Тяга К Женщине 2

Введение

Я изгрыз гранит науки,

Что же дальш ждет меня?

Ах, возьмите на поруки,

Мою душу сохраня

Итак, я возвращался в Киев, спасибо, что не на щите!

Получив высшее образование по новой профессии и видя перед собой отличные перспективы, я все же не выполнил всего того, на что надеялись родные, так как не стал аспирантом в родном институте, хотя в этом не было толики моей вины. Просто так сложились обстоятельства, а с судьбой не поспоришь!

Но жизнь продолжалась а вместе с ней продолжались  ошеломительные зигзаги в моей судьбе...

Глава 1 Последний отдых перед неизведанным

С  любимой   мамой  пребываю я в беседе,

Забыв сейчас на миг, хоть странно, об обеде.

Как жаль, что меньше сил у мамочки осталось,

А на лице видна покорная усталость…

Родня опять спешит покой семьи нарушить:

Ей не впервой, увы, устои наши рушить.

Врагом я у отца недавно стал невольно.

Он смотрит на меня с укором, недовольно...   

Проигравший некоторую сумму денег, (спасибо, что не все) , я прибыл в Киев, взяв ключи у соседей и зашел домой, приступив к наведению марафета.

Через час, смыв с себя остатки приморской пыли, вместе с которой  уплыли в канализацию воспоминания о шести годах жизни в приморском городе, я задумался над тем, что делать дальше.

Мама по установившейся традиции отдыхала в Ворзеле, поэтому днем я собирался отправиться к ней.

Но перед этим мне пришло в голову, что я давно не общался со своей подругой Галей, а ведь за ней был должок, связанный с моими мучениями на поэтическом поприще.

Набрав  номер ее телефона, я тут же вспомнил поговорку: “На ловца и зверь бежит! “, так как услышал в трубку голос подруги.

Поговорив о пустяках, я, неожиданно для себя, предложил ей съездить со мной в Ворзель  проведать маму, на что она, немного поломавшись, дала свое согласие, и мы договорились с ней встретиться через час у пригородного вокзала.

Затем я позвонил маме и сообщил, что навещу ее со  своей девушкой через пару часов.

Мы встретились с Галей, и я, с удовольствием, отметил, что она очень похорошела и превратилась в крупную самку, чем-то отдаленно напоминающую своим внешним обликом Софи Лорен.

С удовольствием отметив произошедшие в девушке перемены и подсчитав, что ей стукнул двадцать один год, я взял ее под ручку и гордо прошествовал на электричку.

Через час мы стояли перед перепуганной до смерти мамой, решившей, что я явился из Приморска с женой, чего можно было не сложно ожидать от непутевого сына.

Поэтому, когда она поняла, кто стоит рядом со мной, радости ее не было предела, что Галя приняла на свой счет и, по-моему, у нее в душе забрезжили какие-то надежды на будущее.

Поговорив с мамой около часа и узнав все наши семейные новости, я отправился с подругой прогуляться в лес, где, несмотря на ее возражения об отсутствии нормальных условий, не особенно церемонясь, уложил  на травку и лишил призрачных надежд на серьезные отношения в будущем.

Вечером я отправил Галю в Киев, а сам остался с мамой, в беседах с которой строил планы на будущее.

Она же, слегка расстроенная тем, что у меня не сложилось с аспирантурой, прижимала к груди фиолетовую справку, сообщающую всему свету, что ее сын, вопреки проискам темных сил, все же получил высшее образование  и приобрел престижную специальность инженера электронной техники.

Затем, просмотрев лист с оценками, она посетовала на мою лень, не позволившую мне совершить над собой минимальное усилие и пересдать два простых экзамена.

Я выкрутился, сказав ей, что это было бы несправедливо по отношению к тем, кто значительно больше, чем я, заслуживал такого отличия.

На протяжении месяца я периодически, встречался в Киеве с Галей, в основном приводя ее к себе домой.

Однажды, решив неудачно пошутить, я начал так естественно изображать из себя приверженца садистским наклонностям, что подруга перепугалась и  по-настоящему потеряла сознание от ужаса.

Мне, проклиная свой вздорный характер, пришлось минуть пять отливать ее водой.

После случившегося кошмара, она долго курила сигарету за сигаретой, а потом сообщила мне, что окончательно поняла то, что  нужна мне только для забавы и потому нам лучше расстаться.

Я не возражал против ее слов, так как однообразие наших отношений уже начало меня раздражать, и, побледневшая от пережитого стресса подруга, как и многие другие, встретившиеся на моем пути особы, навеки ушла из моей жизни.

