислой миной! — негодует она.

— А я не кто угодно, мам! Очень жаль, что ты этого не понимаешь.

Я закрываю книгу и отворачиваюсь к окну. Мне так обидно!

По шелесту льняных брюк догадываюсь, что мама встаёт.

— Да все я понимаю. Только как мне, разорваться теперь, что ли? — она садится рядом.

Я вижу ее поникший профиль и смягчаюсь. Моя нервозность и обида отступают. Конечно мама притащила меня сюда из самых лучших побуждений. Она просто не могла уехать в Канаду, оставив меня одну. У отца есть Света, мама тоже заслуживает счастья. Я все это понимаю. Но почему она не может понять меня?

— Не надо разрываться. Я уже взрослая. Вернусь в Москву, окончу школу. А ты устраивай свою жизнь, сейчас самое время.

— Легко сказать! — мама вскидывает голову, ее глаза блестят от подступающих слез. — Вот будут у тебя свои дети, тогда ты меня поймёшь! — с обидой произносит она.

Я опускаю ноги и двигаюсь к ней.

— Ну хватит. Мне надоело ругаться, серьезно, — обнимаю за плечи.

— Ой, Женька, ты меня режешь без ножа! — продолжает причитать, смахивая ладонью слезы.

Я тянусь к ней лицом, заправляю за ухо светлые пряди и целую в соленую щеку. Вдыхая запах ее духов, сильнее ощущаю, насколько мне здесь одиноко.

— Лучше роди мне кого-нибудь. Что я одна у мамы дурочка?

— Знаешь, с этим лучше к отцу своему обратись, — шмыгнув, она странно смотрит на меня.

7. Женя

Когда я собираюсь в душ, по карнизу уже стучат первые капли. За ужином Дима предупреждал, что надвигается непогода.

Поежившись, я прикрываю оконную створку. Шелест ветра и бойкая дробь дождя становятся тише, однако в узкую щель задувает холодный воздух, в котором отчётливо ощущается приближение осени и соленое дыхание океана.

Закончив с мытьем, я кутаюсь в полотенце, а другим тщательно просушиваю волосы. Затем выравниваю пузырьки и флаконы на полочках и проверяю, не остались ли в сливе мои волосы или пена на стенках кабинки. Дом ежедневно убирает приходящая домработница, но мне совсем не хочется, чтобы она решила, будто здесь живет безрукая неряха.

Ещё раз оглядев помещение, я собираюсь вернуться в комнату, когда вижу, как распахивается дверь, ведущая в соседнюю спальню.

— Привет, сестрёнка.

В метре от меня стоит ослепительно красивый брюнет... в костюме Адама.

— Гм…

Пару секунд я таращусь на него, как на гуманоида. На абсолютно голого гуманоида. Не думала, что мое знакомство с мужской анатомией произойдет таким образом, но, черт возьми, этот момент настал.

— Обычно девчонки реагируют на меня иначе, — шагнув через порог, замечает голозадый инопланетянин. — Но я не извращенец, просто ввалился сюда по привычке. Извини.

— Пожалуйста, прикройся! — выдыхаю я, пряча лицо в ладонях.

— Эй, малышка, успокойся, у меня отличное тело: молодое, спортивное и сексуальное. Господь наградил нас всем этим для того, чтобы мы доставляли друг другу радость. Грешно отвергать свою природу, — проповедует незнакомец, а мне даже дышать сложно, настолько он шокировал меня своим внезапным появлением.

— Уходи! Проваливай! Я не могу на тебя смотреть! — почти умоляю его.

— Женя-Женя, это так не по-христиански с твоей стороны, — иронично замечает парень.

— Да Господи! Просто надень что-нибудь! — ощущаю, как нагревается лицо. Мои глаза зажмурены и прикрыты ладонями, но я-то знаю, что он все ещё стоит передо мной голый.

— Ладно-ладно, — усмехается парень. — Погоди, пять сек, — просит он. В действительности проходит чуть больше времени прежде, чем я слышу: — Все, можешь смотреть.

С опаской я приоткрываю глаза, один, другой, и облегчённо выдыхаю, увидев, что тело парня обмотано белым полотенцем по самые колени. Торс, естественно, обнажен. Но это фигня по сравнению с тем, что я только что видела.

— Наверное, тебе известно мое имя, скромняжка? — без капли смущения интересуется парень.

Он очень похож на Тамбова, только, возможно, немного ниже и явно тяжелее. Все его мышцы и бицепсы точно наработаны годами спортивных нагрузок.

— Максим? — хмурюсь в ответ.

— Обнимемся? — он раскрывает свои объятия.

— Не приближайся! — я в ужасе отшатываюсь.

— Ты в курсе, что у нас общая ванная? — усмехается Максим.

— Теперь да, — я качаю головой, одной рукой оттягивая вниз полотенце, а другой проверяя, надежно ли оно держится на мне, потому что совсем не горю желанием светить своими прелестями. — Знаешь, это так удобно. На этаже восемь комнат, а мне досталась спальня с ванной, которую я должна делить со взрослым парнем. В чем логика? — поражаюсь я.

— Ну, был тот же вариант с комнатой брата, — оправдывается Максим, — но малой сказал, что заколотит гвоздями дверь с другой стороны, чтобы ты не попала в его ванную. Он у нас немного, — театрально откашливается в кулак, — интроверт.

Я отмечаю, что, как и младший брат, Макс прекрасно владеет русским языком несмотря на то, что живёт в Канаде с детства.

— Да, я так и подумала. А что насчёт остальных комнат? — пытаюсь выяснить причину неудобств, с которыми столкнулась в этом огромном доме.

— В двух гостевых спальнях намного меньше места, там нет гардеробной и ванных тоже.

— А в третьей? — морщу лоб.

— Там мамина мастерская, — Максим машет рукой в сторону. — На этаже есть общая ванная, наверное, ты знаешь. Если хочешь, я могу мыться там или у Никитоса? Наверное, тебе неудобно бегать по дому в таком виде, а мне без разницы, где мыться.

— Ты серьезно? — недоверчиво смотрю на него.

Макс пожимает плечами.

— Ну конечно. Я так и собирался. Говорю же, по привычке сюда забрёл.

— Тогда это было бы очень мило с твоей стороны, — я ощущаю в груди странный прилив тепла.

Неужели он всерьёз рад мне?

— Замётано. Может, заглянешь ко мне? — Максим жестом приглашает в свою комнату.

Я втягиваю голову в плечи.

Удобно ли это?

Но отказываться от такого радушного приглашения не решаюсь.

— Ну… ладно.

Спальня Макса такая же огромная, как и моя. Достаточно беглого взгляда, чтобы понять, что она мужская. Никаких лиловых и бежевых оттенков и подушечек на диванчике у окна.

У одной из стен стоит высокий стеллаж, верхние полки которого усыпаны различными кубками, связками медалей и дипломами. Но заметно, что это вовсе не выставлено на показ, а напротив – просто свалено в кучу.

— Извини, здесь не прибрано, — говорит Макс, проследив за моим взглядом. — Вообще-то, здесь никогда не прибрано.

— А как же ваша домработница?

— Я плачу ей, чтобы она не лезла сюда, — смеется парень. — Это моя берлога.

Я подхожу к стеллажу.

— Ого, да ты молодец! — киваю на полки с медалями.

— Не я один. Хоккей – это командная игра, — скромно замечает здоровяк.

— Когда ты вернулся? — придумываю, чем заполнить возникшую паузу.

— Только что. Целых полтора месяца проторчал в Теренс Бэй. Это тренировочный лагерь. Подъем в шесть утра, пробежка, тренировки с утра до вечера, ни капли алкоголя, воздержание, — Макс загибает поочерёдно пальцы, корча гримасу. — Так что я планирую оторваться до разгара сезона.

— Ясно.

— Ну а как прошел твой первый день? Что нового в Хогвартсе?

Я тут же скисаю, припомнив сегодняшнее утро.

— Новая ученица споткнулась и грохнулась на пол на потеху всему классу.

— Ясно, тебя прокляли, — сразу понимает, что речь обо мне. — Может, найдем какое-нибудь зелье? У отца в баре есть бурбон.

8. Никита

— Что это было?! Ты совсем с катушек слетел?! Что за грязные мысли?! Я бы и пальцем к ней не прикоснулся, тупица! — наезжает Макс, прикрывая дверь, ведущую в ванную.

— Тогда какого хрена она здесь делала? В таком виде?

Нет, ну мне же интересно.

Когда я прижал ее прошлым вечером, она же заикаться начала, а перед Максом расхаживает в одном полотенце. Так где она настоящая?

Брат ухмыляется, качая головой. Не спеша подходит к окну и опускает жалюзи. Нарочно тянет время. Ему весело.

Я опираюсь спиной о косяк входной двери, ожидая его ответа.

От Макса что угодно можно ожидать. Особенно, когда дело касается телок. Они же с ума по нему сходят, стоит ему только улыбнуться.

Не хочу, чтобы он вляпался в историю, потому что неизвестно, на что способна эта лепреконша. Еще возьмет и женит его на себе.

— Мы познакомились... в ванной. Вышло забавно, — Макс улыбается своим мыслям. — Потом я пригласил Женю, чтобы показать свое жилище, — размахивает руками. — Все! Нормальные люди так делают, чтобы получше узнать друг о друге.

— Мне все и так про нее ясно, — мрачно заявляю. — Строит из себя тупую невинную овцу, но я ей не верю.

Макс буравит меня долгим взглядом.

— Знаешь, что? Вот тебе мой совет, мужик. Найди себе кого-нибудь на ночь, тебе надо разрядиться, — язвит брат. — Лично я так и сделаю.

Он идет к шкафу, открывает один из ящиков и сдергивает с себя полотенце. Сияя белой задницей, надевает боксеры.

Я усмехаюсь.

— А как же Луиза?

Макс поворачивается. Нахмурив тёмные брови, подходит к кровати, где на полу стоит его спортивная сумка на колесиках, и резкими движениями начинает вытаскивать из нее свои шмотки.

Оу.

Я затронул его любимую тему.

— А что Луиза? — ощетинивается он. — Я хочу развлечься. А с этим она мне вряд ли поможет. Я же в гребаной френдзоне, ты забыл? — бросает с раздражением. На пол летят его скомканные спортивные штаны.

— Да как ты можешь так говорить о ней?!

— Ну ты же можешь думать всякую чушь про нас с Женей, — парирует он. Достав серую футболку, натягивает ее, предварительно понюхав.

Я не сразу соображаю, что ответить. Но мысль о том, что он сравнивает эту коротышку с девчонкой, которую знает столько лет, выводит меня из себя.

— Это другое. Она нам никто, — цежу сквозь зубы.

Макс вздыхает так тяжело и протяжно, будто я уже отымел его мозги вплоть до самой последней извилины.

— Нравится это тебе или нет, теперь она – часть нашей семьи. И так будет всегда, — напоминает брат, надевая штаны.

И меня бесит его спокойствие и тупое смирение.

— Тебя, похоже, все устраивает, да? — докапываюсь до него.

— Да! Мне она понравилась. А я понравился ей, — сверкает улыбкой.

Кажется, им было весело вдвоем. Наверное, она тоже ему улыбалась. Как на той фотке.

— И поэтому вы торчали тут в одних полотенцах? — ехидно спрашиваю.

Не понимаю, в чем причина, но меня по-прежнему колбасит при мысли, что между ними могло что-то быть. Но брат бы не стал врать, да и эта мелочь выглядела слишком жалко, когда уходила.

— Да, а что такого? Нас это не парило, пока ты не заявился. Видел бы ты свою рожу! — усмехается Макс.

Он садится на кровать, вытягивает ногу и подпинывает ближе свои кроссовки.

Моя злость явно его забавляет. И это мой родной брат!

— Отвали!

Разобравшись со шнурками, он поднимается и смотрит мне прямо в глаза.

— Ты обидел ее, — ещё и пальцем тычет. — И, если ты мужик, а не кусок дерьма, иди и извинись, — указывает на дверь своей ванной, через которую можно попасть в соседнюю комнату.

— Извиниться? Перед этой?! — хриплю, от бешенства раздувая ноздри.

