Тюремный Ангел. Цикл Искусство обладания

от автора

Я бесконечно рада, что вы читаете мою книгу. Надеюсь, вам понравилось, и вы останетесь со мной надолго.

Хотите глубже погрузиться в мир истории и ее героев? Подписывайтесь на мои социальные сети:

· Telegram Канал: [t.me/lorareyavt]— Эксклюзивная информация о книге и персонажах.(Даже их арты)
· TikTok: [ lorareyy ] — Еще больше контента в визуальном формате.

Буду рада видеть вас!!!

Глава 1

Шум мотора заглушал всё. Ветер, свистящий в щели шлема, был единственной музыкой, которую я соглашалась слушать. Он вырывал все мысли, все «надо» и «должна», оставляя лишь чистый, оглушительный гул.

На скорости в сотню двадцать мир превращался в размытую акварель: зелень придорожных канав сливалась с выцветшей голубизной неба, а белая полоса разделения тянулась вперед, как упрямая нить Ариадны, ведущая меня из одного ада в другой.

«Кавасаки Ниндзя» — мой единственный верный спутник. Он не предает, не требует ничего, кроме бензина и моего прикосновения. Он отвечает на мой вес легким наклоном, на поворот запястья — яростным ревом. В его вибрации был единственный смысл, который я еще могла почувствовать. Люди? Они — обузда. Ходячие разочарования, завернутые в кожу и притворство.
Особенно один.

Мысль о нем, как кислотный ожог, проела дыру в моем отрешении. Я резко дернула ручку газа, заставив «Ниндзя» рыкнуть и рвануться вперед, обгоняя очередную бессмысленную иномарку. Пусть боятся. Пусть видят в черном силуэте на скорости угрозу. Так и есть. Я и была угрозой для их спокойного, сытого, прилизанного мирка. Угроза с голубыми глазами и татуировкой на пояснице, гласящей «Dulce pero venenosa» (Сладкая, но ядовитая). Почти правда.

Поворот на нашу, если это можно так назвать, улицу. Здесь асфальт становился хуже, а дома — ниже и обшарпаннее. Мой мотоцикл выглядел здесь пришельцем из иного измерения. Я заглушила мотор у покосившегося забора, сняла шлем. Тяжелые, черные волосы рассыпались по плечам. Тишина, наступившая после рева, всегда была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, наполняя уши гулом предчувствия.

Дом. Слово-то какое теплое. Для меня это было просто строение из гниющего дерева и треснувшего стекла, пахнущее затхлостью и отчаянием.
Ключ скрипнул в замке. Я вошла, стараясь ступать тише, но это было бессмысленно. Скрип половиц выдавал с головой.
— Это ты, стерва?
Голос был хриплым, пропитанным чем-то едким и низким. Не алкоголем — алкоголь был лишь топливом. Это был голос самой ненависти.
Я не ответила, направившись к лестнице.
— Слышь, ты! Говорю тебе!
Из гостиной, погруженной во мрак, несмотря на день, послышался топот. Он стоял в дверном проеме, опираясь о косяк, огромный и потертый. Мой отец. Когда-то, на старых фотографиях, он был красивым. Сейчас его лицо было красным, одутловатым картой с прожилками лопнувших капилляров. Глаза, цвета мутного льда, смотрели на меня с привычным презрением.
— Где шлялась? На шее у мужиков висела? — он кашлянул, и звук был влажным, неприятным.
— Работала, — сквозь зубы бросила я, продолжая подниматься по ступенькам.
— О, работала! — передразнил он. — Медсестричка наша. Вся в маму. Та тоже любила по чужим мужикам лазить, пока не сдохла.
Комок раскаленного железа встал у меня в горле. Я замерла, сжимая перила так, что кости на руках побелели. Татуировка на предплечье, изящная надпись «Breathe», казалось, жгла кожу. Дыши. Легко сказать.
— Не трогай маму.
— А что, нельзя? Правду нельзя сказать? — он сделал несколько шагов в мою сторону, и воздух наполнился перегаром. — Ты думаешь, я не знаю, какая ты на самом деле? Вся в черном, на своем ушате, татухи. Шлюха. Ты думаешь, эти рисунки скроют, кто ты внутри? Гнилая, как она. И кончишь так же.
Каждый удар этих слов был отточен годами практики. Он знал, куда бить. Он всегда знал. Я повернулась к нему, и наша ненависть встретилась в пространстве между нами, почти осязаемая.
— Я кормлю этот дом. Я плачу за твое дерьмовое пойло. Так что можешь не благодарить.
Он фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то живое — злорадство.
— Кормишь? На, — он сунул руку в карман грязных штанов и швырнул в меня смятый конверт. — Кормись сама. Это за квартиру. Просрочена уже неделю. Жду не дождусь, когда тебя на хуй выкинут отсюда.
Конверт ударил меня в грудь и упал на пол. Я не стала его поднимать. Я просто смотрела на него, на этого человека, который дал мне жизнь, а потом сделал все, чтобы эта жизнь была адом. Любовь? Я разучилась чувствовать это слово. Оно было для таких, как Мэйви, с ее розовыми соплями и верой в добро.