При этом, напоследок, она непредумышленно  сделала мне гадость, поскольку, приехавшая на побывку в Киев мама обнаружила на тумбочке  возле своей кровати сигарету, запачканную   помадой.

            Она решила, что я нарушил негласное табу и взобрался с какой-то девицей на родительскую кровать, хотя, на самом деле, это Галя, находясь в расстроенных чувствах, проходя мимо, бросила в пепельницу, которая всегда находилась рядом с мамой, злополучную сигарету.

Мама так и не поверила моим объяснениям, назвав меня необъезженным жеребцом, и безнадежно махнула  рукой, а я не стал тратить силы для того, чтобы ее переубедить.

В это время в Киев приехала моя сестра из Днепропетровска со своим пожилым ухажером. 

Пока я отсутствовал, родственники  нагло  заняли злополучное родительское ложе.

Я, без лишней дипломатии, в ультимативной форме предложил им перебраться в другое место, чем привел мою, в целом спокойную,  сестричку, в состояние бешенства.

Когда же она чрезвычайно рьяно начала выражать свои эмоции, я, не совсем дипломатично, посоветовал ей заткнуться.

На следующий день к нам на голову свалилась и тетя из Днепропетровска, которую отец пригласил в гости, хотя сам приезжать в Киев пока не собирался.

Мама заявила, что носа своего в Киев не покажет, пока семейка будет находиться там, так как не желает получать повторный инфаркт.

Постепенно «родственное иго»  распоясалось в конец.

Когда ко мне приходили  гости, тетка устраивала истерику и имитировала приступ бронхиальной астмы, который прекращался немедленно после того, как гости уходили, причем без употребления каких- либо лекарств.

Мне оставалось находиться дома всего две недели, а банда родственников продолжала буйствовать.

Наконец, тетка дошла до того, что, когда мне позвонили домой друзья по детству, собравшиеся вместе проститься со мной, она послала их подальше, в результате чего мы так и не простились.

Глава 2 Степногорск

Повсюду тоскливый и скучный народ,

Мне кажется - ниже вдруг стал небосвод

Видно, сюда злой судьбой я занесен.  

Боже, спаси! Как же мир все же тесен!

Надежд не теряю, жду новых вновь встреч.

С красоткой хотелось бы рядом прилечь!

Жизни зигзаг, потрясения, страсти.

Снова стремленье пройти все напасти!

Потратив двое суток на дорогу к месту назначения, я вышел из вагона на перрон в Степногорске. Вокзал оказался не таким уж маленьким, как я себе представлял.

Это, хоть как-то, вдохновило меня, и я двинулся вперед, в поисках милиционера. 

Первый же попавшийся мне страж порядка подозрительно глянул на меня, когда я поинтересовался, как мне добраться  до предприятия «почтовый ящик №39».

Он потребовал мой паспорт и, лишь, когда я протянул свое направление на работу, связался по рации с каким-то отделением милиции, откуда мне посоветовали двигаться к ним.

С грехом пополам, таща свой неподъемный чемодан, я добрался до требуемого милицейского учреждения, где, тщательно проверив мои документы, пояснили, что к месту назначения я смогу добраться на троллейбусе.

Мне надлежало ехать на  окраину города и там спросить, где находится, так называемый, ламповый завод.

Название места моей будущей работы слегка насторожило, так как я ехал в надежде работать в НИИ.

Я успокаивал себя тем, что условное название может относиться к чему угодно.

Поездка казалась мне нескончаемой. Я, с интересом, наблюдал за зданиями, которые были повыше, чем в  Приморске. 

Меня радовало то, что город был весь в зелени, а народ одет неплохо, и можно даже сказать, что вполне прилично.

Наконец троллейбус остановился на конечной остановке, и мне пришлось преодолеть пешком около пятисот метров через эстакаду, пересекающую заасфальтированный пустырь.

Я, с грехом пополам, добрался  до выстроенного из красного кирпича,  массивного, многоэтажного здания, занимающего целый квартал и стоящего обособленно от всех других сооружений.

Чемодан оттягивал мне руки, поэтому я клял себя, что не оставил его в камере хранения вокзала.

Наконец, через три часа после прибытия поезда в Степногорск, я добрался до места назначения.

Войдя в вестибюль здания, на фасаде которого отсутствовала какая-либо надпись, я увидел перед собой шеренгу выстроившихся проходных, в окошках которых виднелись фуражки военизированной охраны.