Он, блин, в своем уме? Или ему на тренировке шайбой в голову прилетело?

— Перед девушкой, которую ты незаслуженно обидел, — перефразирует Макс.

Я фыркаю. Это хрень полнейшая.

— И давно ты стал таким праведником?!

— Я серьёзно, ты круто перегнул палку. Она же в слезах отсюда убежала.

— Да мне похрен на нее! — ору я.

— Тогда почему ты так бесишься? — саркастично интересуется Макс.

Он застает меня врасплох своим вопросом.

— Да потому что… — Ну как ему объяснить? — Она припёрлась сюда со своей матерью и пытается прибрать к рукам все, что было нашим. Подумал бы об этом прежде, чем распинаться перед ней! Сначала она лишила тебя ванной, потом и дома лишит. А друзья? Она же как пиявка! Ты в курсе, что она уже снюхалась с Лулу?

Я без понятия, что ещё ему предъявить, лишь бы он прозрел, потому что потом будет поздно. Он привяжется к той, которая все у нас заберёт.

— У нее есть имя. Женя. Ее зовут Женя. — Игнорирует мои слова о Луизе. — У тебя, что язык отсохнет, если ты назовешь ее по имени?

— Да почему ты ее защищаешь?! — взрываюсь я. Мы же должны быть заодно! — Она и тебя уже окрутила, да? Ведёшь себя, как щенок на поводке!

Брат трясет головой.

— Ты чокнулся, Ник, серьезно. Женя – всего лишь беззащитная девчонка. И ей не помешают друзья. Да что с тобой?! — орёт он.

— Это с тобой что?! — возражаю в ответ. — Ты забыл про маму? Этот дом… — направляюсь к его кровати, — это все принадлежало ей, она даже твое чертово покрывало выбирала! — схватив за край, сдираю его и швыряю в угол кровати. — Прошел лишь год! Год, мать твою! — оглядываюсь на Макса. — А теперь здесь хозяйничает левая тетка! И тебе плевать! Ты улыбаешься и пытаешься подружиться с... этой!.. Зачем?! — морщусь, как от зубной боли.

— Да потому что это же естественно! Да, отец женился, это его выбор! И я его уважаю! И не смей говорить, что мне плевать! Если я не веду себя, как истеричка, это не значит, что мне не больно, понял? Но дальше-то что? Ты маму не вернёшь! И ей уже не нужен этот дом и все барахло в нем, ей ничего не нужно! Ее нет! И никто в этом не виноват!

Брат тяжело дышит, его лицо исказила гримаса боли.

9. Никита

В комнату Жени я вхожу через дверь со стороны коридора. Не хочу, чтобы она вообразила, что я все это время сидел в комнате Макса и мучился угрызениями совести.

— Тебя стучать учили, куриные мозги?! — не без удивления спрашивает Женя, снова сомневаясь в моем интеллекте.

Она уже в постели.

Над кроватью горит светильник, замечаю книгу в ее руке.

Какое очаровательное зрелище.

Я плавно отпускаю ручку двери за спиной. Сделав несколько шагов, нарочно останавливаюсь в тени и осматриваюсь.

Здесь все изменилось. В последний раз я заходил в эту комнату ещё до ремонта. В начале лета отец то и дело названивал Лене, чтобы обсудить цвет стен или чёртовы занавески, опасаясь, что Жене может что-то не понравиться. От того, с какой легкостью он избавился от всех вещей, купленных мамой, у меня сжимается сердце. Это комната – лишь эксперимент. Начало положено. Со временем Лена захочет сделать ремонт и в остальных комнатах, и тогда исчезнет все, чем мама так долго и тщательно занималась, создавая для нас наш дом.

Я рассматриваю одну из стен, расписанную ею. Там, где раньше в лучах заката возвышался на скалах маяк Пеггис-Пойнт, сейчас глухая безликая стена.

Сжав челюсть, перевожу взгляд на ту, кто стал косвенным виновником этого варварского поступка. Потому что отцу мне теперь сложно что-то предъявлять. Я не в том положении.

— Я не привык стучать в двери в своем доме, — мой голос звучит зловеще.

Женя сгибает колени и прижимает их к груди. Ее плечи и руки обнажены, две тонкие серые лямки пересекают ключицы, распущенные темные волосы уже высохли. Я замечаю изящную татуировку-надпись на ее предплечье, но не могу разобрать, что там написано.

— Какое изысканное воспитание. Сразу видно, что ты из царской династии, Тамбов-Романов, — язвит она, сдвигая на нос круглые очки в темной оправе, те, что были на ней прошлым вечером.

— А ты из какой, Кузнецова? Рабоче-крестьянской? — усмехаюсь в ответ, медленно приближаясь к ней.

Женя прячет руку с татуировкой, скорее, неосознанно. Садится ровнее, опирается спиной об изголовье кровати и повыше натягивает одеяло.

Превосходно, я уже заставил ее нервничать.

— Что читаем? — наклоняюсь за книгой, лежащей поверх одеяла. — О, ты делаешь домашку, — пробегаю взглядом по обложке и кладу книгу на место.

Наш преподаватель английской литературы помешан на том, чтобы мы приносили на занятия исключительно бумажные носители, чтобы не портить атмосферу Истерна и сильнее проникнуться одухотворенной фигней. По-моему, это бред. Но, готовясь к приезду Лены и Жени, отец заказал для девушки книги из обязательного списка и установил в комнате целый стеллаж. Так трогательно, что меня едва не выворачивает.

Я пячусь и опускаюсь в кресло у туалетного столика.

— А тебя что-то в этом не устраивает? — огрызается Женя.

— Меня все в тебе не устраивает, — закидываю ногу на ногу. — Очень удобно, — спиной проверяю мягкость кресла и разминаю мышцы шеи. — Вот, кстати, — поднимаю зад, чтобы залезть в карман джинсов, — купишь мне такую же, поняла? — бросаю на стол порванную цепочку.

— Какой ты мелочный, — с явным презрением произносит Женя.

— Я не мелочный, просто дорожу своими вещами. Это все, — кручу пальцем, — не свалилось нам на голову. Нужно ценить то, что имеешь. Может, тебя иначе воспитывали, но в нашем доме все обстоит именно так.

— Говори, зачем пришёл или проваливай! — хмурится девушка. Полные губы упрямо сжаты, синяя радужка глаз темнее грозового неба, а взглядом можно высечь искры. Ангельское личико так и пышет гневом.

Я снова пытаюсь вытащить изнутри все то, за что должен презирать ее.

— Не лезь к моим друзьям.

Злость в ее глазах сменяет растерянность.

— Ты о Лулу? Я не… — а голос звучит слабо и неуверенно.

Я получаю удовольствие от того, что снова застал Женю врасплох своим идиотским наездом. Без разницы, пусть думает, что у меня действительно мозги, как у десятилетнего, только не трогает то, что мне дорого. Хотя бы то, что от него осталось.

— Это для своих она Лулу. Тебе не место среди нас. Разве ты сегодня это не поняла? — намекаю на то, как она облажалась, и все смеялись над ней. Кто-кто, а Ивонн умеет устроить радушный прием.

В выражении лица девушки мелькает что-то еле уловимое, похожее на озарение.

Расправив плечи, Женя приосанивается.

— Конечно поняла, когда летела на пол, споткнувшись о ноги этой дылды! — ее глаза сужаются, а взгляд становится ожесточенным.

Я едва сдерживаю улыбку. Слышала бы Ивонн, что о ней говорят.

Выходит, Женя в курсе, что Ивонн поспособствовала ее падению. Но они любезно общались в спортзале, я точно видел. И это странно. С рыжей-то мне все ясно. Ивонн – как кошка играет с мышкой, – прежде, чем сожрать. Но что насчёт Дороти? Она настолько наивна или хитра? Кого она хочет одурачить? То смотрит взглядом загнанного в ловушку кролика, то жалит, как оса. Голова идет кругом от этого зоопарка.

— А ты ябеда. Уже успела нажаловаться старику, — припоминаю наш недавний разговор с отцом.

Этим вечером он зашел в гараж, где я возился с мотоциклом, и двадцать минут выносил мне мозг, отчитывая за то, что я веду себя, как последний говнюк. Это не цитата, но смысл был тот же. Стоило немалого труда сдержаться и не сказать о том, что я все знаю, и что мне плевать на его дочь.

— Ты о чем? — морщит лоб Женя.

— О нашей утренней поездке.

Женя фыркает.

— Ты ехал, как псих! Мы могли разбиться! И, к твоему сведению, я ему не жаловалась! Наверное, это мама!

— Которой ты напела, какой я псих, — продолжаю ее доставать.

— Ты псих, Тамбов! — рявкает она.

— Я всего-то отплатил тебе за вчерашний душ на кухне, — усмехаюсь в ответ.

Скрестив руки на груди, дергаю носком ботинка.

— Так значит мой ход будет следующим?

Становится все интереснее.

— Не играй со мной, — предупреждаю ее.

10. Женя

Дождь заканчивается только к утру, но серое небо по-прежнему висит низко. Я подхожу к окну и открываю створку настежь, чтобы впустить в комнату влажный воздух, и тут же натыкаюсь на висящего на турнике Тамбова.

Ну конечно.

На нем спортивные штаны, на запястье черный напульсник, а футболку несмотря на прохладу и сырость Никита снял. Она болтается здесь же, на перекладине рукохода.

Пока Тамбов подтягивается, я исследую взглядом его атлетичный торс, напряженные руки и мускулы спины. И, да, конечно, останавливаюсь на том, чтобы получше рассмотреть татуировку в верхней части спины, которую я видела лишь мельком в тот вечер, когда мы столкнулись в кухне. Это ангел, стоящий на коленях. Руки держат эфес опущенного меча, крылья сложены. Очень красиво, но как-то безнадёжно и мрачно.

Я отвожу взгляд, но не могу себя перебороть и продолжаю украдкой пялиться на Тамбова.

Его мышцы сокращаются снова и снова, кажется, парню это совсем ничего не стоит. Я зачем-то начинаю считать и сбиваюсь со счета, когда число подтягиваний переваливает за десяток. А потом он ловко спрыгивает на резиновый настил, ещё мокрый после ночного ливня, и неожиданно оглядывается.

Я резко втягиваю воздух в лёгкие и замираю. Мои щеки обдает жаром, а внутри все подпрыгивает, как во время катания на аттракционах. Тамбов, напротив, выглядит уверенно, так, словно все это время знал, что за ним наблюдают. На губах парня появляется извечная ухмылка, темные глаза сужаются. После физических нагрузок его грудь быстро вздымается и опадает.

Он поворачивается, подняв руку, хватается за перекладину и проводит по лбу напульсником. При этом продолжает прожигать меня торжествующим взглядом, из-за чего я чувствую себя полной дурой. Смысла прятаться уже нет. Нужно было раньше думать.

А теперь Тамбов решит, что я заинтересована им. Но это не так. Или так?

Сама не знаю.

Никита дважды загнал меня в угол и заставил испытать то, что я ещё никогда не чувствовала. Даже рядом с Андреем. И это ненормально, учитывая нашу взаимную неприязнь.

Мне не удалось рассмотреть в нем то хорошее, о чем твердила Луиза.

Никита Романов – грубиян, дикарь, собственник и мерзкий озабоченный тип.

Хотя все так странно.

Он сказал, что ни один парень меня не захочет, но из его уст это не звучало обидно, скорее, как вызов, стимул, чтобы я попробовала доказать обратное. Такое ощущение, что Тамбов меня нарочно провоцирует, ищет слабое место, больную точку, а потом давит на нее в ожидании моей реакции. А самое непонятное и нелогичное заключается в том, что мне хочется не просто заставить его пожалеть о своих словах, я хочу, чтобы он понял, как ошибался.

Но он был прав. Вчера я всерьёз решила, что Никита хочет поцеловать меня. Хотела ли я того же?

Ни за что.

Нет.

Может быть...

На какую-то несчастную секунду.

Еще несколько мгновений мы играем в гляделки, пока Тамбов первым не отводит взгляд. Схватив футболку, закидывает ее на плечо и убирается из-под моего окна.

