У черта на побегушках

Обращение к читателю.

Внимание!
Исторические события, что будут упомянуты в данном произведении, имеют место быть в действительности. Справки по ним можно обнаружить и изучить в конце каждой главы, где будет затронут тот или иной случай. Так как влезть в настоящие данные со своими персонажами сложно, но очень хочется, некоторые события могут быть незначительно изменены. Изменения эти никоим образом не противоречат действительности.

Происходящее в настоящем времени описано только в Главе 1 с целью разграничить два «пространства». Далее все главы будут написаны в прошедшем времени. Это не ошибка, всё под контролем.

Ад в данном произведении представлен в не совсем классическом варианте.

Я всё ещё в попытках написать достойное, хотя бы для себя, произведение, поэтому особенно сильно жду комментариев, чтобы понять, нравится ли Вам подобный формат. Произведение можно прочитать бесплатно в процессе написания, однако, после завершения оно может стать платным. 

Спасибо, что заглянули, и приятного чтения!

Эпилог.

Ровно в 11 часов вечера все уличные фонари выключали.

Мне было пятнадцать лет, и я находилась в том возрасте, когда подобное правило казалось злым умыслом, нежели способом экономии. Не скажу, что в деревне, где жила бабушка, было скучно, однако, единственным местом для развлечения был так называемый «центр» с новеньким парком, парочкой забегаловок и одноэтажным кинотеатром, лишенным киосков с попкорном. К девяти часам «центр» непременно заполонялся слоняющейся без дела молодежью, и мы с друзьями не были тем исключением, на которое стоит обратить внимание.

Помню, нашим местом для встречи всегда была больница. Зачем-то одеваясь в лучшую одежду, мы устремлялись в парк, предварительно меняя карманные деньги на вкусное мороженое в одном из продуктовых магазинов. И, пускай всю деревню можно было без труда обойти за сорок минут, наша компания не нарушала традиций, и устремлялась в эпицентр ровесников. Не помню тем наших всегда веселых разговоров, но, кажется, мы очень любили обсуждать актеров и смаковать по несколько раз пущенные кем-то от скуки сплетни.

Как и многие мои подруги, я хотела что-то изменить в своей внешности. Мои желания были необоснованными, но вполне стереотипными для пятнадцатилетнего возраста, и я яростно желала покрасить свои волосы в яркий цвет, чтобы после проколоть нос или губу. Я грезила о парне, что почему-то всегда представлялся мне высоким блондином с большими беспроводными наушниками, и мой телефон извечно страдал от нехватки памяти, будучи наполненным популярными в то время песнями. Думаю, тогда я ничем не отличалась от других, пускай и считала себя особенной.

Вечерами было прохладно, и в кармане джинсовой куртки непременно лежала горсть семечек вперемешку с монетами. После наших посиделок под лавкой всегда оставалась шелуха, и в те года нам не хватало совести понять, насколько это было некультурно. Если подумать, то в подростковом возрасте вообще мало что заботит, кроме собственных надуманных проблем. Нам нравилось рассказывать о бессоннице, которой мы даже не страдали, и депрессии, от которой уж точно были далеки. Наверное, это не так уж странно. Мы попросту желали казаться взрослыми.

Я любила эту деревню. Закаты здесь отчего-то были красивее и насыщеннее, и редко тишину оглушал рев машин. До речки мы всегда добирались на велосипедах, и проводили на пляже всё утро, любуясь после на сгоревшую красную кожу. Дома нас непременно ждали собранная на огороде клубника и вкусный ужин, фоном которому служила телевизионная передача и лай собак за окном многоквартирного трехэтажного дома.

С деревней меня связывает много воспоминаний, но одно из них затмило собой все остальные. И настолько странным и необычным был тот случай, что никогда в будущем я о нем не забывала.

Ровно в 11 часов вечера все уличные фонари выключали.

Возвращаясь из «центра», я сжимала в руке мобильник с включенным фонариком, чтобы осветить погруженную во мрак дорогу. Никогда прежде не оказывалась я в подобной кромешной тьме, где не было места ни фарам от машин, ни горящим окнам. В городе, где я жила и училась, свет был такой же неотъемлемой частью суматошной жизни, как дыхание, и витрины магазинов с высокими уличными фонарями освещали дороги до самого рассвета.

Я чувствовала себя героиней фильма ужасов или персонажем мрачной игры, в которой обязательным условием является хождение по лесу с включенным фонарем. Подобное сравнение всегда заставляло меня выбиваться в ряды олимпийских скороходцев. От страха я не могла послушать надоевшую музыку, и каждый раз, возвращаясь домой, я надеялась, что ко мне прибьется бродячая или же домашняя собака, сбежавшая со двора. С храбрым, как мне казалось, животным за спиной было чуть спокойнее, ведь они чувствуют опасность в отличие от меня.

В тот день мне повезло, и рядом со мной трусила большая черная собака, которую я часто подкармливала куриными косточками. Чтобы она не бросила меня на половине пути, я достала из небольшого рюкзака остатки печенья, которое та благодарно проглотила, соизволив сопровождать меня и дальше в ожидании новых лакомств.

Миновав частные, выложенные красным кирпичом дома, я вышла на пустой перекресток, сворачивая к местной школе, чтобы сократить путь. К сожалению, у её ворот стояла машина с громко играющей музыкой, и мне пришлось вернуться назад, чтобы пойти другой дорогой. Понимаю, что в деревне количество опасных людей стремится к нулю, однако, мои инстинкты самосохранения имели безграничную власть над телом. Отдав собаке последнее печенье в знак поощрения, я перешла на другую сторону, оказавшись рядом с магазином запчастей.