Справа от входа я увидел надпись «Управление кадрами» и пошел туда, оставив свой чемодан у непонятно  откуда взявшегося мужика, одетого в синюю форму с ромбами в петлицах, который представился бригадиром отделения охраны и поинтересовался, по какому вопросу я сюда прибыл.

Я показал ему направление на работу.

Тогда он посоветовал мне идти прямо к заместителю директора по кадрам и указал на дверь, за которой оказалась приличная комната, где за массивным столом сидела симпатичная женщина лет тридцати, заявившая, что она секретарь, а ее начальник появится через минут тридцать.

Время тянулось очень медленно, так что я чуть не заснул, а когда приоткрыл глаза, то увидел рядом с собой рыжеволосую особу лет сорока, которая внимательно рассматривала меня.

Я, не спеша, представился, и она пригласила меня в огромный кабинет, весь обитый деревянными панелями, а на полу поблескивал выложенный узорами паркет, кое-где не прикрытый огромным, видимо, достаточно дорогим ковром.

Шикарная мебель дополняла интерьер. Все говорило о том, что я попал на процветающее предприятие.

Рыжая дама предложила мне присесть и изложить причину  своего появления.

Повертев в руках мое направление на работу, выданное мне в институте, она небрежно заметила, что никак не ожидала, что их заявку удовлетворят, поэтому управление кадрами уже набрало специалистов из  выпускников городских  вузов.

Я тут же предложил ей дать мне открепительный талон, чтобы мог поехать с ним в Министерство и попросить перераспределить меня  в Киев, домой.

Но дама была совсем не так проста. Она внимательно посмотрела, какой институт я окончил, и веско заявила, что выпускникам из Приморска место у них всегда найдется.

Я долго писал автобиографию и заполнил подробную анкету, аналогичную той, которую оформлял при получении допуска в специальную часть  во время изучения курсов по военно-морской тематике.

После этого рыжая особа занялась внимательным изучением моих анкетных данных.

Затем, она отложила в сторону мои документы и сказала, чтобы я зашел к ней через месяц, а пока она дает мне направление в общежитие и ставит на довольствие.

При этом зарплату в сумме ста тридцати рублей мне  начнут начислять с сегодняшнего дня, а после того, как я начну работать, то дополнительно буду получать премии до 100% в месяц за успешную работу.

Ни на какие другие мои вопросы она отвечать не пожелала, заявив, что все дальнейшие переговоры возможны только после того, как на меня придёт допуск.

После завершения беседы я распрощался с рыжей особой, как мне показалось, заинтересовавшейся моей личностью, и, погрузив на себя свои пожитки, отправился с ними в общежитие по указанному мне адресу. 

Путь до него пешком составил порядка двадцати минут. 

Оно размещалось в недавно отстроенном, девятиэтажном, кирпичном здании, во дворе которого я обнаружил благоустроенный спортивный комплекс, включающий небольшое  футбольное поле, легкоатлетический манеж и площадки для  баскетбола, волейбола и ручного мяча.

Все это великолепие находилось в ухоженном состоянии. На месте были натянуты сетки, тщательно произведены все требуемые разметки.

От комплекса веяло аккуратностью и любовью людей, ответственных за его состояние, что меня особенно порадовало.

Я  вошел в вестибюль общежития, а навстречу мне уже спешила представительная дама, оказавшаяся его комендантом.

Глава 3 Аты – баты, еду я в солдаты!

Гражданским  был вчера, и в этом каюсь!

Но ныне всем, мои друзья признаюсь,

Что в армию явился без сомнений:  

Не слушая чужих людей мне мнений.

Теперь стою в строю, как  пень болотный. 

Со мной Еронин  и Цулимов - ротный!   

Здесь враг Егоров: с  ним  потом  сочтемся,

Майор Рожновский – с ним мы разберемся!

Эшелон, мерно покачиваясь на стыках рельсов, не спеша вез толпу пьяных призывников по направлению к столице нашей Родины  Москве.

Степногорцы оказались довольно-таки шумными, агрессивными парнишками. 

Вытащив из закромов водку и спирт, они, разделившись по купе на группы по шесть человек, квасили до появления веселых чертиков.

Затем начались ужасающие потасовки, и по сигналу коменданта эшелона -   пьяного в стельку подполковника к месту драки, гремя кирзовыми сапогами и карабинами, понесся комендантский взвод, сопровождавший эшелон.

Дерущуюся шпану раскидали по углам, хорошо надавав по всем  местам, но лица старались не трогать, затем обшарили все укромные углы купе и выгребли спиртные напитки, после чего, удовлетворенные добычей солдаты комендантского взвода отправились в вагон, где дислоцировались, и, по всей вероятности, «кушали» там отобранную  водку. 