Я выдыхаю, сердце в груди по-прежнему бешено стучит. Но расслабляться нет смысла, ведь в школе мы снова встретимся.

В Истерн меня, как ценный груз, доставляет Лукас – неулыбчивый мужчина лет тридцати, работающий водителем в логистической компании Димы, которая занимается морскими грузовыми перевозками.

Что неудивительно.

Галифакс – крупный порт, расположенный на берегу одной из самых больших гаваней планеты. Город в разы меньше Москвы, и все, что я пока видела – холмы, еще зелёные парки и церкви, не вызвало дикого восторга.

Дима хотел это исправить, предложив провести субботу всем вместе: пообедать в гавани, погулять по набережной, покататься на катере. Но я отказалась. Больше не хочу быть ему ничем обязанной. И деньги, сколько смогу, обязательно верну ему. Он мне не отец, чтобы тратить на меня такие суммы и развлекать по выходным. Что до моего отца… Теперь у него точно другая жизнь. Последние четыре года мы не очень ладим. Мне сложно понять, почему он ушел от нас. Ведь Светлана в его судьбе появилась намного позже.

Но, вот представьте, вчера у меня была семья, любящие родители, а сегодня отец собирает чемодан и переезжает на съёмную квартиру, мямлит, отводя взгляд, про то, что у взрослых иногда так бывает. Мама, как заведенная, лишь повторяет его слова.

Заканчивался второй год без рецидива, анализы были в порядке, я была здорова, перевелась из школы в гимназию и чувствовала себя хорошо. Мне казалось, все самое худшее для нас осталось позади. Но папа ушел.

«Жень, ну ты же все понимаешь?»

Наверное. Может быть.

И только я начала забывать, что значит жить в полной семье, как мама решает выйти замуж.

Я что, шутка для них?

Взрослые просто делают, что хотят и никого не заботит, что чувствуют дети.

Ведь мы же все понимаем, верно?

Да ни черта мы не понимаем.

Разглядывая фасад Истерна, я надеюсь, что этот день выдастся не таким отстойным, как вчера, и не спеша шагаю по брусчатой тропинке. За спиной слышен бодрый стук каблуков, и я прижимаюсь к бордюру, чтобы не мешать идущим позади.

— Привет, — мне на плечо опускается рука с изящными тонкими пальцами и маникюром.

— Ивонн, — киваю ее обладательнице. Девушка идет справа, отставая на пару шагов, словно преследует меня.

— Твой брат больше не привозит тебя? — спрашивает она.

Я снова оглядываюсь и останавливаюсь. Ивонн тоже тормозит.

— Мой кто? — хмурю брови. — Ах, ну да. — Мне никак не привыкнуть к тому, что теперь у меня есть братья. — Нет. У меня аллергия на мотоциклы. С недавних пор.

— Какая жалость, — изогнув бровь, Ивонн ухмыляется.

Я смотрю ей прямо в глаза, пытаясь понять, что стоит за этой усмешкой, но взгляд девушки не дает никаких подсказок. Однако сомнений у меня не осталось. На полу класса мадам Лэмберт я едва не села на шпагат по ее вине.

11. Женя

До начала математики остается несколько минут, но на этот раз я не коротаю время в одиночестве. Луиза сидит прямо на столе в соседнем ряду и развлекает меня болтовней. Я же боковым зрением то и дело ловлю на себе взгляд Никиты. Он смотрит так, словно собирается сломать мне шею или что-то пострашнее.

Да, помнится, Тамбов велел мне держаться подальше от его друзей, но кто сказал, что я его послушаю?

— Хочешь, на выходных я покажу тебе город? — предлагает Луиза.

— Экскурсия? Серьезно?! — удивляюсь. Раздаётся хмыканье слева, но я делаю вид, что ничего не слышу.

— Почему нет? Здесь есть, на что взглянуть. — Она пожимает плечами и, наткнувшись на недоверие в глубине моих глазах, спрашивает: — Джинни, выкладывай, что не так?

Я буквально слышу, как Тамбов настраивает свои локаторы. Поэтому встаю с места и жестом зову Луизу подойти к окну.

— Зачем тебе это? — говорю, как можно тише.

— Зачем мне… что? — Лулу смешно изгибает брови, опираясь поясницей и локтями о подоконник.

Я подаюсь вперед.

— Ты не обязана со мной возиться. Выходные можно провести со своей семьёй или парнем, — объясняю ей. — Или… я не знаю, — и умолкаю, не зная, что ещё добавить.

Луиза поднимает раскрытые ладони и трясет головой.

— Какой семьей? Моя мать сейчас на яхте где-то у берегов Флориды, отец в Оттаве, зарабатывает очередной миллион. А парня у меня нет. И, вообще, Джинни, не тебе решать, где и с кем мне проводить выходные. Но я пойму, если у тебя планы… — выжидающе смотрит на меня.

— Ну что ты, на самом деле, я с удовольствием! — улыбаюсь девушке.

— Тогда заметано, — она сводит вместе указательный и большой палец одной руки.

— Так ты сейчас одна живёшь? — осторожно интересуюсь я.

— Да. Я живу в Версале.

— Понятно, — в замешательстве хлопаю ресницами, потому что в действительности мне вообще ничего не понятно. Мы в Канаде, Версаль во Франции. — Ты что, типа, потомок Людовика Какого-то-там? — уточняю, нахмурившись.

— Ох, нет, не в том Версале! — хихикает Луиза. — Наш «Версаль» – это пансион Истерна. Вон там, в конце парка, — она неопределённо машет рукой в сторону окна, за которым раскачиваются высокие деревья, — большое серое здание. Здесь многие так, живут и учатся, пока их родители зарабатывают деньги или прожигают их.

— И давно ты тут?

— Седьмой год. Но я привыкла. В такой жизни есть свои плюсы. Версаль – это же не закрытая школа, а, скорее, гостиница с полным пансионом. Горячие завтраки и ужины. И я могу приходить и уходить, когда мне вздумается. За этим никто пристально не следит.

Однако в ее голосе сквозят печальные нотки.

— И как часто вы видитесь?

— Мои предки в разводе пятый год. Когда я была младше, мама жила здесь, в Галифаксе, но последние пару лет она не часто появляется. Отец присылает подарки на Рождество и день рождения. Я прекрасно обхожусь без них, — и снова отчетливая грусть в голосе.

Луиза и не пытается скрыть, что все не так радужно, как она описывает.

— Ясно, — растягиваю губы в нейтральной улыбке, давая понять, что мне знакомы ее чувства. Не у одной меня предки решили сосредоточиться на своих желаниях.

— Но тебе я завидую, Джинни. Нет, серьёзно, — улыбается Лулу, переводя взгляд мне за спину. — Ты попала в хорошую семью.

— Это точно, — саркастично замечаю, понимая, кого она имеет в виду.

— Но ты тоже не выглядишь счастливой, — задумчиво произносит Луиза.

— Все слишком… сложно, — я встаю вполоборота и, скосив глаза, исследую угрюмый профиль Никиты.

— Что это с Ником? Он никогда таким не был. Признавайся, что ты ему сделала? — шепотом подначивает Луиза, локтем давая мне тычок.

Я пожимаю плечами.

— Хотела бы я знать.

Все рассаживаются по местам, когда в класс входит учитель – высокий грузный мужчина в сером твидовом костюме. Эксцентрично, без приветствия, с ходу, он хватает маркер, размашисто записывает на доске логарифмическое уравнение и просит кого-нибудь выйти, чтобы решить его. Но никто не поддерживает затею учителя.

Надо сказать, в тот момент Истерн напоминает мне самую обычную школу. Я так и жду, что мистер Чемберс выдаст что-то вроде: «О, вы поглядите! Лес рук!»

Но он молчит, продолжая сканировать взглядом класс, пока не останавливается на мне.

Только не я. Только не я.

— Прошу вас, мисс, — произносит он.

Я поправляю очки, медленно встаю и плетусь к доске, намеренно двигаясь вдоль другого ряда. Подальше от Ивонн. Кто знает, может, у нее в рукаве циркуль, отравленный ядом. Уверена, подобная средневековая дикость вполне в духе Истерна.

Разобравшись с уравнением, я закрываю колпачок маркера и кладу его на полку. Мне казалось, что за лето я сильно отупела, но, как видно, ошибалась. Труды нашей математички Веры Анатольевны не прошли даром.

Мистер Чемберс, однако, выглядит немного удивлённо, но в хорошем смысле. Проверив мои каракули, он с довольным видом кивает мне.

— Превосходно, мисс. Вы можете прогуливать мои занятия ближайшую неделю.

По классу проходит недовольное гудение.

Я в замешательстве перевожу взгляд с доски на учителя и обратно.

Что не так?

— Я не шучу. Вы владеете материалом, поэтому не вижу смысла, вас задерживать. А с остальными мы приступаем к новому разделу.

Все снова протяжно скулят. Я ловлю на себе заинтересованные взгляды.

Ах, они что, еще это не проходили?

Тоже мне, лучшая частная школа.

— Я… Можно я останусь? — спрашиваю мистера Чемберса. Идти мне все равно некуда.

— Если будет угодно, — кивает он.

К своему месту пробираюсь, внимательно глядя под ноги. Но уже не из-за того, что боюсь снова попасть в дурацкое положение. Мне не по себе, что все таращатся на меня. Точно так же я чувствовала себя, когда пришла в школу после двух лет домашнего обучения, да ещё и снова в пятый класс.

Сев за стол, я опускаю голову над раскрытой тетрадью, прячась за волосами.

12. Никита

После уроков мы с Женей спускаемся на первый этаж. Я иду впереди, не оглядываясь, но слышу ее лёгкие шаги за спиной. В библиотеку ведет сумрачный коридор. Не считая эха моего гулкого топота, здесь тихо, как в гробу.

Все, наверное, разошлись по домам. Ведь даже закоренелые ботаники не отираются в библиотеке на второй день учёбы.

— Добро пожаловать на каторгу, — хватаю массивную ручку входной двери, но не для того, чтобы распахнуть дверь перед Женей.

Я жду, когда она подойдёт и сама попробует открыть ее. Естественно, я этому помешаю, и все снова закончится склокой.

Бесить эту девушку мне теперь также необходимо, как дышать.

Но Женя не торопится попасть в библиотеку.

— Что будет, если я забью на эти исправительные работы? — она замирает в паре метров от меня, вцепившись пальцами в лямку рюкзака, который сегодня участвовал вместе с моими ключами в неудачном опыте с левитацией.

— Тебя исключат.

Девчонка пожимает плечами.

— Мне все равно.

— Не забывай о том, кто платит за твое обучение, — напоминаю ей.

— Мне все равно, — в ее голосе звучит нетерпение. Женя снова отступает.

— Слышал бы тебя отец, — ехидно замечаю, приближаясь к девушке.

— Мне плевать! Ты глухой?! — бесстрашно рычит она.

Как приятно, что с каждой секундой я раздражаю ее все сильнее.

— Нельзя быть такой неблагодарной, — хватаю ее за руку и тяну на себя.

— Пусти! — рявкает девчонка.

Я продолжаю тащить ее к двери. Обувь Жени скользит по паркету. Она такая легкая и изящная, как балерина.

— Твоя проблема в том, что ты не умеешь вовремя заткнуться! Давай, Дороти, не тормози, тебя ждет самое увлекательное в мире занятие! Не этого ли ты хотела?! — свободной рукой перехватываю ее за поясницу и толкаю к двери.

— Отпусти! Или я заявлю на тебя за домогательство! — угрожает она, повиснув на мне.

Женя пытается вытянуть руку, но я сжимаю ее запястье ещё крепче и притягиваю к себе.

— Тогда мне стоит оправдать твои надежды, верно? — обнимаю сзади за талию. — Как насчёт сегодняшней ночи? Ты знаешь, где моя дверь?

— Какой же ты… — Женя ладонями упирается мне в грудь, смотря вверх.

Темные и блестящие, как шёлк, волосы струятся по плечам, глаза широко распахнуты, взгляд влажный и беспокойный. Я снова таращусь на ее безупречные мягкие губы, которых едва коснулся вчера, и вспоминаю, что за этим последовало.

Сегодня дождя не ожидается...