У меня не было любви. У меня был мотоцикл. И была работа, куда я сбегала, как на войну, потому что даже тюрьма была лучше этого дома.
— Решишь это, — бросил он, разворачиваясь и ковыляя обратно в свою берлогу. — Или слетишь с мотоцикла, и всем станет легче.

Дверь в гостиную
захлопнулась.
Я стояла на лестнице, дрожа от бессильной ярости. Слез не было. Я не позволяла себе плакать. Слезы — это роскошь для тех, кого жалеют. Меня никто не жалел. И я никого не жалела.

Поднявшись в свою комнату — каморку под крышей, я захлопнула дверь и прислонилась к ней. Здесь был мой мир. Постеры с байками, коробка с инструментами, запах масла и воска для полировки. Я подошла к зеркалу. Девушка с слишком большими голубыми глазами на бледном лице, обрамленном черной рамой волос. Худая, но с формами, которые так любезно оценивали мужики в тюрьме взглядами. «Сочная», — сказал как-то один надзиратель. Я тогда чуть не выбила ему глаз шприцем.

Завела мотоцикл? Да. Я заводила его каждое утро, чтобы сбежать. И буду заводить завтра. Потому что асфальт никогда не кричал на меня. Потому что ветер не плевал в меня словами, от которых кровоточит душа.

Я посмотрела в окно на темнеющее небо. Скоро ночь. А завтра — снова тюрьма. Еще один день в клетке, но по собственному выбору. Это была моя ирония. Моя единственная возможность контролировать хоть что-то в этом ебучем мире.
И пока у меня был мой «Ниндзя», я могла мчаться прочь от всего. Даже от самой себя.

Но это продлилось не долго…

Глава 2

Воздух в тюремном лазарете был густым и неподвижным, пахнул антисептиком и отчаянием. Я заполняла дурацкие бумаги, выводя буквы с таким усилием, будто протаскивала перо сквозь смолу. В ушах все еще стоял рев «Ниндзи» и хриплый голос отца, выкрикивавшего вслед: «Стерва! Доедешься на своем ушатале!»

Я пыталась загнать эти звуки в самый дальний угол сознания, выстроить стену из профессионального безразличия. Сегодня это давалось особенно трудно. По коридору пронесся шепоток — прибыл «новенький», какая-то «важная шишка». Меня это волновало меньше всего. Все они здесь — шишки, мусор, стерва. Просто одни в робе, а другие — в форме.

Дверь открылась. Вошли двое охранников, а между ними — Он.