У нас в купе оказались на удивление спокойные ребята, поэтому мы чинно расположились за столиком и приступили к к пьянству, причем я  выставил одну из бутылок экспортной водки и выложил копченый палтус, который привезла с собой мама.

На запах палтуса прибыл подполковник и принял участие в пиршестве, братался со всеми, а затем, еле передвигая ноги, побрел в купе проводников, которое  занимал лично.

Для меня эта поездка прошла достаточно спокойно, если не считать беспокойство, причиненное постоянно снующими в обе стороны пьяными в стельку босяками, у многих из которых под глазами сияли выразительные «бланжи».

Мне стало понятно, что нашу армию ждет достойное пополнение!

На вторые сутки за стеклами мелькнуло здание небольшого вокзала, и эшелон замедлил скорость.

Затем он остановился у большого ангара, где нас высадили.

Как зэки, под охраной мы проследовали в ворота, а затем  в просторный зал, где, к счастью, рядами стояли скамейки.

Нам сообщили, что это санитарный распределитель, и находимся мы во Фрязино, что в Московской области.

По залу забегали офицеры, так называемые «покупатели», которые старались переговорить с как можно большим числом призывников.

Отобрав тех, кто им подходил, они, стремглав, бежали в штаб, где за установленный размер подношений отбирали себе «рабов» в счет  определенной для их войсковой части квоты.

Ко мне тоже подбежал румяный лейтенант, который, выяснив, что я окончил радиотехнический институт и обладаю первым спортивным разрядом по баскетболу, взял данные  обо мне, сказав, что у них отличная часть, и поспешил в штаб.

Еще  подходило немало офицеров, некоторые из которых, узнав о моем высшем образовании и сроке предстоящей службы в один год, поясняли, что я им не подхожу, а другие с интересом знакомились со мной и  брали у меня данные для обращения в штаб.

Но, видимо, там хотели «продать» меня подороже, так как все меньше призывников оставалось в зале, а я все еще находился в нем.

Наконец, в зал вошел бравый, весь лоснящийся, молодой подполковник, в сопровождении майора и капитана.

Они вошли в комнату начальника штаба, а через пару минут оттуда вышли майор и капитан, которые начали отбирать призывников, работающих на гражданке шоферами и окончивших техникумы по специальности, связанной с работой электриков и связистов.

Разобравшись со своей заявкой, капитан подошел ко мне, дружелюбно улыбнулся и протянул руку для рукопожатия.

Я поднялся,  ответил на рукопожатие и представился:

-  Неполноценный рядовой Тарновский, Ваше благородие! 

Он засмеялся и представился:

- Полноценный для всех, кроме жены, гвардии капитан Цулимов!

Затем он, явно ознакомленный с моим делом, поинтересовался моей биографией, чем я занимался в Приморском институте  и на заводе.

Я ему обо всем обстоятельно доложил, после чего он задал мне странный вопрос о том, как я учился в школе и в институте?

- Достаточно успешно, -  ответил я.

Тогда он спросил:

 - В отдельный батальон связи войск Центрального подчинения поедете служить?

- А куда это? – вопросом на вопрос ответил я.

- В Орехово-Зуево, второй город невест после Иваново, что в ста километрах от Москвы, куда добираться около полутора часов, - подробно объяснил он.

- Согласен, если требуется мой ответ, - сказал я, а он, снова пожав мне руку, явно довольный состоявшейся беседой исчез в дверях штаба.

Через час мимо меня гордо проследовали подполковник и майор, а еще через десять минут, со списком  в руках, появился капитан Цулимов и начал называть фамилии будущих защитников Родины, последним среди них я услышал свою фамилию.

Всего нас набралось  сорок пять человек.

Нам приказали взять свои вещи в руки, и мы толпой поплелись за Цулимовым на улицу, вышли за ворота и направились к вокзалу, пугая прохожих своим жутким видом и неадекватным поведением.

Через тридцать минут электричка Фрязино – Москва отправилась в сторону Москвы, причем  мы ехали в вагоне одни, так как все пассажиры, увидев странную компанию и приняв нас за обитателей колонии, не решалась войти в вагон.

Там мы с капитаном отсели от остальных, я вытащил из вещмешка вторую бутылку экспортной водки, кусок балыка палтуса, и мы с ним приступили к трапезе, во время которой он объяснил  его интерес ко мне.