— Мудак? Козел? Тупица? — тихо перечисляю, едва не потеряв нить нашей милой беседы. Женя молчит. — Что, у тебя закончился словарь примитивных ругательств?

Она ехидно улыбается.

— Не напрягай свой пошлый мозг, вдруг там что-то сломается с непривычки.

Оценив ее подкол, я наклоняю голову в бок.

— Ну что ты. Мой пошлый мозг к твоим услугам. Какая твоя любимая поза? — провожу языком по нижней губе. — Сто процентов, миссионерская, да ещё с закрытыми глазами. Но я заставлю тебя смотреть на меня, монашка.

— Ты просто отвратителен! — шипит Женя, скорчив гримасу.

— Да? Тогда почему ты ведёшь себя, как овощ, стоит мне прикоснуться к тебе?

С ее розовых губ срывается сдавленный вздох.

— Я не веду себя, как овощ! — а щеки покрываются румянцем.

— Знаешь, задайся я целью затащить тебя в постель, ты была бы там ещё в первую ночь, — я понижаю голос, наматывая на палец прядь ее волос. Сама Женя едва дышит, копя злость, но меня это только больше распаляет: — А на утро ты бы сидела в моей футболке и ела завтрак, приготовленный твоей матерью. Отец бы пил кофе и разгадывал свой сканворд. Семейная идиллия, не правда ли? — повторяю подушечкой пальца линию ее челюсти. Пару секунд Женя не шевелится. Ее взгляд упрямо опущен, а губы сжаты. Она готовится отразить атаку.

— Знаешь, Тамбов, — Женя перехватывает мою руку. Я выпрямляю пальцы, и ее ладонь оказывается внутри моей. — Я только сейчас поняла. Тебе бы чертовски пошла лоботомия, — она снова дергается, но я уже сцапал ее.

— Скажешь, что не думала обо мне? — прижимаю к себе маленький сжатый кулак.

Женя фыркает, резко двигая локтем.

— Не так, как ты надеешься, кретин!

— Очень впечатляющая ложь. Я видел, как ты пялилась на меня сегодня утром, — изучаю ее лицо, прикусив край губы.

— Ну и что дальше? Снова прижмешь меня к стенке? — рявкает Женя.

— Так значит думала?

— Да! — распахивает глаза. — Ровно столько же, сколько о грязи под своими ногтями! — она лягает меня коленом в бедро. Инстинктивно я прикрываю руками самое важное, и Женя оказывается на свободе.

Отойдя от меня на безопасное расстояние, она демонстративно потирает запястье.

— Ты маленькая врушка.

Я не сдерживаю чертову улыбку.

Эта девчонка просто кошмар какой-то. Мне хочется придушить ее, но сначала отшлепать как следует. Я несколько месяцев думал о том, как буду издеваться над ней, а что в итоге? Мне с ней весело?

Кажется, она права, у меня правда проблемы с головой.

— Я ни разу не соврала тебе. И дальше не собираюсь. Мне нет до тебя никакого дела, Тамбов. И, вообще, ты не в моем вкусе, — Женя смело смотрит мне в лицо, ее ноздри раздуваются.

Я оживляюсь.

— Да? И кто же, интересно, в твоем вкусе?

— Кто-то приветливый, чуткий, забавный. Как твой брат, например.

— Макс чуткий?! — фыркаю в ответ. — Сколько ты его знаешь?

— Мне не нужно было много времени, чтобы понять, что он не такой, как ты.

— И какой же я? — спрашиваю настороженно.

— Несчастный.

Что она несёт?

— Я не несчастный, ясно? — задыхаюсь от непонятного чувства. Это не злость, не раздражение.

Беспомощность. Одним гребаным словом она пробила мою чёртову броню.

— Лучше убеждай в этом себя, — спокойно произносит Женя.

Наш разговор неожиданно глохнет. Я сбит с толку. Веселье вмиг улетучивается. Я сжимаю зубы, чувствую себя разбитым.

Это что, так очевидно?

13. Никита

Дверь открывается шире. Владыка библиотеки предстает перед нами во всей своей ветхости.

Выглядит бабуля Янович, как всегда, экстравагантно: на голове блондинистый парик, все, что ниже тощей шеи, замотано в бархат винного оттенка. По непроверенным данным, нашей старухе лет сто. И есть вероятность, что она сама лично закладывала фундамент этого особняка. Янович – одинокая очень-очень старая дева, и, на самом деле, называть ее «мисс» просто нелепо.

— У нас вот… — подхожу к ней со своим бланком и морщусь. Старушечий запах, который она источает, столь сильный, что приходится перевести дыхание в режим экономии.

— Ясно, — бабуля выгибает черную нарисованную бровь, цепкий взгляд ее бесцветных глаз придирчиво сканирует меня и Женю, — вы та самая парочка из кабинета мистера Чемберса. Прошу за мной, молодые люди.

— Мы не парочка! — возражает Женя.

Но старуха даже не оглядывается.

Опасаясь, что Женя даст деру и лишит меня удовольствия измываться над ней, я обхожу девушку и кладу ладонь на рюкзак.

— Шагай уже, — слегка подталкиваю.

Женя нервно дергает плечами, пытаясь избавиться от моей руки, но не сбегает из-под конвоя, как угрожала ранее. Ее взгляд направлен в пространство распахнутой двери.

Любопытство оказывается сильнее неприязни.

Ее можно понять.

Двухэтажная библиотека Истерна способна поразить даже тех, кто не любит читать, своей грандиозностью и старинной атмосферой. Кажется, что здесь даже время течет иначе.

Женя крутит головой во все стороны, проходя мимо столов. И я ошибся. Не все столы пустуют. Включенные настольные лампы подсвечивают макушки нескольких одиночек. Такое ощущение, что им все каникулы не давали книги в руки, и теперь они торчат тут, чтобы вдоволь начитаться. Настоящие маньяки.

Бабуля ведет нас вдоль зала. Я плетусь вслед за Женей, изучая ее реакцию.

Ей здесь нравится.

У последнего ряда стеллажей, там, где начинается лестница, Янович заруливает в крайний ряд и приводит к двери, расположенной на несколько ступеней ниже уровня пола. Мы спускаемся и попадаем в узкий плохо освещенный коридор, который заканчивается другой дверью. Похоже, это склад или какая-то подсобка.

— Здесь доживают свой срок книги, отправленные на утилизацию, совершенно испорченные или неактуальные издания, — объясняют нам прежде, чем впустить.

Внутри тесно. Над нашими головами возвышаются старые стеллажи. Помещение от пола до потолка завалено макулатурой. Оказавшись в замкнутом пространстве, я глубже вдыхаю. Пахнет пылью и старой бумагой.

У одной из стен стоит стол с включенным компьютером. В зарешеченное окно видно тротуар. И я вспоминаю, что мы находимся ниже уровня земли. В подземелье.

— Итак, ваша задача разобрать сегодня эти полки, — Янович рисует нам фронт работ. — Необходимо проверить, числится ли данная книга в нашем каталоге, и, если это так, удалить ее оттуда, — распоряжается старая мисс.

— Я школьница, а не библиотекарь! Если я что-то перепутаю? — возражает Женя.

— О, всю вашу работу будет координировать моя помощница. Мисс Уоллес! — нараспев произносит она.

Из-за стеллажа выходит девушка в серых брюках и толстом свитере. Каштановые волосы собраны в пучок на макушке. Черты ее лица кажутся мне знакомыми.

— Привет, — доброжелательно улыбается она, задерживая на мне взгляд серых глаз чуть дольше, чем положено в таком случае. Уголки ее губ поднимаются, а глаза сужаются. — Можете называть меня Шарлотта.

Я моргаю.

Точно. Ее звали Чарли.

Мы познакомились на дне рождения Алекса несколько недель назад.

— У вас же нет аллергии на пыль? — очень своевременно интересуется Шарлотта, протягивая нам по паре перчаток и маски-респираторы.

— Есть! — произносим с Женей в один голос.

И смотрим друг на друга. Я улыбаюсь. Ее глаза тоже блестят озорством.

— Директор Уэллинг сказала, что у них нет аллергии, — цедит бабуля.

Женя вздыхает, но надевает перчатки и маску, я ограничиваюсь только перчатками, потому что не хочу выглядеть, как дебил, в этом наморднике.

Шарлотта инструктирует нас о том, что и как нужно делать.

Сначала работа движется медленно.

Какие-то книги, более новые, но вышедшие из пользования учебники, быстро сканируются по штрих-коду, приклеенному на задней стороне обложки, другие, старые и порванные, приходится проверять вручную. Мы то и дело сталкиваемся с Женей в узком проходе между стеллажами или у компьютера. Она отмахнулась от моего предложения распределить обязанности и теперь пыхтит от раздражения, когда я нарочно толкаю ее или наступаю на ногу.

— Ник, могу я попросить помочь мне? Здесь недалеко, — спрашивает Шарлотта, когда я разбираюсь с очередной стопкой.

Я пожимаю плечами.

— Ладно. Показывай, куда идти.

Шарлотта ведёт меня тем же коридором, но на полпути неожиданно останавливается.

— Что делать? — я кручу головой, осматривая проход, по которому гуляет сквозняк.

Светильники, расположенные вдоль одной стены, отбрасывают угловатые тени.

Девушка встаёт напротив меня, опираясь спиной о стену.

— Ты мне не позвонил, — ее голос звучит укоризненно.

Ну, блин. Конечно она меня узнала.

— А должен был? — морщу лоб.

Даже не помню, как там у нас с ней все было. Алекс на свое восемнадцатилетие устроил грандиозную попойку. Но, судя по претензиям девушки, впечатление я произвёл.

— Я записала тебе свой номер.

Зачесываю свои взлохмаченные волосы, потом понимаю, что я в долбаных грязных перчатках и матерюсь себе под нос. По-русски, конечно.

— Наверное, я потерял.

— Я внесла его в телефонную книгу на твоём мобильнике, — уточняет Чарли.

Из моей груди вырывается нетерпеливый выдох.

— Тогда… не знаю. Что ты здесь делаешь? — перевожу тему.

— Меня приняли на стажировку. Истерн – это отличная практика. Здесь уникальный фонд, есть несколько редчайших собраний сочинений, — поясняет Шарлотта. — Ты был в хранилище?

14. Женя

— Эй, ну ладно, это уже не смешно! — я слегка пинаю массивную дверь и прикладываю ухо к холодной деревянной поверхности. Снаружи тихо. — Ты там?! Хватит, открывай!

Я морщусь, ругая себя. Ну как можно быть такой наивной?

«Пойду найду нам кофе», — подражаю тамбовской интонации.

О чем я только думала, когда повелась на его предложение о перемирии? Ведь дураку понятно – если этот злобный тип и решит угостить меня кофе, то только с цианидом. Он обещал, что я пожалею о своем приезде. Что ж, мне в очередной раз довелось в этом убедиться.

— Тамбов! — снова зову я. — Открывай чертову дверь! — требую громче.

Повернувшись к двери спиной, стучу по ней подошвой ботинка до тех пор, пока хватает сил.

Подгоняемое гневом сердце бешено колотится в груди и отдается пульсацией в ушах.

О, клянусь, я придушу его, как только выберусь отсюда!

Но надежда на то, что Никита стоит за дверью, слушая вопли, и насмехается над моей доверчивостью, начинает таять. С чего бы ему там торчать? Он сделал, что хотел и уже, должно быть, рассекает по городу на своем драндулете.

Ну а где эта старушенция в бордовой портьере? Неужели все ушли, и мне придётся коротать ночь в этой пыльной дыре?

Над головой начинают мерцают лампы. Я прищуриваюсь, ожидая самого худшего. Но спустя несколько секунд напряжение стабилизируется. С подозрением рассматривая лампы, натыкаюсь взглядом на паутину, свисающую с потолка. Здесь, среди хлама, наверное, развелась куча пауков, этих мохноногих, омерзительных чудовищ.

По спине проходит озноб.

— Пожалуйста, хоть кто-нибудь! — кричу, снова начиная колошматить по двери ладонями и коленом.

В отчаянии хватаю со стола мобильный и смотрю на дисплей. Уровень сигнала показывает слабый прием.