С первого взгляда стало ясно — это не просто заключенный. Охранники не вели его, а скорее сопровождали, и в их позах читалась не служебная строгость, а подобострастие. На нем была стандартная роба оранжевого цвета, но сидела она на нем так, будто была сшита на заказ в дорогом ателье. Он был высок, под метр девяносто пять, с плечами, которые, казалось, не вмещались в дверной проем. Черные волосы, коротко стриженные, карие глаза, которые с первого же момента нашли меня и приковали к месту.

Он двигался бесшумно, несмотря на свой размер, заполняя собой все пространство маленького кабинета. Воздух стал гуще, им стало трудно дышать.

Он сел на стул напротив моего стола, не отводя взгляда. Молчание затянулось, стало тяжелым, осязаемым. Я почувствовала, как по спине бегут мурашки. Я протянула руку, чтобы измерить ему давление. Мои пальцы были ледяными, его кожа — обжигающе горячей.

— Имя? — мой голос прозвучал хрипло. Я прочистила горло.

— Хардинг. Зейн Хардинг, — произнес он. Его голос был низким, бархатным, с обертонами, которые вибрировали где-то глубоко внутри, вызывая странную дрожь. Не страх. Нечто другое.

Я делала свою работу на автомате, стараясь не смотреть ему в глаза. Но чувствовала его взгляд на себе — изучающий, проникающий под кожу. Он видел все. Следы усталости под моими глазами, легкую дрожь в руках, которую я не могла унять.

Его взгляд скользнул вниз, к моему предплечью, где изящным курсивом была выведена татуировка: «Dulce pero venenosa».
— Мило», — тихо произнес он. — Сладкая, но ядовитая.

Я дернулась, чуть не уронив тонометр. Он не просто прочитал. Он перевел. И произнес это так, будто это было не просто слово, а диагноз.
— Кавасаки, — так же спокойно констатировал он, его взгляд скользнул по моим волосам, уловив невидимый след от шлема. — Хороший выбор. Быстрый. Позволяет убежать.

У меня во рту пересохло. Сердце забилось где-то в горле. Откуда? Откуда он знает?

Я ничего не сказала, пытаясь сохранить маску безразличия, но чувствовала, как она трескается по швам под давлением его всевидящего спокойствия. Он наблюдал за мной, как ученый наблюдает за редким, нервным насекомым.

И тогда он произнес это. Тихим, почти интимным тоном, который резанул по нервам острее любого крика.
— Холодно? Или это он снова достал тебя сегодня утром?

Время остановилось. Слово «он» повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Я не дышала. Никто. Никто в этой тюрьме не знал о моем отце. Никто не знал, что происходило сегодня утром за покосившимся забором моего дома. Это была моя тайна. Моя грязная, постыдная рана.

А этот незнакомец, этот Зейн Хардинг, только что ткнул в нее пальцем, даже не зная моего имени.

Процедура закончилась. Я ощущала себя полностью опустошенной, оголенной. Он медленно поднялся, его тень накрыла меня. Он подошел так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, запах чистого мужского тела и чего-то еще… чего-то дикого, опасного. Он не касался меня, но его близость была физическим вторжением.

Он наклонился так, что его губы оказались в сантиметре от моего уха. Его дыхание обожгло кожу.

— Не волнуйся, Вивиан, — прошептал он, и от того, как он произнес мое полное имя, по мне пробежал ледяной ток. — С твоим отцом… я разберусь. У меня на него давно свой план.

Он выпрямился, на секунду задержал на мне свой взгляд — глубокий, пронизывающий, полный какого-то невыносимого знания, — развернулся и вышел. Охранники молча последовали за ним.

Дверь закрылась. Я осталась стоять после кабинета, не в силах пошевелиться, прижав ладони к столешнице, чтобы они не тряслись. Воздух снова стал просто воздухом, но я не могла дышать.

Вивиан. Он знал мой мотоцикл. Он знал моего отца. Он знал мое имя. Он говорил со мной как с… своей? Собственностью? Жертвой?

