Тьма твоего сердца

Глава 1

Тьма в твоем сердце

В подмосковном поместье отца всегда пахло одинаково: горькой хвоей, дорогим коньяком и едва уловимым металлическим привкусом смерти. Виктор Воронов по прозвищу Ворон выстроил вокруг меня монументальную крепость, которую с гордостью называл домом. Для всего мира Пахан был чудовищем, способным стереть с лица земли город, не моргнув и глазом. Но для меня он оставался человеком, который до четырнадцати лет проверял, достаточно ли тепло я одета и не забыла ли позавтракать.

Его любовь была тяжелой и удушающей, как бронежилет высшего класса защиты. Она спасала от пуль, но не давала дышать.

— Элизабет, посмотри на меня, — голос отца рокотал в тяжелой тишине кабинета, пропитанного дымом кубинских сигар.

Он сидел в массивном кожаном кресле. Оранжевые блики камина плясали на его суровом лице.

— Громов — это не просто мой человек. Это гарантия того, что когда я умру, тебя не пустят в расход в первый же час. Он предан мне как пес. Он будет защищать тебя так же, как защищал я.

— Ты путаешь защиту с пожизненным заключением, папа! — я стояла у окна, до боли сжимая в руках чашку остывшего чая. Тонкий фарфор жалобно хрустнул под пальцами.

За стеклом простирался мой личный «рай» — гектары мертвого зимнего леса, обнесенные пятиметровым забором под напряжением. Моя золотая клетка.

— Громову сорок восемь. Ты учил меня пяти языкам, заставлял получать дипломы, тренироваться с лучшими инструкторами по рукопашному бою… Зачем всё это? Чтобы в итоге я стала просто дорогой племенной кобылой, которая будет молча рожать наследников и повиноваться мужу?

Я обернулась, чувствуя, как в груди разгорается костер ярости.

— Ты растил из меня наследницу или просто набивал цену товару? Чтобы я передала ключи от твоей империи человеку, который видит во мне лишь удобный актив?

Отец медленно поднялся. Тень от его массивной фигуры накрыла половину кабинета, поглощая меня. Он не злился — его ледяное спокойствие пугало гораздо сильнее любого крика. В этом молчании слышался лязг затвора.

— Ты видишь в нем убийцу, Элизабет. Я вижу человека, который вырезал себе право стоять по правую руку от меня. Он — скала. А ты — Воронова. И это накладывает определенные обязательства. И так сказала как будто сорок восемь, это сто. Тебе моя дорогая уже двадцать два года.

— А если я не хочу? — я сделала шаг к нему, чувствуя, как внутри закипает темная, опасная злость. — Если я хочу сама решать, кому доверять свою жизнь… и себя?

— У тебя нет этого права, потому что свадьба через неделю, — отрезал он, подходя к столу и с силой гася сигару в хрустальной пепельнице. — Твое право выбора закончилось в тот момент, когда ты родилась с этой фамилией. С завтрашнего дня Громов будет сопровождать тебя везде. На встречи,гулянки… даже в твою спальню он будет заходить без стука, если почувствует угрозу.

Я почувствовала, как кончики пальцев онемели, а к горлу подступила тошнота. Громов. Я помнила его взгляд — тяжелый, липкий, изучающий. Он смотрел на меня не как на охраняемый объект, а как на добычу, которую ему наконец-то разрешили поймать.

Этот тон отца означал, что любые возражения теперь — лишь сотрясение воздуха. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит.

Я не стала кричать. В нашем доме крики всегда считались признаком слабости и гарантированного проигрыша. Я просто вышла, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Сердце колотилось где-то в районе горла, но разум оставался холодным. Если отец думал, что вырастил послушную куклу, он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Я научилась у него многому, и в первую очередь — выживать любой ценой.

В два часа ночи я уже была в гараже, двигаясь абсолютно бесшумно, как тень. Я знала этот дом лучше, чем те, кто работал на отца. У охраны была «мертвая зона» — ровно тридцать секунд во время пересменки у восточного сектора, когда камеры поворачивали в другую сторону от места, которое должно было меня спасти.

Мой рюкзак ждал меня под фальш панелью пола в багажнике старого внедорожника. В нем лежала моя новая жизнь: поддельный паспорт на имя Эмилии Оушен и плотные пачки евро. Понимая, что оружие провезти не смогу, я оставила свой пистолет. Отец сам учил меня вскрывать сложнейшие замки и обходить лазерные датчики движения, называя это «игрой в прятки». Что ж, папа, сегодня я выиграла.

Я не рискнула ехать в аэропорты Москвы — там меня повязали бы через десять минут. Добралась на перекладных до Минска, меняя машины и сим-карты, а оттуда купила первые попавшиеся билеты на ближайший международный рейс. Судьба иронично подбросила мне Рим.

Сидя в кресле самолета, который уже начал разбег по взлетной полосе, я прильнула к иллюминатору. Там, за терминалом, я увидела людей моего отца — Громов и еще один мужчина бежали к летному полю, отчаянно жестикулируя. Громов что-то орал, пока второй, едва ли не вырывая себе волосы от бессильной ярости, смотрел на самолет, который неумолимо набирал высоту. В этот момент шасси оторвались от земли. Я впервые за долгие годы вздохнула полной грудью, чувствуя, как по телу разливается дикое, пьянящее облегчение. Искренняя, почти детская улыбка коснулась моих губ.

«Прости, папа, — подумала я, глядя на исчезающую внизу старую жизнь. — Я позвоню тебе из Италии, когда устроюсь. Скажу, что у меня всё хорошо».

Я еще не знала, что Рим станет для меня не убежищем, а клеткой куда более страшной.

Почти весь полет я провела, глядя в вязкую темноту за иллюминатором и прокручивая в памяти обрывки детства. Отец действительно был неплохим родителем, по крайней мере, он старался им быть. Мать исчезла почти сразу после моего рождения — я до сих пор не знала, как ей удалось ускользнуть от Пахана, и, честно говоря, не была уверена, что она вообще жива.

Но папа сделал всё, чтобы я не чувствовала этой пустоты. Он выстраивал для меня личную вселенную, стерильную и чистую, куда не проникала грязь его бизнеса.