Открыв телефонную книгу, я набираю маму, но соединение прерывается. Нет сигнала. Все «палочки» побледнели, зарядки осталось четыре процента, адаптер остался дома.

Вот же скотство!

Ну и что мне делать?

Я судорожно выдыхаю, пытаясь успокоиться.

Проверяю компьютер.

Без подключения.

Схватив стул, перетаскиваю его к прямоугольному окну, которое находится под самым потолком. Встаю на стул и приподнимаюсь на цыпочках. Сквозь мутное стекло виден зелёный газон, стволы деревьев, ветер кружит по асфальтированным дорожкам опавшие листья. Ни души.

Мой мобильник, лежащий на столе, вдруг оживает. От неожиданности я едва не падаю вниз. Спрыгнув со стула, хватаю телефон и глазам не верю.

Папа?

— Пап! Папа! — кричу в трубку, смахнув значок.

— Привет, малыш, — заикаясь, металлическим голосом произносит отец.

— Пап! Ты слышишь меня?! Мне нужна помощь! — в трубке словно что-то обрывается.

И в ответ – тишина.

Черт. Черт. Черт!

Телефон сдох.

Несколько раз я жму на кнопку, пытаясь его реанимировать, но все бесполезно.

Глубоко вздохнув, провожу по лбу тыльной стороной ладони, стирая выступившую испарину. Влажные руки начинают мёрзнуть, становится зябко. Радует, что у меня нет боязни замкнутого пространства. Радует, что я не хочу в туалет, но это, в отличие от клаустрофобии, только вопрос времени. Даже думать не хочется о том, что будет, если за мной никто не вернётся.

Мама с ума сойдёт. Она перестала трястись надо мной, наверное, только последние пару лет, хотя одна привычка так и осталась неизменной. Каждое утро и перед сном, мама трогает мой лоб, проверяя, нет ли температуры. Я пробовала с этим бороться, но все без толку.

Меня всегда оберегали. Друзья, помня о моей болезни, продолжали относиться ко мне, как к больной, даже после выздоровления. Я почувствовала это и, когда Андрей случайно узнал о моем диагнозе от общих знакомых. Для многих людей рак означает тоже, что и смерть, но мне повезло. Я справилась, мы справились. Однако знакомые не спешат снимать с меня печать смертельно больной. Что уж говорить о маме? Другое дело Тамбов. Вот, кто не даёт мне спуску, принимает за равную себе. У него нет жалости. Это-то меня в нем и привлекает. Случилось так, что человек, с которым у нас взаимная неприязнь, даёт мне больше, чем те, кому я дорога. Я чувствую себя действительно здоровой, полной сил. Я могу дать отпор и обязательно придумаю, как отомстить.

Поэтому, когда я отсюда выйду, а я выйду, Тамбова ждут очень веселые деньки.

Мысли о мести придают мне храбрости и притупляют сигналы нарастающей паники.

В животе урчит, горло начинает жечь от жажды.

Я сажусь на стул, опираюсь на спинку и закрываю глаза. Несколько медленных вдохов и выдохов позволяют немного расслабиться. Слух обостряется, и секунду спустя я резко вскакиваю. Где-то вдалеке раздаются шаги.

Я бросаюсь к двери, начинаю колотить в нее, как сумасшедшая, и звать на помощь до тех пор, пока не слышу лязг металла в замочной скважине. Отступив на шаг, наблюдаю, как дверь открывается.

— Я так и думала, — произносит моя спасительница.

15. Женя

— Слава богу, вы пришли!

Я готова разрыдаться от радости и броситься ей на шею, но величественная осанка и пронзительный взгляд мисс Янович гасят мой порыв.

— Идем, деточка, — сдержанно произносит она. — Здесь холодно. Я напою тебя чаем.

— Ну что вы, не надо. Я уже пойду, — качаю головой.

Мне просто хочется поскорее убраться отсюда.

— Я все равно собиралась пить чай. Не заставляй старую леди делать это в одиночестве, — настаивает женщина.

Ее предложение кажется искренним, а взгляд выражает надежду, и я не могу не согласиться.

— Конечно. Спасибо. С удовольствием.

Снова оказавшись в огромной библиотеке Истерна, я понимаю, насколько здесь много воздуха и пространства по сравнению с тем местом, где меня запер Тамбов.

В арочные окна открывается вид на парк, над которым нависло чернильно-синее небо. Яркий свет люминесцентных ламп после сумрака темного коридора слепит глаза. У одного из стеллажей стоит неразобранная тележка с книгами. Все читатели и сотрудники разошлись.

Мисс Янович гасит свет в дальней части библиотеки, подходит к старинной картотеке и задвигает неплотно закрытый ящичек, а затем занимает свое место за кафедрой книговыдачи. Все ее движения отработаны до автоматизма.

Я остаюсь стоять с обратной стороны, как и положено. Облокотившись о стойку, подпираю подбородок кулаком.

Женщина пятится к стене.

— Что это, по-твоему? — и выглядит загадочно.

Изящным жестом она опускает ладонь на голову крылатой скульптуры, стоящей на полу, высотой где-то до бедра. Крылья существа выгнуты вперёд.

— Ам… скульптура из металла. Какая-то птица, — предполагаю, борясь с зевотой.

Я очень устала и совсем не рассчитываю попасть на лекцию по изобразительному искусству.

— Это грифон, — поправляют меня. — Подставка для зонтов. Начало девятнадцатого века. Бронза. Работа неизвестного мастера, — отрывисто добавляет мисс Янович.

Я присматриваюсь. Действительно, туловище у скульптуры больше напоминает животное, а голова – хищную птицу.

Ну и что с того? У меня нет зонта.

Мисс Янович, поймав мой вопросительный взгляд, обхватывает голову грифона и крутит ее. Где-то в стене за ее спиной раздаются щелчки. Я вздрагиваю. А затем центральная часть этой самой стены вместе с полками и книгами, стоящими на ней, выдвигается вперед. Мисс Янович вручную, не особо напрягаясь, отодвигает шкаф в сторону.

— Это потайной ход?! — догадываюсь я, с интересом таращась в темный образовавшийся проем. — Обалдеть! — восклицаю по-русски.

— Прошу, — меня жестом приглашают пройти за стойку.

Сгорая от любопытства, я не заставляю долго ждать старую женщину и оказываюсь в святая святых, за стойкой библиотекаря. Присев на корточки, дотрагиваюсь до железяк, похожих на рельсы и вмонтированных в пол, по которым подвижная часть шкафа без труда отъезжает – старинный раздвижной механизм.

— Особняк перешёл школе в начале двадцатого века. Но эта секретная комната была обнаружена только в восьмидесятых. Угадай, благодаря кому? — уперев руки в стройную талию, женщина приосанивается.

— Неужели? — восторженно спрашиваю, догадываясь, о ком именно идет речь.

— Так и есть, — с улыбкой кивает эта отпадная тетка. — Однажды я наводила порядок, случайно оступилась и повернула голову грифона. С тех пор это мое убежище.

— И о нем никто не знает? — я поднимаюсь, вглядываясь в таинственную темноту.

— Увы, теперь о нем многим известно. Но входить сюда не каждому дозволено, — с важностью произносит мисс Янович прежде, чем войти внутрь.

В потайной комнате загорается свет. Я вытягиваю голову вперёд, борясь с желанием пойти за ней, но с места не двигаюсь.

— Ну где ты там?! — раздается голос бабули. — Входи!

Заложив руки за спину, я переступаю невидимую линию, отделяющую библиотеку от убежища ее хранителя.

Внутри просторнее, чем я думала. Похоже, что это кабинет или небольшая гостиная. Здесь имеется свой книжный шкаф, закрывающий одну из стен от пола до потолка, открытый секретер из красного дерева, на котором разложен незаконченный пасьянс, пара ушастых кресел, пуфик с вышитыми крестиком цветами и старинный буфет.

Окон нет, из светильников льется мягкий свет. Стену украшают фотографии и запечатанные под стекло бабочки в деревянных рамках. Мужчины и женщины из прошлой эпохи наблюдают за мной с винтажных снимков. Серебряная чернильница, пресс-папье, стопка пожелтевших конвертов, нож для писем… Я словно перенеслась на пару веков назад.

— У вас здесь уютно, мэм, — мой взгляд мечется от одного предмета к другому.

— О, прошу, зови меня Рита или мисс Рита, — женщина небрежно отмахивается и морщит нос. — Располагайся, — указывает на одно из полосатых кресел.

— Спасибо.

Заняв удобную позу, я наблюдаю за тем, как мисс Рита подходит к буфету, на котором стоит вполне современный компактный кулер с нагревом, открывает дверцы с витражным стеклом и достает чайную пару. Спорю на миллион, что это настоящий старинный фарфор.

А она здесь неплохо устроилась.

Я бы и сама не отказалась от подобного убежища в доме Романовых, где меня ни один Тамбов не сможет достать.

Несколько минут я наслаждаюсь горячим напитком, уплетая печенье со вкусом лимона и мяты.

— Почему вы выбрали профессию библиотекаря? — интересуюсь, скорее, из вежливости.

— Библиотекарь – это не профессия. Это призвание! — с достоинством произносит Рита. — Modus vivendi. — И снова латынь. — Образ жизни! — Надеюсь, это перевод, а не проклятье? — Женщина возвращает чашку на блюдце и поднимается. Обходит кресло и встаёт у шкафа с книгами. — Хороший библиотекарь – он и учёный, и психолог. Правильная книга, попавшая в руки читателя в нужное время, способна творить чудеса. Я живу среди книг. Это мои дети, друзья, учителя, — она трепетно проводит пальцами по книгам, на вид, очень старым, в одинаковых кожаных переплетах и с потемневшим тиснением на корешках, — это мои любовники.

16. Женя

— Ты! — рычу я, набрасываясь на Никиту прямо у кафедры книговыдачи.

— Эй-эй! — он вздымает руки, позволяя мне молотить ладонями его стальные мышцы. — Спокойно! Я же вернулся!

Взгляд парня говорит о том, что он совсем не раскаивается в содеянном.

Я снова даю ему тычок, понимая, что это бесполезное занятие. Он только смеется над моей беспомощностью.

— Чертов придурок!

Тамбов поднимает голову и смотрит поверх меня.

Оглянувшись, замечаю Риту, с интересом наблюдающую за нашей перепалкой.

Пора прекращать весь этот цирк.

В последний раз толкнув Тамбова, я отступаю. Скомканно благодарю мисс Риту за чай и беседу, жму ее сухую жилистую руку, за что получаю от Никиты ещё один пренебрежительный взгляд, а затем покидаю библиотеку.

Тамбов увязывается следом. Я ускоряю шаг и в какой-то момент сворачиваю не туда, ещё плохо ориентируясь в здании.

— Эй, здесь направо, — окликает меня парень. Я поворачиваюсь, прохожу мимо него и двигаюсь дальше.

Он снова догоняет, идёт по пятам и дышит в затылок. Я физически ощущаю его близость.

— Не ходи за мной! — рычу, не оглядываясь.

— Да я бы с радостью, но тут только один выход, — не без иронии произносит Тамбов.

— Значит иди вперёд! Ты меня бесишь! — бросаю через плечо.

— Тогда сидела бы там, в подвале, — огрызается Никита.

Моему терпению снова приходит конец.

Я останавливаюсь так резко, что Тамбов едва не врезается в меня.

— По-твоему, это смешно?! — толкаю его ладонью в плечо.

— А, по-твоему, нет? — спрашивает парень, даже не шелохнувшись. — У нас, типа, война, забыла? А на войне, сама знаешь… — издевательски улыбаясь, сверкает темными глазами.

Руки парня спрятаны в карманах куртки, от галстука он уже успел избавиться. Я зачем-то считаю, сколько пуговиц на его рубашке не застегнуты.

Три.

— Идиот!

Тамбов продолжает глядеть на меня свысока.

— Как банально, — произносит скучающим тоном.

— Ты самый отбитый и конченый говнюк во Вселенной! — мне стоит напрячь извилины, чтобы снова обласкать его. Мой словарь примитивных ругательств действительно оказался очень ограниченным, ведь я никогда не готовилась к встрече с этим непревзойденным придурком.