Я посмотрела в зарешеченное окно, за которым лежал тюремный двор — еще одна клетка. Но сейчас я с ужасом осознала, что стены моей собственной, личной клетки только что рухнули. На их месте возник Он. Незнакомец с карими глазами, который знал обо мне все.

И в тишине лазарета я впервые за долгие годы почувствовала не знакомую тоску, а чистый, животный страх. И что-то еще, стократ более опасное — щемящее, запретное любопытство.

Я стояла, опершись о холодный стол, и пыталась вдохнуть, но воздух не шёл. Слова «У меня на него давно свой план» гудели в висках, как набат. Какой план? Что он имеет против моего отца? И почему? Что связывает этого незнакомца, этого короля преступного мира, с жалким алкоголиком из задворков города?

Мысли путались, но одна была кристально ясна: этот человек не блефует. Он знал слишком много. Слишком точно бил в цель. Это не было случайностью. Это был расчётливый удар.

Дверь лазарета с скрипом открылась, ввалился ординатор Райен, грузный и вечно потный.
— Кантвелл, ты чего застыла, как истукан? Приняла новенького? — он хмыкнул, разглядывая моё наверняка белое лицо. — Хардинг, да? Говорят, крутой мужик. Смотри, не обожгись.
Я проигнорировала его намёк, собрав бумаги с дрожащих рук.
— Осмотр окончен, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Ну и как он? — Райен подошёл ближе, с любопытством разглядывая меня. — Говорят, он не просто бизнесмен. Говорят, он своих конкурентов... — он провёл пальцем по горлу.
— Давление в норме, — отрезала я, отворачиваясь и пытаясь скрыть дрожь в коленях. — Райен, отстань.
Но он не отставал.
—Слушай, а он вроде как про тебя спрашивал.
Лёд пробежал по спине. Я медленно повернулась к нему.
—Что?
— Да перед тем, как зайти. Спросил у охраны: «А это кто у вас такая... в чёрном, с татухами, на мотоцикле?» — Райен ухмыльнулся. — Видимо, приметил тебя, стервозка. Мужики с косяка видели, как ты на работу гоняешь. Видимо, и ему доложили.

Глава 3

Попытка вернуться к подобию нормальной жизни провалилась с треском. Даже здесь, в шумном, пахнущем кофе и сладостями кафе, его присутствие витало в воздухе, как призрак. Я пересказала Мэйви все, опустив лишь самые жуткие детали, но даже этого было достаточно, чтобы ее лицо побледнело.
— Это не просто преследование, Виви, это... тотальный контроль! — она шептала, широко раскрыв глаза. — Ты должна уволиться! Сменить номер, переехать!
— Переехать куда? — с горькой усмешкой спросила я, отодвигая чашку с остывшим капучино. — У меня нет денег даже на следующий взнос за ту конуру, в которой я живу. А если я уволюсь... что он сделает тогда? Придет к тебе домой?
Мэйви замолчала, с ужасом глотая воздух. Мы сидели в тягостном молчании, и я чувствовала, как стены моего и так крошечного мира сжимаются еще сильнее.

Именно в этот момент к нашему столику подошел он.

Не Зейн. Кто-то другой. Молодой человек в дорогой, но неброской куртке, с ухоженными руками и беззаботной улыбкой, которая не дотягивалась до глаз. Шатен, с открытым лицом и уверенной осанкой.
— Вивиан Кантвелл? — произнес он, и его голос был бархатным и дружелюбным.
Я инстинктивно вжалась в сиденье, а Мэйви схватила меня за руку под столом.
— А вы кто? — выдохнула я.
— Дипир Харрис. Друзья зовут Дип, — он легко улыбнулся, как старому приятелю. — Можно присесть? На секундочку.