Оказывается, подполковник Родимцев был дальним  родственником известного военачальника и пользовался большими привилегиями, поэтому, будучи неплохим, в разумении Цулимова,  человеком, способствовал ему и секретарю партийной организации части капитану Славскому, тоже командиру роты, но учебной, поступить в этом году в военную Академию на заочное отделение.

Глава 4 Мрачный юбилей

Вот юбилей отца: ему ведь шестьдесят!

К нему теперь на Север гости прилетят! 

И военком зовет меня: больна, мол, мать.

Нельзя в беде бойцу, я знаю, отказать…

Игра с судьбой своей, поверьте, грех большой.

Жизнь поставишь на кон - и вмиг уйдёт покой!

Нынче рядом спит подаренная тёлка:

От неё, увы, не очень много толка…

В это время я получил письмо от отца. В нём он сообщил о том, что  прилагает усилия к тому, чтобы в период с 15-го по 25-е января 1966 года вызвать меня к себе на празднование своего шестидесятилетнего юбилея. 

Для этого он обратился с просьбой к военному комиссару направить в мою часть телеграмму о тяжелой болезни моей мамы.

В телеграмме, полученной в части так и говорилось, что военкомат просит направить меня в северный город на десять суток в связи с критическим состоянием здоровья матери военнослужащего срочной службы. 

К этому времени Рожновский уже выписал меня из лазарета, а принимать присягу я должен был в конце месяца, то есть никаких оснований, чтобы меня не отпустить по телеграмме, не было.

Единственно, что у меня оставило крайне неприятный осадок,  было то, что в качестве основания для моего вызова родители использовали  здоровье мамы, итак далеко не идеального.

Получив сопроводительные документы в штабе части и распрощавшись с Цулимовым, Паршиным и Ерониным, я отправился на вокзал и уехал в Москву, где в солдатской кассе приобрел себе билет в купейный вагон до Мурманска.

Там меня должен был встретить шофер отца.

Мне пришлось оплатить разницу в стоимости билета, но деньги у меня были, хотя я у родителей их не просил (пригодились девяносто рублей, сохраненных у Паршина по совету Миши).

Я без приключений  добрался до Мурманска, а затем на присланной отцом машине мы довольно быстро добрались до места назначения, где нас с нетерпением ждали отец и мама, которая уже около месяца, как приехала к отцу, чтобы  достойно приготовиться  к праздничному банкету.

Туда же приехали  старший брат отца из Крыма с женой.       

Внешне мама выглядела неплохо и, казалось, что  она полностью оправилась после инфаркта.

Единственно, что немного нас беспокоило, так это периодически возникающий у нее кашель, что мы относили к постоянному увеличению количества выкуриваемых ею папирос.

Отец все-таки заставил маму сделать рентген легких, и результат должен был быть получен из Мурманска 26 января, то есть на следующий день после моего отъезда в часть.

Сразу после приезда на Север я сбегал в военкомат, где меня поставили на учет и тут же сняли с учета, хотя военком предложил мне задержаться на недельку, но я с благодарностью, отказался, так как обещал в части прибыть на дачу присяги.

Вернувшись из военкомата, я сразу же расстался со  своей военной формой, подальше закинув кирзовые сапоги, которые  ненавидел из-за их тяжести.

Отец позаботился о том, чтобы десять дней я провел в комфортных условиях, и договорился на этот срок взять  себе двухкомнатную  квартиру для важных командированных на комбинат., в которую поселил меня. 

Народу собиралось столько, что побыть с родителями просто не получалось, поэтому я немного загрустил.

Противоядие этой грусти быстро нашел отец, который, обговорив эту проблему с мамой,  заявил, что делает мне подарок на день рождения, который я отметил всего несколько дней тому назад.

Он познакомил меня с симпатичной особой лет тридцати – сотрудницей треста.

Она согласилась, еще даже не видя меня, взять шефство над «защитником Отечества», проводя целые рабочие дни в моей компании, не  уведомив о своем ударном труде мужа.

Я, конечно, имени ее не запомнил, так как беседовал с ней мало.

Она приходила ко мне в десять часов утра, предварительно заходя к маме и беря с собой заготовленные  кастрюли с пищей для любимого сына.

Придя ко мне и застав в неглиже, дама тут же сбрасывала свою одежду и спешила в кровать, чтобы удовлетворить все фантазии слегка изголодавшегося по женской ласке «бойца».

Она старалась изо всех сил, как будто отец обещал ей выдать флажок передовика социалистического соревнования.

Я же так разленился, что не предпринимал никаких активных действий, воспринимая «ухаживания» подружки, как вполне закономерные.