— Какой громкий титул. Я даже польщён, — на лице Никиты мелькает тень улыбки.

— Ненавижу тебя!

Тамбов вздыхает, как-то устало, словно ему все это ужасно надоело.

— Ладно. Идём. Отвезу тебя домой, — ведет плечом в направлении выхода.

— Никуда я с тобой не поеду! Я позвоню Лукасу.

— Я дал отбой Лукасу, — заявляет парень.

Скорее всего, он врёт, но у меня нет возможности проверить его слова, как и дозвониться до Лукаса или мамы.

— Да что ты себе позволяешь?! — ору на него.

— Идём, Жень. Я сейчас без дураков говорю. И я на машине, — заявляет Никита с какой-то новой интонацией.

Его взгляд смягчается, а я теряю дар речи.

Он назвал меня по имени? Он всерьёз предлагает свою помощь? И в чем подвох?

— Почему я должна тебе верить? — прищурившись, с подозрением смотрю на него. — Ты же совершенно невменяемый! Только и ищешь повод, чтобы достать меня! То руки распускаешь, то обзываешь, то мелешь всякую сексистскую чушь! Теперь закрыл меня в этом погребе! Что дальше?!

Усмехнувшись, Тамбов пожимает плечами.

— Так далеко я не заглядывал.

— Да пошел ты! — я срываюсь с места и широкими шагами пересекаю вестибюль.

Луиза сказала, что Версаль, здание, в котором она живёт, находится неподалеку. Я зайду и попрошу у консьержа разрешение воспользоваться телефоном.

Черт.

Мой план имел бы смысл, помни я мамин номер наизусть.

Что же делать?

Я выхожу на улицу и поднимаю голову. Низкое мрачное небо нависло над городом. Сгущающийся сумрак на тропинках парка разгоняют мерцающие фонари. Никита проходит мимо меня, сбегает по лестнице и устремляется в сторону пустующей парковки.

Вздохнув, я поправляю рюкзак и спускаюсь по лестнице. Выбрав дорожку посветлее, миную парк и выхожу за ворота Истерна. Ветер треплет мои волосы, колышет густые кроны клёнов. Терпкий сырой воздух обдувает лицо, а на губах все ещё ощущается привкус мятного печенья.

Я вспоминаю чаепитие у Риты, утренний инцидент на математике и нашу недавнюю стычку с Тамбовом.

День был просто сумасшедший.

Мама, наверное, уже сто раз звонила.

Направляясь вдоль кованого забора, пытаюсь придумать новый план.

Это невероятно, насколько в наши дни человек зависим от средств связи. Я нахожусь в центре большого города, кругом ходят люди, мигают светофоры, сигналит транспорт, но такое ощущение, будто меня сбросили с парашютом куда-то в тайгу, и я понятия не имею, как вернуться домой. В лесу, по крайней мере, можно попробовать определить стороны горизонта по мху на камне или муравейнику, а что делать среди каменных джунглей?

— Такси! — кричу раньше, чем успеваю подумать.

Увидев такси на противоположной стороне улицы, я бросаюсь к обочине, но мне дорогу преграждает черный блестящий автомобиль. С досадой наблюдая за отъезжающим такси, я даже не сразу замечаю, как стекло со стороны водителя опускается.

Ну конечно.

— Дороти, тебе жить надоело? Ты чего под колеса бросаешься? — выставив локоть в окно, за рулём сидит Тамбов. — Хватит упрямиться, залезай, — кивает он.

— Не надо меня преследовать! Я не поеду с тобой! Проваливай! — заявляю, отлично понимая, что мое поведение все больше напоминает браваду.

Ну кому я делаю хуже?

Ведь предложение этой самодовольной задницы – кратчайший способ доставить меня в ванную и постель.

— Тогда как знаешь, — Никита отворачивается, стекло начинает подниматься.

Прикрыв глаза, я мысленно бьюсь головой о стену.

А-а-а, черт!

— Подожди!

Стекло опускается.

— Ты что-то хотела? — отзывается Тамбов.

Я подхожу к задней двери и пробую открыть.

17. Никита

Выбрав превью, я заканчиваю с монтажом короткого ролика. Затем загружаю рилс на свою страницу, добавляю теги, информацию об оригинальной аудиодорожке и дурацкую подпись.

Наконец-то хорошая погода. Что у вас?

Сегодняшняя съемка велась с воздуха. На пятисекундном ролике, снятом на мосту, я сижу поперек байка, ноги согнуты в коленях, в руках контроллер для управления дроном. На голове чёрный шлем, визор опущен. Ничего особенного. Но через несколько секунд после публикации появляются первые комментарии и лайки.

Раньше всех, обычно, реагируют девчонки и хейтеры.

Привет, у меня все отлично...

Приезжай за мной…

Ты такой секси…

Покажи лицо…

Ты настолько уродлив, что боишься снять шлем...

Я ухмыляюсь, смахиваю уведомления и блокирую экран.

Эта чепуховая история с профилем таинственного парня на мотоцикле, которая началась ради забавы почти два года назад, меня затянула. Иногда кажется, что я занимаюсь ерундой. Тогда хочется снести к чертям свой профиль. Однако кое-что меня останавливает. Возможно, это прозвучит глупо, но там, скрываясь за ником, шлемом и образом крутого парня на байке, я могу быть совершенно другим человеком. Человеком без имени, без лица, без проблем, могу быть кем-то особенным, чьей бесшабашной жизни можно позавидовать.

А вот по эту сторону экрана я занимаюсь все тем же: совершаю незрелые идиотские поступки и пытаюсь свыкнуться с новой реальностью, где у меня есть мачеха, сводная сестра, лживые родители, одна из которых наложила на себя руки, а другой привел в дом чужих людей, и хренова куча эмоций, что я испытываю в связи с этим ежедневно.

Прошлым вечером я сглупил, причем дважды – когда запер Женю в подсобке и когда вернулся за ней.

Я всерьёз решил, что ее не найдут. Что она испугается и разревется, или ей станет плохо. Бог знает, о чем я только думал, когда, доехав до дома, схватил ключи от «Камаро» и погнал обратно в Истерн. Я так и не смог понять, что мной двигало.

Чувство вины?

Вряд ли.

Если кто и виноват в том, что происходит, то это точно не я.

Откинувшись в кресле, снова беру мобильный, открываю новые уведомления и пролистываю комментарии. В верхней части экрана маячит уведомление. Шарлотта прислала сообщение.

Чарли: Встретимся сегодня?

Я трясу головой, вспоминая нашу вчерашнюю встречу.

Обычно, прежде, чем распускать руки, с девчонками нужно поболтать, сказать, что она милая, приятно пахнет, что у нее красивые волосы, улыбка, глаза или что-то типа того. Но Чарли не нужно было раскрепощать. Она буквально сама на меня залезла. Клянусь, эта стажерка просто ненормальная. Я еле отделался от нее, а потом долго стоял в душе, смывая запах ее духов.

Засосы, конечно, не смоешь. И сегодня все, кому не лень, таращились на мою шею.

Надо было видеть лица Ивонн и Жени. Первая разговаривала со мной так, словно я изменил ей и оставил с тремя писклявыми младенцами на руках. Ивонн не настолько глупа, какой прикидывается, однако упорно продолжает считать, что мы пара.

Что до Жени… Она смотрела с явным отвращением на все это безобразие на моей шее. Наверное, ей никогда не ставили засосы.

Я закатываю глаза, поражаясь собственным мыслям.

О чем я, вообще, думаю?

Вздохнув, снова ощущаю это ноющее чувство в груди.

Растерянность. Одиночество. Боль.

Я больше не знаю, кто я. Кругом вакуум. Мой мир перевернулся, все перемешалось, изменилось до неузнаваемости и абсурда, а меня будто выдавило в пустоту.

Хочу увидеть, как ты выглядишь…

У него точно заячья губа…

Очень горячо…

Красиво. Что за место?..

Почти одиннадцать.

В желудке пусто.

Собираясь это исправить и рассчитывая, что все уже разбрелись по дому, выхожу из спальни. Я снова забил на семейный ужин и благодаря моей заботливой мачехе чувствую себя гостем в собственном доме.

Какого черта?

Замечаю, что дверь мастерской приоткрыта. Из узкой щели льется холодный белый свет.

Наверное, отец… или Макс.

Я уже собираюсь развернуться, чтобы идти к лестнице, но какая-то сила останавливает меня и заставляет двигаться по коридору в сторону студии.

Когда до двери остаётся несколько шагов, мое сердце неожиданно пропускает удар, а после подпрыгивает. На какие-то секунды появляется странное ощущение, и я не могу отделаться от навязчивой мысли. Я почти уверен, что там, за дверью, вовсе не брат, не отец…

Живот сводит. С бешено колотящимся сердцем осторожно толкаю дверь, но вместо призрака матери вижу Женю. Она сидит на корточках перед картиной и, склонив набок голову, изучает ее.

— Какого черта ты тут забыла?! — ору на девчонку.

Она вздрагивает и вскакивает на ноги. В ее глазах застыл испуг.

Я же настолько взбешен, что у меня все тело горит.

— Я… Я просто хотела… — мямлит она.

— Что ты хотела?! — рычу, продолжая кипеть от гнева. — Чего тебе ещё не хватает?! Вы же всюду залезли, так тебе надо было и сюда сунуться?! Что ты здесь вынюхиваешь? — надвигаюсь на нее.

Женя отступает. Ее зрачки расширены.

— Я же ничего такого… Я знаю, что ваша мама… — сбивчиво оправдывается девушка.

— Что ты знаешь?! Ты ни хрена не знаешь!

— Извини. Мне правда не стоило сюда заходить без разрешения, — она опускает взгляд в пол.

— Вот и дергай отсюда! — жестом велю ей выметаться.

Сдвинув брови, Женя стоит как вкопанная и тяжело дышит. Ее грудь поднимается и опускается все чаще и чаще, пока она не обращает на меня полный ярости взгляд.

— Хватит на меня орать! — при этом сама вопит на весь дом. — Что я тебе сделала?! Что?! Почему ты такой психованный?!

— А ты не догадываешься? — я ловлю ртом воздух.

Женя фыркает, закатывает глаза и раздражённо дёргает головой.

— Я тебе уже говорила, что я здесь ни при чем! Это все твой отец и моя мать! Это их решение! А мне отдуваться?! — импульсивно размахивает руками. — Или ты думаешь, я мечтала приехать и смотреть на твою вечно недовольную физиономию?! Терпеть твои тупые издевательские шутки! Да просто терпеть тебя! Ты… — она переводит дыхание, тыча пальцем в мою сторону. — Ты грубый! Ты не уважаешь личное пространство! Ты постоянно насмехаешься надо мной и действуешь на нервы! Из-за тебя у меня неприятности! И после всего этого ты ещё имеешь право злиться?! Знаешь, что Тамбов?! Мне надоело! Я больше не стану мириться с твоим дерьмовым отношением! Ты – обиженный на весь мир, чокнутый инфантильный агрессор! Иди к черту! Вот, что я тебе скажу!

18. Женя

— Женя, я считала, ты уже взрослая! А ты решила саботаж устроить? Нарушитель дисциплины?! Сорвала занятие! — негодует мама, перечисляя мои заслуги. — Ещё и наказание какое-то там отбываешь! И я узнаю об этом по электронной почте?!

— Ну, что тут скажешь, мам, я пошла по наклонной, — пошевелив кончиком носа, опускаю взгляд в тарелку.

Пять минут назад маме пришло письмо от редактора, потом ей приспичило проверить почту, и в результате меня отчитывают, как шестилетнюю.

Так непривычно.

Мама редко интересовалась моей учебой, львиную долю времени проводя в вымышленном мире своих героев. Учителя меня хвалили, я никогда не попадала в сомнительные истории, росла самостоятельным, ответственным ребенком, и, учитывая, что моя бабушка Лиза тридцать пять лет проработала директором школы в Тамбове, тяга к знаниям и самодисциплина были заложены во мне на генетическом уровне. И только посмотрите, что со мной стало.

— Как тебе не стыдно! Мы с Димой не для этого устраивали тебя в Истерн! У меня просто слов нет! Вот, почитай! — она сует отчиму свой мобильный.