Не дожидаясь ответа, он отодвинул стул и устроился напротив, положив на стол маленькую, элегантную коробку.
— Зейн просил передать, — он сказал это так же просто, как если бы речь шла о передаче привета от общего знакомого.

Мэйви издала тихий, испуганный звук. Мои пальцы вцепились в край стула.
— Я ничего не хочу от него принимать, — прошипела я.
— О, это не подарок, — Дип весело улыбнулся. — Это необходимость. Твой старый телефон... он небезопасен. Его могут прослушивать. Этот — чистый. Зашифрованные каналы. На нем сохранен только один номер.

Он отодвинул коробку ко мне. Внутри лежал новенький, последней модели смартфон.
— Возьми. Не усложняй, — его тон оставался легким, но в глазах промелькнула сталь. — Зейн просто хочет быть уверен, что с тобой все в порядке. Он очень... внимательный человек. И, поверь, у него очень длинные руки.
— Угрожаешь? — спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Я? Никогда, — он поднял руки в шутливом жесте сдачи. — Я просто констатирую факт. Мир жесток, Вивиан. А Зейн... он может быть твоим зонтиком в дождь. Или самим дождем. Выбор за тобой.

Он легко поднялся, кивнул мне, а потом, к моему ужасу, подмигнул бледной, как полотно, Мэйви.
— Была рада встрече, леди. Вивиан, не заставляй себя ждать.

Он ушел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и всесокрушающего ужаса. Я смотрела на коробку, как кролик на удава.
— Выбрось это, — прошептала Мэйви, ее голос дрожал. — Прямо сейчас, Виви, выбрось в мусорку!
Моя рука сама потянулась к коробке. Я ненавидела себя в этот момент, но любопытство и страх были сильнее. Я открыла ее. Включила телефон. Экран загорелся. В списке контактов был один-единственный номер. Без имени. Просто цифры, которые, казалось, источали холод.

На следующее утро я пришла на смену, чувствуя себя идущей на эшафот. Я положила проклятый телефон в самый дальний карман своей сумки, надеясь, что он сгорит. Я избегала смотреть в сторону камеры Зейна, но чувствовала его взгляд на себе сквозь стены, сквозь толпу заключенных, сквозь мою собственную кожу.

Мне удалось продержаться до вечера. Я уже почти поверила, что смогу просто уйти, когда по громкой связи вызвали в блок Хардинга для «планового осмотра». Сердце упало в пятки. Это был приказ.

Он сидел на койке, когда я вошла в камеру в сопровождении охранника. Он не выглядел больным. Он выглядел как хозяин, ожидающий гостя.
— Выйди, — не глядя на него, бросила я Райену, который был дежурным. — Я справлюсь.

Райен лишь кивнул и вышел, заперев дверь. Предатель.
Я стояла, сжимая медицинский журнал, не в силах пошевелиться.
— Ну? — его голос прозвучал сзади. — Телефон в порядке?
Я резко обернулась.
— Заберите его обратно. Я не хочу его.
— Это не обсуждается, — он сказал мягко, поднимаясь с койки. Он был так близко. — Ты теперь часть моего мира, Вивиан. А в моем мире нужно быть на связи.
— Я не часть вашего мира! — выкрикнула я, отступая к стене.
— А где ты была вчера в восемь вечера? — он наклонил голову, изучая мое лицо. — В кафе «У Джорджа». Твое капучино было слишком холодным, а твоя подруга... Мэйви, кажется? Советовала тебе бежать.

Ледяная волна накатила на меня. Он знал. Он знал все.
— Беги, если хочешь, — он продолжил, сделав шаг вперед, пока его тело не оказалось в сантиметре от моего. Я чувствовала его тепло, его силу. — Но куда? Я уже везде.

Он протянул руку и легонько, почти невесомо, провел кончиком пальца по моей щеке. Это прикосновение было обжигающим и унизительным.
— Я уже в твоей голове. Скоро буду в твоих снах. А потом... везде.