У меня складывалось такое впечатление, что даме это даже нравилось, и она все время была «в творческом поиске», стараясь чем-то удивить меня.

Так это и происходило до шести часов вечера, после чего она спешила домой к мужу, а я отправлялся к родителям, у которых каждый вечер проходили сабантуи с приехавшими родственниками.

Передо мной лежит фотография, на которой я вижу моложавого отца без пиджака, немного осунувшуюся после инфаркта, но неплохо выглядевшую маму, в аккуратном переднике и со своей постоянной папиросой в руках. 

Против них расположились дядя и его безразмерная жена в непременной косынке, одеваемой так, что завязки оказывались сзади.

Они улыбаются мне, хотя их уже давно нет на белом свете. 

На фото я также вижу свою пышку, пребывающую в явно хорошем настроении. Да и как может быть иначе, если не меньше недели, с десяти часов утра до шести вечера, то есть целую рабочую смену она делала, что хотела, с двадцати трехлетним, безотказным  «бойцом».

Чествование отца прошло на высшем уровне. 

Было море поздравительных речей, адресов, цветов, подарков.

Ему желали счастья и долгих лет жизни с мамой, которую все называли обаятельной женщиной, не подозревая, что последний отсчет времени ее пребывания с нами в этой жизни уже пошел.

Затем состоялся банкет, а потом мы в довольно большой компании близких людей погуляли дома до следующего утра.

24 января гости разъехались.

Глава 5 Присяга

Я стране  своей любимой присягаю послужить,

За нее, мою родную, кровь готов  свою пролить!

Связь, что надо, командирам обязуюсь представлять,

А они врагов из пушки будут всех   уничтожать!

Все надеюсь, - Рабинович поразит всех снова нас.

Защитит он, со страною, весь, друзья, рабочий класс!

Может  Мише будет тяжко:  пострадает  сильно зад.

Так запомни, враг  коварный! За него ответишь, гад!

В конце января мне, как и всей гоп-компании, выдали автомат, который я впервые в жизни разобрал, пользуясь помощью Миши, затем почистил, смазал и собрал его, после чего установил в пирамиду, в ячейку под своей фамилией.

Кроме того, мне выдали противогаз, который я также поставил на хранение в свою ячейку.

В одиннадцать часов утра я принял присягу и стал полноценным «салагой», которому еще предстояло пройти посвящение в солдаты коллективом «стариков», что предполагалось осуществить после отбоя.

В час ночи меня разбудил дневальный, и мы, двадцать два человека, принявших сегодня присягу, столпились в углу казармы.

Борис Тупеев, здоровый и рослый татарин, автомеханик, солдат третьего года службы, назвал фамилию Рабиновича, высокого, тощего еврея из Харькова, обладателя исключительно длинного и горбатого носа, напоминающего мне Кащея.

Тот, нелюдимый парень, отдающий отчет, что ему предстоит несладкое существование, молча, вышел вперед.

Старослужащие по очереди задавали ему вопросы, есть ли у него отец, мать, братья и сестры, и другие, в частности об образовании, мальчик он или мужчина, и всякую другую ерунду.

Ответы фиксировались, а потом, согласно какой-то системе, определялось число «ложек», которое следовало отпустить «присягающему».

Рабиновичу присудили семь ложек.

Его повалили на пол, не смотря на ожесточенное  сопротивление.

К приготовленному заранее тонкому, матерчатому, брючному ремню от галифе привязали обычную, алюминиевую ложку, и Тупеев, из-за всех сил, размахнувшись, ударил этой ложкой по голому заду несчастного Рабинович, который, не смотря на страшную боль, молчал, крепко сжав зубы.

После пятого удара палач прекратил избиение, скосив две ложки, за то, что парень так и не застонал.

Рабинович поднялся, натянул кальсоны на окровавленный зад и побрел к своей койке.

Затем та же участь постигла остальных «новобранцев».

Меня оставили на закуску.

Я ждал, понимая, что отдаться на экзекуцию ни в коем случае нельзя, но, как выйти из положения, плохо себе  представлял.

Поближе ко мне пробрался Еронин, который стал вплотную за мной.

Мне задали те же вопросы, что и остальным, и Тупеев насчитал четыре  ложки.

Тогда выступил вперед Еронин и заявил:

- А почему это ты не задал ему вопрос насчет возраста?

Тупеев согласно кивнул и спросил:

- А сколько тебе лет, дядя?

Я ответил, и он долго отнимал девятнадцать от двадцати трех, а затем удивленно сказал:

- Это надо же, получается ноль ложек!

Народ рассмеялся, а я облегченно вздохнул.