На самом деле, мне не стыдно. Всю эту ситуацию с предупреждением и наказанием можно даже назвать экзотической. Я словно стала другим человеком, более уверенным в себе, менее тревожным, и мне это нравится.

— Ну не ругайся, Лен, — Дима мягко отстраняет ее руку. — Надо разобраться. С Никитой та же история. Я позвоню сегодня директору и все выясню.

Я качаю головой, размешивая ложкой разбухшие хлопья.

— Что вы собрались выяснять? Я выбросила в окно его ключи, он – мой рюкзак. Нас вызвали к директору и наказали. Все! Конец истории.

Мама давится яблоком.

— Ну и дела, — произносит отчим. Умолкнув, он берет свой мобильный, водит пальцем по экрану и прикладывает телефон к уху. — Ты встал? — строго спрашивает. — Спускайся, мы завтракаем. Немедленно!

Уже понимаю, что речь о Тамбове и мысленно готовлюсь к его приходу.

Никита не заставляет себя долго ждать, появившись перед нами в длинных чёрных шортах с логотипом «Nike», низко сидящих на талии. Влажные волосы Тамбова соблазнительно растрепаны. Я представляю, как он принимал душ после утренней тренировки, и мое воображение дает настолько реалистичную картинку, что становится душно. Сглотнув, я оттягиваю горловину серого кашемирового свитера и тянусь к стакану с водой.

Знаю, глупо считать привлекательным парня, который ведет себя как козел и то и дело надо мной издевается, но это от меня будто не зависит.

Не понимаю, что происходит.

Ведь я никогда не фантазировала подобным образом об Андрее или каком-то другом парне.

— Почему ты в таком виде?! — негодует Дима, развернувшись к сыну.

— Ты сам сказал «немедленно», — Никита придирается к словам отца.

Широко расставив ноги, Тамбов вопросительно смотрит на Диму, всем видом показывая, что мы с мамой для него пустое место.

— Это откуда? — Дима пальцем указывает на свою шею.

— Споткнулся, упал, — Тамбов даже не старается звучать правдоподобно. На бесстыжей смазливой морде нет и намека на смущение.

Как у него это получается?

Непроизвольно мой взгляд скользит по загорелой обнажённой коже, мышцам, задерживаясь на потемневших гематомах.

Интересно, что чувствуешь, когда кто-то оставляет на твоей коже подобное клеймо? Это больно или приятно?

Мама стреляет в парня любопытным взглядом, а затем косится на меня. Я не знаю, куда деть глаза. Лицо предательски нагревается. Поправив очки и опустив голову, с интересом изучаю мюсли с малиной и черникой.

Эти братья… Они когда-нибудь оденутся нормально? Нет, правда. Складывается впечатление, что Макс и Никита только и ищут повод, чтобы покрасоваться, демонстрируя свои бицепсы и прочие «цепсы». Или им всегда жарко, как Джейку-оборотню? Впрочем, полуголого, да и голого Макса я переношу вполне стойко, но Тамбов… Он меня волнует. Очень-очень волнует.

И, если я не перестану думать об этом, мои щеки превратятся в раскаленные сковороды.

— Что у вас произошло? Почему вы сорвали занятие? — допытывается Дима.

— А она вам не доложила? — недоверчиво интересуется Никита.

— Я тебя спрашиваю, — настаивает его отец.

— Мы не сошлись во мнении по одному вопросу, — отвечает парень.

— Какому вопросу? — оживляется мама.

Я поднимаю голову и смотрю на Тамбова, пытаясь выглядеть нейтрально и не заинтересованно.

Взяв тканевую салфетку, сжимаю ее в пальцах и прикасаюсь к губам.

Взгляд тёмных глаз сковывает меня, и требуется усилие, чтобы снова не начать дергать очки. Я не знаю, чего от него ожидать. Ведь мы не сходимся по абсолютно любому вопросу.

— Видите ли… Одну секунду, — он берет паузу, приближаясь к столу. Протянув руку, хватает тост и нож для масла и делает себе сэндвич в то время, пока все ждут объяснений.

Шут гороховый.

— У нас с Женей слишком разные подходы к определению логарифма, — заявляет парень с уже набитым ртом.

Его прищуренные глаза смотрят с вызовом, а уголки губ дерзко приподнимаются в издевательской улыбке, пока Тамбов жует свой бутерброд.

Уверена, он думает, что я вот-вот сорвусь и начну его обвинять. Наверное, так и следует сделать, но вместо этого я включаюсь в игру.

Мама и Дима внимательно смотрят на меня.

— Ну да… что-то вроде того… — сглотнув комок, прочищаю горло. — Эти ваши западные течения – просто мрак какой-то. Представляете, Ньютон трактовал логарифмическую функцию в форме бесконечного ряда! — ни разу не моргнув, выдаю эту фигню. — Знаешь, у тебя, — поднимаю глаза на Никиту и касаюсь пальцем подбородка, — вот тут крошки.

Тамбов проводит тыльной стороной ладони по подбородку и губам, его бровь изгибается. Похоже, он совсем не ожидал, что я возьмусь ему подыгрывать.

Ну разве это не странно: я и Тамбов врем нашим родителям?

— Что, прости? — хмурится мама. — Какие логарифмы? В этом все дело?

Ее рука с чашкой зависает на полпути к цели назначения, а растерянный взгляд мечется между нами.

19. Женя

Пятнадцать минут спустя, переодевшись в форму, я сижу на переднем сиденье пижонской «Шевроле» Тамбова.

Порывшись в рюкзачке, с досадой понимаю, что забыла свои наушники в комнате.

В салоне, помимо дорогой кожи, витает новый запах: что-то бодрящее, травянистое. Наверное, это шампунь Тамбова. Или гель для душа. Или…

Зачем я об этом думаю?

Из динамиков доносится тихая болтовня местной радиостанции. Я наслаждаюсь молчанием и небывалой кротостью моего временного водителя, а также видом из окна – чистым безоблачным небом и необычной архитектурой Галифакса.

Холодный циклон отправился восвояси, уступив место теплой погоде. На залитых солнечными лучами улицах Саут-Энда, района, где находится Истерн, начинается новый день. Кругом снуют люди всех возрастов: пешком, на велосипедах или самокатах. Все спешат по своим делам. Работники ресторанов, кофеен и магазинов поднимают рольставни, выносят на тротуары стенды с рекламой. Мы едем практически по центру города, но дороги, на удивление, свободные.

В Москве, к примеру, можно связать шарф, пока стоишь в пробках. Однажды у меня почти получилось.

Это был шарф «Гриффиндор», бордово-золотой, который я подарила на день рождения своей однокласснице. Марина его потом так ни разу и не надела. А я зареклась ещё хоть раз что-то вязать в подарок.

Подъезжая к перекрёстку, Никита перестраивается в крайнюю правую полосу, собираясь повернуть.

— Почему ты им все не рассказала? — неожиданно спрашивает парень, отвлекая меня от разглядывания причудливой кованой вывески с надписью на французском.

— О том, что ты одноклеточное? Это же очевидно, разве нет? — мне с трудом удается сдержать улыбку.

— Не думай, что я скажу тебе спасибо, — заявляет Тамбов, выруливая одной рукой.

— Я понимаю. Только для самодостаточного человека благодарность не является чем-то недосягаемым.

Никита смеётся. А я нахожу приятным и вполне искренним его хрипловатый смех.

— И, конечно, я, по-твоему, не самодостаточный?

Киваю и все-таки улыбаюсь. Он почти меня не бесит.

— Вот видишь. Кое-что ты способен понять, — продолжаю радовать его своим сарказмом.

Снова виснет пауза. Я утыкаюсь в окно, пока что-то не заставляет меня повернуться.

— В этой форме ты похожа на персонажа из манги, — взгляд Тамбова с моих коленей, обтянутых черными гольфами, возвращается на дорогу. — Ну, знаешь, где героиню то и дело имеют всякие инопланетные уроды с щупальцами вместо… — ему хватает наглости растопырить пальцы и пошевелить ими, — вместо всего.

Мои брови ползут вверх, дыхание перехватывает. С трудом выдерживаю вспышку гнева, вызванную таким хамским сравнением.

Кто-нибудь, отрежьте ему язык.

Наградив парня суровым взглядом, вижу, что ему по-прежнему весело. А я-то так надеялась, что Тамбов начнет вести себя адекватно.

— Очень наглядно, — язвлю в ответ. — Так ты у нас любитель хентая? — задумчиво спрашиваю. — Да, признаю, это в твоем стиле, — стараюсь говорить максимально сдержанно. Хватит с меня криков.

— И что же? — покусывая губы, Никита вновь удостаивает меня недолгим взглядом.

— Культ фаллоса, агрессия, грязные угрозы, аморальные выходки, — деловито перечисляю, загибая пальцы. — Кстати, ты в знаешь, что у тебя вот тут, — указываю на его шею, — синяки от чьих-то щупалец?

— Я в курсе, — Тамбов одергивает воротник куртки. — Это называется засос, дорогуша. Разрыв подкожных кровеносных сосудов. Хочешь узнать, каково это?

От его слов у меня начинает печь кожу на шее, а пульс учащается. Кажется, я краснею.

— Нет, спасибо, обойдусь без этого вульгарного воплощения собственной неразборчивости.

Парень усмехается.

— Теперь я ещё и не разборчив. Тебе стоит задуматься о карьере работника магазина, — сбавив скорость, крутит головой в поисках парковочного места.

— С чего бы это? — ведусь на его провокационное заявление.

— Ты отлично умеешь вешать ярлыки.

— Мои поздравления, Тамбов, ты эволюционируешь. Это самое остроумное, что я от тебя слышала за всю неделю, — несколько раз хлопаю в ладоши.

— Приехали, — произносит парень.

Я отстегиваю ремень безопасности.

— Не спасибо. И не удачного тебе дня, — говорю, потянувшись к двери.

Но кнопка фиксатора замка неожиданно щёлкает и опускается.

— Дверь открой, — упорно смотрю на Никиту.

— Извини, я такой тупой, что забыл, как это делается, — его глаза соблазнительно сверкают, губы слегка подергиваются, а затем расплываются в улыбке.

Стоп.

Он, что, флиртует? Со мной?

Делаю размеренный вздох, не собираясь вестись на такую улыбку и дьявольский блеск в глазах. Я не наивная школьница.

Мне хочется так думать.

— Открой дверь, — спокойно повторяю я.

— Попроси вежливо, Дороти, ты же девочка.

Никита пялится на меня, опуская взгляд на губы, по которым сразу пробегает электричество, и задерживается там. Я вспоминаю, как он чуть не поцеловал меня несколько дней назад в моей спальне. Вернее, это я так решила.

Никита сканирует мое лицо с таким довольным видом, как будто знает, о чем я думаю. Нужно срочно что-то сказать, что-то колкое и язвительное. Что угодно.

И тогда я говорю:

— Интересный аргумент. Стало быть, раз ты парень, то можешь вести себя так, будто тебя зачали от серийного убийцы?

Слова виснут в воздухе, пока их смысл не доходит до Тамбова. Выражение его лица меняется до неузнаваемости, словно его застали врасплох, отвесили пощёчину, а потом еще и плюнули в лицо.

Парень сам тянется к кнопке блокировки и нажимает ее, после чего отворачивается к окну. Плечи и грудная клетка часто поднимаются и опускаются. Я слышу его тяжёлое дыхание.

Такая разительная перемена ставит меня в ступор.

— Ты… чего? — осторожно спрашиваю, касаясь его спины.

— Пошла вон, — со злостью бросает Никита, дергая плечом. Его острый, как лезвие бритвы, голос режет слух.

20. Женя

Отдышавшись после очередной стычки с Тамбовом, я захожу в здание и лавирую между снующими студентами. На центральной лестнице, покрытой синим ковров, меня окликает Луиза. Приятно, что в Истерне есть человек, который рад нашей встрече.

Лулу снова одета в обычную одежду: свободные джинсы, оливковый свитшот с принтом в виде авокадо и кеды.

Вот бы, кто точно оценил гриффиндорский шарф!