Он отошел, дав мне возможность дышать. Я выскочила из камеры, не помня себя.

Вечер. Дом. Тишина. Я сидела на кровати в своей комнате, глядя на два телефона, лежащих рядом. Старый, с потрескавшимся стеклом. И новый, черный и глянцевый, как крыло ворона.

Он завибрировал. Один раз. Тихий, но оглушительный звук в ночной тишине.

Я медленно взяла его в руки. Экран светился. Не сообщение. Фотография.

На ней был мой отец. Он спал в своем кресле, рот приоткрыт, на столе рядом — пустая бутылка. Снимок был сделан изнутри комнаты, с такого ракурса, будто фотограф стоял прямо рядом с ним.

Под фотографией была подпись. Всего два слова.
«Спит, как младенец. Пока что.»

Что-то во мне сломалось. Окончательно и бесповоротно. Страх достиг такого пика, что перешел в странное, ледяное спокойствие. Ярость, отчаяние, ужас — все смешалось в один плотный комок. Бежать было некуда. Сопротивляться — бесполезно.
Я открыла ответ на это сообщение. Мои пальцы дрожали, но я заставила их двигаться. Я не писала гневных тирад. Не умоляла. Не угрожала.

Глава 4

Сообщение пришло глубокой ночью, разрывая сон, как когтистую лапу.
«Проснись.»

Одно слово на черном экране нового телефона. Я лежала и смотрела на него, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Это был не приказ явиться. Это было напоминание. Я здесь. Я владею твоим покоем. Твоим сном.
Утром, перед сменой, пришло второе.
«Ты чувствовала это сегодня ночью? Пустоту. Я чувствовал. Мы связаны.»

Я чуть не разбила телефон о стену. Вместо этого я сунула его на дно сумки, как зараженный артефакт, и поехала на работу. Каждый километр на «Ниндзе» давался с боем, будто ветер стал густым, как смола.

Смена тянулась мучительно долго. Я делала вид, что заполняю бумаги, проверяла аптечки, а сама ловила каждый звук за дверью, ожидая, что его вызовут. И он не заставил себя ждать.
— Кантвелл, в блок Хардинга. — Голос Райена прозвучал из радиопереговорного устройства. — Жалуется на острую боль.
Сердце упало и замерло где-то в районе желудка. Я медленно собрала ампулу с обезболивающим, шприц, надеясь, что это просто спектакль, и мне не придется… прикасаться.

Охранник, новый парень по имени Джексон, проводил меня до камеры и отпер дверь. Я сделала шаг внутрь, и воздух перехватило.

Он стоял посреди камеры, спиной ко мне. Абсурдно, но первое, что я подумала — что в тюремной робе ему должно быть тесно. Потом мой мозг обработал остальное. Роба была снята до пояса и болталась на застегнутом ремне. Его торс, бледный и мощный, был почти целиком покрыт татуировками. И на всей этой карте из чернил и шрамов главенствовал дракон. Чудовищных размеров, с крыльями, распахнутыми across всей ширине его плеч, с когтистыми лапами, обвивающими ребра, и пастью, готовой изрычь пламя у него на шее.

Я застыла на пороге, не в силах пошевелиться.
— Спина, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос был низким и ровным, без следов боли. — Вчера дала о себе знать. Старая травма.

Я заставила ноги двигаться, поставила сумку на табурет.
—Вам нужно лечь, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим.
— Не поможет. Нужно растереть. Мазь. В твоей сумке должна быть.

Я знала, что она там есть. Служебная, с разогревающим эффектом. Мои пальцы нашли тюбик на ощупь. Они леденели.
— Где именно? — спросила я, подходя к нему ближе. Запах его кожи — чистый мужской пот, мыло и что-то дикое, первобытное — ударил в нос.
— Здесь, — он указал рукой чуть ниже лопатки, как раз в том месте, где когтистая лапа дракона впивалась в мышцы.