Но с таким положением не был согласен Егоров.

Он выскочил вперед и начал  доказывать, что Тупеев неправильно считал ложки.

В это время я почувствовал, что Миша всовывает мне в руку кожаный ремень  с медной бляхой, и я крепко схватил его судорожным движением.

Выйдя вперед, понимая, что наступает решающий миг, который может повлиять на целый год моего пребывания в этом гадюшнике под названием «Советская Армия», я намотал на руку ремень, и, вызывающе держа его перед собой, прошипел в адрес Егорова:

- Ну, давай-ка, разберемся по-взрослому!

Тот опешил и сразу не решил, что делать.

В это время послышались шаги, и к нам подошел Петров, протирая заспанные глаза.

Он сразу сообразил, что здесь происходит и, вырвав у меня из рук ремень, бросился на Егорова, ударив того дважды из-за всех сил бляхой по заду так, что тот упал на пол.

Отбросив в сторону ремень, Петров наклонился к крутящемуся  от боли Егорову и тихо сказал ему:

- Я же тебя предупреждал, так что теперь целый месяц будешь мне  отдавать свое масло, а иначе сгною  в дисбате!

На этом все было закончено.

Принявшие «присягу» новобранцы поковыляли к  своим кроватям,  Тупеев дружески, похлопал меня по плечу, а Петров, больше не сказав ни слова, удалился.

Я поднял ремень и протянул  его без слов, Мише, а затем подошел к сидящему на полу Егорову и сказал с пафосом, хотя еще не придумал месть:

- Запомни, гнида, теперь я твой ужас!   

Так завершился мой курс молодого бойца, и я стал полноправным защитником Родины.

Я попал в хозяйственный взвод, а конкретнее - в коллектив радиомастерской, состоящий  из десяти человек, командиром  которой был старшина Рябкин, мужик среднего роста, очень грамотный  и порядочный человек, лет сорока, независимый,  спокойный русак, который разговаривал тихим голосом и никогда не поддавался панике.

При первой встрече в казарме он поздоровался со мной, и мы зашли к Паршину, в каптерку, так как в Ленинской комнате шли занятия по изучению Устава караульной службы.

Рябкин сообщил мне, что теперь, не смотря на отсутствие лычек на погонах, я, будучи его официальным заместителем, нахожусь на должности старшего радиомастера.

Эта должность уровня звания старшины, поэтому я должен вести себя соответствующим образом, не позволяя  «наезжать» на себя старослужащим, чего, в принципе, не было и раньше, за исключением инцидента с «присягой».

Я забыл рассказать о нашем батальоне.

Это была отдельная воинская часть, которая входила в состав войск связи Центрального подчинения. 

Всеми войсками связи в то время  командовал маршал Леонов.

Мы относились к радиорелейным частям, представляя собой отдельный, гвардейский батальон связи, который в оперативном отношении  подчинялся Полевому узлу связи Генерального штаба вооруженных сил СССР под командованием генерала Княжицкого, дислоцированному в Москве, недалеко от конечной  станции метро «Речной вокзал».

Глава 6 Как быстро я заматерел!

Куда сейчас идет отряд? На   важную работу!

Но   разводящий,   идиот,  придумал   нам  заботу.

Мы срочно падаем на снег, лежим под автоматом.

Абубакарова толпой  мы посылаем   матом.   

Под стрессом у меня созрел отличный план невольно.

Нас поят почти каждый день, поверьте, добровольно!  

Построим  всех  до одного мы бравых командиров,

А для врагов лишь запасем примочек и клистиров! 

Итак, я, впервые, в составе хозяйственного взвода, состоящего из сотрудников радиомастерской (десять человек) и  автомехаников, направился в хозяйственный блок, находящийся на огороженной и специально охраняемой территории.

Там, под навесами, стояли полностью заправленные машины батальона, с которыми ежедневно работали автомеханики, а также находились склады с законсервированным парком станций в составе тридцати комплексов, о чем я узнал позднее, так как участвовал в их стопроцентной, периодически повторяемой  проверке.

            Там же находились склады ГСМ, продовольствия и одежды, а также свинарник, где свиньи, опекаемые ефрейтора с соответствующей фамилией Скотько, также состоящим в нашем взводе, откармливались на мясо (для старшего командного состава части)  и сало  (для нас, простых смертных), используя отходы от кухни.

Надо же было такому случиться, чтобы в первый же мой поход на работу в караул заступил рядовой Абубакаров, принявший вместе с нами присягу.