В длинном коридоре второго этажа мы пересекаемся с Ивонн и ещё двумя девушками. Как и положено воспитанным людям, замедлив шаг, я здороваюсь с ними.

Мия, высокая длинноволосая блондинка со скандинавской внешностью, активно работая челюстями, жуёт жвачку и одаривает меня ледяным взглядом. Шатенка с каре, кажется, Кристина, напротив, игнорируя, утыкается в телефон. Ивонн вообще демонстративно отворачивается.

Клянусь, она только что задела своими длиннющими волосами мое лицо!

Оторопев, я замираю, за что получаю тычок локтем от Луизы. Ноги сами несут меня прочь от них. Вслед летит противный злобный смех, возведённый в третью степень.

— Что это было? — моргаю, озадаченная столь откровенным проявлением неприязни.

Оглянувшись, Луиза вздыхает.

— Считай, так она метит территорию. Те девушки – ее прайд. Будь осторожна. Ивонн – это чистое зло, — предупреждает Лулу.

— Ну спасибо тебе, Луиза, это так успокаивает!

— Не волнуйся, я не дам тебя в обиду, — бодро обещает она.

Меня же охватывает любопытство.

— Могу я спросить? Что вы не поделили с Ивонн?

Лулу смешно фыркает.

Увидев знакомого в одной из открытых классных комнат, она с улыбкой машет ему.

— С этой высокомерной, злобной стервой? — ее улыбка сразу меркнет. — В отличие от тебя, мне с ней нечего делить, — Лулу косится в мою сторону.

— И что же мы с ней делим?

— Не что, а кого, — поправляет Луиза. — Сдается, тот помпезный засос у Ника не ее губ дела.

— С чего ты решила?

— Подобная дикость совершенно не в стиле мисс Совершенство, — уверенно заявляет Лулу. — А что насчёт тебя?

Она останавливает меня у двери класса биологии.

— Что за намёки? Конечно, это не я! — нервно поправляю очки. От ее заявления меня бросает в жар. — Не нужен мне ее дружок! — решительно качаю головой. — Мы только и делаем, что ругаемся! Знаешь, он заявил, что мне нельзя с тобой общаться. Я недостаточно хороша для вашей компании.

Морщу нос и усмехаюсь.

— Что за ерунда? — хмурится Луиза. — Я устрою Никки взбучку!

— Не надо, Лулу! Не давай ему ещё один повод, чтобы поиздеваться надо мной.

— Вам нужно подружиться!

— Подружиться?! Ты бредишь! Десять минут назад мы орали друг на друга! Ты знаешь, во вторник он закрыл меня в библиотечном подвале! Дома прохода не дает! И в школе допекает! И с этим человеком я должна подружиться?!

Ей бы уже пора перестать давить на меня. Если Лулу каким-то образом удалось найти общий язык с этим несносным типом, то это ещё ни о чем не говорит. Не все люди сходятся.

— Грубость – это проявление симпатии. Или страха, — задумчиво произносит Луиза.

Я поджимаю губы.

Симпатию отметаем. Остается страх. Ну и с чего Тамбову бояться меня?

Мой желудок снова проваливается, когда я вспоминаю, как Никита набросился на меня из-за обычной шутки. Сногсшибательно красивый и феерически тупой.

— Грубость – это пробелы в воспитании. Или патология, — стучу костяшкой пальца по лбу. — Я не желаю иметь ничего общего с этим типом, будь он тебе хоть трижды другом. И закончим на этом! — Чтобы показать свою непреклонность, тут же перевожу тему: — А почему ты не в форме?

Лулу критически косится на мой пиджак.

— Ну… Во-первых, она стремная. — А я что сказала! — А, во-вторых, мой отец – главный меценат Истерна. Он готов тратить деньги на чужих детей, но не готов тратить время на свою дочь. Зато у меня есть некоторые привилегии.

Я удивленно моргаю.

— Ого. Я не знала.

— Конечно не знала. Потому я и ценю наше общение, — эта интриганка смущенно улыбается.

— У тебя, что, совсем нет подруг? — спрашиваю, заметив, каким неуверенным стал взгляд девушки.

Луиза пожимает плечами.

— Была. Одна. О, сейчас она идет прямо сюда, — почти шепчет Лулу, склонившись ко мне.

Проследив за ее взглядом, вижу, как к нам приближается Ивонн. Я отступаю ближе к стене, чтобы эта надменная особа ненароком на меня не наступила. Ивонн проходит мимо, и каждый мускул на ее лице сигналит о том, что мне крышка. Губы Лулу пренебрежительно искривляются, пока она провожает рыжую взглядом за порог классной комнаты.

— Ты дружила с Ивонн?! — доходит до меня.

— Тише! — шипит Луиза. — Короче, это долгая история. Идем в класс.

Через пять минут я старательно печатаю чёрной ручкой два замечательных слова: репродуктивная система.

Наша престарелая биологичка, миссис Пресли ждет, пока все запишут тему, а затем спрашивает:

— Кто-нибудь из вас видел, как паук-павлин танцует перед самкой?

По классу прокатывается волна смеха. Встретившись взглядом с хихикающей Лулу, я тоже улыбаюсь. Расценив нашу реакцию на свой вопрос, как отрицание, миссис Пресли пускается в объяснения:

— Он раздувает свое брюшко, поднимает его вместе с передними лапками и начинает трястись, — она сопровождает слова соответствующими движениями, и все снова хохочут. — Чтобы расположить самку, самцу нужно как следует постараться. Он должен выглядеть привлекательно и выгодно отличаться от других. Иначе ему ничего не светит.

— Совсем как у людей, — замечает кто-то.

— Совершенно верно! — подхватывает миссис Пресли. — Прошу вас подумать, какое качество, на ваш взгляд, является самым привлекательным?

— Красота, — тряхнув копной рыжих волос, отвечает Ивонн.

— Ум, — с другого ряда доносится голос Луизы.

— Банковский счёт, — смеется парень-шатен, сидящий у окна. Кажется, его зовут Людвиг.

— Физическая сила, — вставляет темноволосая Кристина.

21. Никита

Сидя на полу в маминой студии, я разглядываю картины, которые расставил вдоль одной стены.

Моя ладонь сжимает красное кольцо-эспандер.

Рядом лежит брошенная мотоциклетная куртка и книжка в темно-коричневой винтажной обложке, обмотанной кожаной верёвкой. Это мамин дневник. Последние несколько месяцев он не покидал пределов моей спальни, но сегодня, собираясь зайти сюда, я взял его с собой.

Странное чувство.

Мне так долго не хватало духу даже взглянуть на дверь мастерской, а теперь я спокойно сижу здесь и рассматриваю ее картины. Я думал, будет больнее.

Но, не знаю, может, больнее просто некуда?

Мы говорили с ней за несколько часов до того, как она свела счёты с жизнью. Совершенно обычный разговор. Мама спрашивала, думал ли я о том, где хочу отметить день рождения. Я ответил, чтобы она не парилась. До него оставалось целых три месяца, а за это время могло произойти что угодно.

Так и вышло… Я постоянно прокручиваю в голове тот момент, выражение ее лица почти стерлось, но я отчётливо помню, что у меня не было какого-то особенного предчувствия или чего-то подобного. Она никак не намекнула, не дала возможности попрощаться, хотя уже точно знала, что сделает это с собой, припрятав где-то убийственный запас таблеток.

Сегодня Женя, эта мелкая язва, дозубоскалилась до того, что я снова психанул и наорал на нее. Хотя в действительности я разозлился не на Женю. Это просто автоматическая защитная реакция. На самом деле, мы неплохо начали, и я балдел от ее колкостей. Ей тоже нравилось мое общество, такое чувствуешь подсознательно. И нам было хорошо вместе до определенного момента, пока ее слова не выбили почву у меня из-под ног, настолько они оказались близки к истине.

Моя мать действительно много лет страдала биполярным расстройством, и, так случилось, с недавних пор я без понятия, кто мой настоящий отец. Поэтому ее подкол все испортил.

Знаю, я тоже перегнул палку, но она об этом не узнает. Как не узнает и о том, что я нахожу ее огромные серые глаза Восьмым чудом света.

— Вот ты где, — слышу голос отца. — Мы ждали тебя к ужину.

Да сколько можно.

Я не оборачиваюсь. Склонив голову набок, щелкаю шейными позвонками.

— Что-то нет аппетита, — вру ему, надеясь, что он побыстрее уйдет, оставив меня наедине с моими мыслями.

Отец прокашливается.

— Ты злишься на меня? — спрашивает он.

Да ладно.

Я стискиваю челюсти, перекладывая тренажёр в другую ладонь.

— А должен? — поворачиваю голову.

Удерживая дверную ручку, отец смотрит на меня сверху вниз. Тяжело вздохнув, открывает дверь шире и делает то, что, как мне кажется, совсем не собирался – входит в комнату. Я напрягаюсь, когда он пересекает мастерскую за моей спиной и останавливается у окна, за которым с каждой минутой становится все темнее.

— Подойди, — его голос звучит устало.

— Зачем? — непонимающе оглядываюсь на него.

— Взгляни, что ты видишь? — он кивает на мольберт.

Я пожимаю плечами.

— Холст.

Разве это не очевидно?

— Почему он здесь?

— Она собиралась что-то нарисовать, но не успела или передумала. Откуда я знаю?!

— Ты ошибаешься. Она успела. Что там написано?

Наш старик спятил.

Нахмурившись, я поднимаюсь с пола, предусмотрительно прикрыв дневник своей курткой, и подхожу к мольберту. В правом нижнем углу действительно кое-что написано тёмной краской.

Одно короткое слово.

Life.

Протянув руку, касаюсь пальцами надписи, чтобы убедиться в ее реальности.

— И что дальше? — отдергиваю руку, поворачиваясь к отцу. — Она оставила нам пустой холст с дурацкой надписью, а потом бросила? В чем смысл?!

Отец машет головой.

— Он не пустой, Никита. Он чистый. Чистый лист. Я провёл здесь не один час, пока меня не осенило. Этот холст – ее прощальная записка. Мама хотела, чтобы мы жили после ее ухода полноценной жизнью, не оглядываясь назад.

— Откуда ты знаешь?! — мое горло сжимается.

— Это же понятно. Она любила нас.

— Так любила, что предпочла отправиться на тот свет?! Что это за любовь такая?!

Отец качает опущенной головой. У него нет ответа.

— Мне тяжело и сложно судить о ее поступке. Мы не знаем, каково ей было, — говорит он. — Однажды мама сказала, что слишком любит свет, чтобы жить в темноте. У нее не получилось выбраться на свет.

— Да у нее было все, чтобы быть счастливой. Чего ей не хватало?! — упрямлюсь я, едва сдерживая рвущийся из груди крик, и в лепешку сжимаю резиновое кольцо.

— Я не знаю. Но всем нам теперь остаётся только одно.

— И что же? — сорвавшись, мой голос звучит сипло. Я поднимаю взгляд на отца.

— Жить, сынок, — он разводит руками. — Просто жить. На всю катушку.

Я морщусь.

Какая банальщина.

— Да, в этом-то ты преуспел. Какие проблемы? — язвительно интересуюсь и делаю вздох, чтобы придать лицу более спокойное выражение.

— Тебе не нравится Лена, — его слова звучат утвердительно.

— Главное, чтобы она тебе нравилась, верно? — чешу глаза тыльной стороной ладони.

Да что ему надо?

Отец усмехается.

— С этим не поспоришь. Знаешь, я настоящий везунчик, — улыбаясь, разминает переносицу. Его глаза печально блестят, а в тоне чувствуется грусть. — В своей жизни я любил двух талантливых женщин, по-разному, но всей душой. С одной судьба нас разлучила на двадцать лет, а другая все эти двадцать лет дарила мне свою любовь и заботу. Благодаря Катрине я познал радость быть отцом. — Услышав это, я жадно втягиваю воздух в лёгкие.

— А Лена… Признаться, я всерьёз считал, что наша история закончена, но, по всему видно, ошибся. Жизнь – она, как лабиринт, никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом, — философствует он.

— Понятно.

Виснет пауза. Я снова таращусь на холст, представляя, как мама писала слово «жизнь» для нас, готовясь расстаться с собственной.