Я выдавила на ладонь холодную белую массу. Сделала глубокий вдох. И прикоснулась.

Его кожа оказалась на удивление горячей, почти обжигающей. Твердой, как камень. Под моими пальцами рельеф мышц и шрамов был похож на топографическую карту его преступной жизни. Я втирала мазь механическими, круговыми движениями, стараясь дышать ртом, стараясь не думать. Но мысли лезли в голову, грязные и нежеланные. О том, какая сила таится в этом теле. О том, сколько боли оно могло причинить. И причиняло.
— Сильнее, — приказал он тихо.
Я надавила сильнее, скользя ладонью по его лопатке, чувствуя, как под кожей играют мышцы. Мое запястье начало ныть от напряжения.
— Твои пальцы дрожат, Вивиан, — произнес он, и я почувствовала, как по моей спине пробежал ледяной ток. — Это страх? Или кое-что еще?

Я попыталась отстраниться, но не успела. Его рука — большая, с длинными пальцами и выступающими костяшками — молниеносно накрыла мою. Он прижал мою ладонь к своей спине, к тому самому месту, где билось его сердце. Оно отдавалось в мою руку мощными, неспешными, абсолютно контролируемыми ударами.
Бум-бум. Бум-бум.
— Чувствуешь? — его голос прозвучал прямо у моего уха, он наклонился ко мне, не отпуская моей руки. — Это ритм. Под который ты теперь будешь жить.
В этот момент дверь камеры со скрипом приоткрылась. В проеме показалось лицо Райена.

— Кантвелл, все в поря… — он замер, его глаза расширились, увидев нас: меня, прижатую к полураздетому торсу Зейна, его руку, покрывающую мою, мое раскрасневшееся, перекошенное страхом и смущением лицо.
— Выйди, — тихо, но с такой железной интонацией, от которой кровь стыла в жилах, произнес Зейн, даже не поворачивая головы.
Райен исчез так же быстро, как и появился. Дверь захлопнулась.

Зейн медленно разжал пальцы. Я выдернула руку, как от огня. На коже осталось жгучее воспоминание о его прикосновении и жирное пятно от мази.
— Иди, — сказал он, все так же глядя перед собой. — День только начался.

Я не помнила, как собрала вещи и вышла из камеры. Я шла по коридору, и на меня смотрели все — и охранники, и заключенные. Взгляды были разными: знающими, насмешливыми, завистливыми, осуждающими. Но все они говорили об одном: я была помечена. Теперь я была не просто медсестрой. Я была его медсестрой. Его вещью. Его стервой.

Вечером, стоя под душем, я тёрла кожу до красноты, пытаясь смыть с ладони ощущение его горячей кожи и ровного, властного сердцебиения. Но оно въелось глубже, в саму плоть, в кости.

Телефон на тумбочке завибрировал. Я вышла из душа, дрожа от холода и предчувствия. Это было голосовое сообщение.
Я нажала play.
«До завтра, Вивиан.» Пауза. И тогда, тише, почти интимно: «Твои руки... исцеляют.»
Я опустилась на пол в ванной, мокрая и дрожащая, и снова нажала play. И еще раз. И еще. Слушая его голос, который проникал внутрь и грел ту самую пустоту, о которой он писал. И этот ужас был самым сладким и самым ядовитым чувством, которое я когда-либо испытывала.

Вода смыла пену, но не смогла смыть ощущение. Оно жило под кожей — жгучее, навязчивое воспоминание о его прикосновении. Я завернулась в полотенце и побрела в спальню, но знала, что сна не будет. Не после этого. Не после его голоса, который все еще звучал в ушах.

Я упала на кровать, и влажное полотенце прилипло к спине. Комната была в темноте, но я видела его с закрытыми глазами. Тот взгляд. Силуэт в полумраке камеры. Татуировки, извивающиеся на мускулистой спине. Дракон, будто живой, следил за мной.