Он, заступая на пост, по команде разводящего получил автомат и вставил в него рожок с боевыми патронами, после чего в составе караула проследовал на свой пост, находящийся возле складов ГСМ, и начал бдительно нести службу.

Это был уникальный таджик, над которым во взводе издевались  все,  так как он не умел ходить строевым шагом.

В движении он напоминал парнокопытное, то есть, когда, например, ступала его правая нога, синхронно с ней  двигалась правая рука, и наоборот.

На это до того смешно было смотреть, что мы умирали от смеха.

Рядом  с Абубакаровым Чарли Чаплину ловить было нечего   

И вот наш восточный друг впервые заступил в  караул.

С нами должен был по уставу идти разводящий, которому надлежало вскрыть объект, сообщив об этом караульному.

Но он где-то затерялся.

Тут же таджик, увидев нас, испуганным голосом завопил:

- Стой, кто идет? Разводящий вперед!

Разводящего с нами не было, поэтому Боря Тупеев вышел вперед и ответил:

- Эй, чурка! Хмырь болотный! Ты что, не видишь, что здесь свои люди?

А затем добавил, обращаясь к нам:

- Да пошел он, идем, ребята, не стоять же нам здесь на морозе!

Только мы двинулись вперед, как караульный начал дико вращать глазами  и прошептал побелевшими губами:

- Стой, стрелять буду!

И, в ужасе, сорвав предохранитель, выпустил автоматную очередь в воздух.

Мы, как подкошенные, повалились на снег и ползком, по-пластунски, перебрались под защиту железобетонных блоков, лежащих рядом.

На голову несчастного Абубакарова, выронившего от неожиданно раздавшегося грохота выстрелов автомат, а затем, так и не поставившего его на предохранитель, посыпались проклятия и обещания утопить в унитазе, от чего дурачок вообще потерял голову и начал шептать дрожащим голосом:

- Лежать, а не то всех перестреляю!

Наконец, раздался спасительный топот. 

Это на звук автоматной очереди неслась вооруженная до зубов тревожная группа караула под командованием  капитана Чайки.

Тот был  вальяжным офицером - барином, который уже должен был служить в чине подполковника, но его понизили в должности из-за несчастного случая с солдатом, служившим  в его роте.

Во время боевого развертывания станции одна из парабол антенны рухнула с двадцатиметровой высоты прямо на голову несчастного  парня.

В руке Чайка держал пистолет Макарова и, размахивая им, орал:

- Караульный, брось, сука, автомат!

Абубакаров, при виде грозно размахивающего пистолетом офицера.  упал на снег и закрыл голову руками, отбросив, перед этим  в сторону автомат, который, не будучи установленный  на предохранитель, выстрелил от удара о землю, поэтому вся тревожная группа караула во главе с бравым капитаном Чайкой, как и мы, повалилась на землю.

Первым пришел в себя именно он.

Офицер сел на снег, схватил в руку охапку снега и потер свое красное, как перед апоплексическим ударом лицо, и сказал, сам себе, но мы это хорошо слышали:

- Это ж надо! Скажите мне, пожалуйста, где  берутся настолько  тупые  мудаки на мою е… ную голову? Глядишь, из-за них еще до рядового разжалуют, а то и в дисциплинарный батальон  загремишь, пожалуй!

Выговорившись, он поднял с земли автомат Абубакарова и поставил его на предохранитель, после чего приказал всем подниматься.

Таджик продолжал, лежать на снегу, не меняя своего положения, трясясь скорее от ужаса, чем от холода.

Чайка, поднял его за шиворот шинели, спрятав  при этом, в кобуру пистолет, а затем взял автомат таджика и, подталкивая его коленом пониже спины, погнал перед собой в штаб.

Разводящий сменил караульного и повел нас открывать мастерские.

Тупеев грозил Абубакарову всеми муками ада, а Миша философски заметил, что могло так случиться, что мы всем составом мастерских как раз сейчас стучались бы туда!

Войдя в помещение радиомастерской, я увидел два полных  полукомплекта станции Р-404, используемых в качестве стенда для проверки ее отдельных блоков и их ремонта, а также несколько малоканальных станций Р-401 и Р-405.

В это время в помещении мастерской появился старшина Рябкин, и я попросил у него комплект документации на станцию, из которой стало понятным, что вопросы у меня могут возникнуть только с ремонтом синхронизирующего блока.

Оборудование было выполнено по блочному принципу, так что каждый функциональный блок состоял из множества взаимозаменяемых узлов, что даже тупому связисту позволяло, при желании достигнуть положительного результата в ремонте, не будучи семи пядей в голове.