Детский плач сильно надавил на мои надпочечники, выбросив в кровь столько адреналина, что я решилась бежать. Мой страх был обоснован, ведь в округе не было ни одного дома, откуда мог бы раздаться этот звук, и не было в деревне чудаковатой матери, что выходила бы на прогулку с ребенком в кромешной тьме. В моей голове тотчас всплыли страшные фильмы, где призраки детей убивали незадачливых туристов, и я помчалась по дороге, с ужасом понимая, что плач становится лишь громче и ближе. Собака, что всё это время терпела мои спринтерские замашки, вдруг остановилась, принюхиваясь к стороне, где шел старый белый забор.

Остановившись, я в ужасе смотрела, как мой телохранитель сворачивает с дороги. Если расскажу об этом завтра, мне никто не поверит, но торжественно клянусь отныне возвращаться домой раньше одиннадцати часов. В угрожающем, как мне казалось, жесте я выставила вперед телефон, пытаясь странным причмокиванием подозвать к себе собаку, но её черная фигура продолжала идти к забору, а младенческий плач я слышала настолько явно, будто бы сам ребенок был на расстоянии вытянутой руки.

Я пошла вперед. Вернулась, чувствуя вдруг необъяснимую вину. Вновь заставила себя отправиться дальше. Снова вернулась, взволнованно смотря на экран телефона, показывающего низкий заряд батареи. Направив свет в ту сторону, где я видела собаку, я сошла с дороги и зачем-то побежала по траве, будто бы это могло меня в непредвиденном случае спасти. Плач младенца стал таким громким, что я поморщилась и потерла ухо. Это однозначно не галлюцинации, но значит ли это, что кто-то, как в Средние века, попросту бросил ребенка на улице за ненадобностью? Безусловно, вариант, где мать была героиней, спасающей дитя и отвлекающей врагов, не мог в тот момент посетить мою голову из-за ещё большей фантастичности.   

Глава 1.

Жизнь лишила меня возможности познать суть празднования новоселья. Но мысли о весёлом времяпрепровождении, должно быть, возникают именно в пропахшей клеем и краской квартире. По моему скромному мнению, гораздо разумнее отмечать день окончания ремонта, в который вкладывают кипы денег, тысячи нервных клеток и литры пота, преследуя эфемерную цель под названием «уют». Я называю её эфемерной именно потому, что считаю явлением преходящим.

Не считайте меня занудливой натурой, чьи философские взгляды не доступны простому счастливому человеку, ведь ещё четыре часа назад я активно участвовала в выборе кастрюль в подарок на новоселье, смеясь над самыми глупыми и порой пошлыми шутками. Наверное, я двулична, раз, переступая порог дома, превращаюсь из жизнерадостной и лучезарной девушки в апатичную и флегматичную особу, но так уж мне комфортнее находиться в современном обществе.

В свои двадцать пять лет я не считаю себя человеком взрослым и самостоятельным, каким пытаюсь казаться. Лишь год, как живу я отдельно от родителей, но  в моей голове всё чаще проносятся мысли, что раньше было гораздо лучше. К сожалению, я так и не научилась жить настоящим, постоянно заглядывая в будущее, и вот, находясь в нем, я понимаю, что упустила что-то важное.

Эти угрюмые, но мимолетные мысли, вызваны плещущейся в стакане янтарной жидкостью, которую чья-то заботливая рука разбавляет темной колой. Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с бывшей однокурсницей, чьё новоселье – причина сбора половины нашей некогда дружной группы. Как удивительно, но жестоко разводит время некогда близких по духу людей.

– Убери это исчадие ада. У меня на него аллергия, – недовольно бурчит наш староста, скидывая с колен добродушного толстого кота. – Будете и дальше его так кормить, он умрет от ожирения.

– Исчадие Ада – это ты! – вскрикивает моя подруга, не без труда поднимая Пушка на руки и выставляя его с привычного ореола обитания – кухни.

– Я виноват, что он весит не как Пушок, а как пушечное ядро?

Я смеюсь, отпуская свой организм в ещё большую развинченность очередным глотком. Это забавная шутка, мне она действительно нравится в отличие от многих других, где я улыбаюсь лишь затем, чтобы человек не чувствовал себя неловко. К своему огорчению, окончив университет, я встречаю исключительно лишенных юмора людей.

– Ты ведь в Египет с женой ездил этим летом. Почему молчишь и не рассказываешь?

– А вы и не спрашиваете, – привычно хмыкает староста, но складка между его бровями разглаживается, – однако, если вам действительно интересно…Что ж, мы жили в пятизвездочном отеле, каждый день купались в Красном море, гуляли по рынкам и…

– Ну, нет, – выглянул из другой комнаты Дементор. Кличка привязалась к нему отнюдь не из-за внешнего вида или агрессивного поведения, а из-за исключительной способности вытягивать из человека все силы и соки своими долгими и нудными рассказами. Обычную историю про покупку хлеба он мог описать в пяти актах, три из которых были непременно посвящены всем странно одетым прохожим.

– Что не так?

– Я требую честный обзор на этот отдых.

– Хорошо. Я обгорел на третий день, танцевал пьяным на детских мероприятиях, помогал арабам вытаскивать из ямы верблюда, сломал поручень в бассейне и утопил в море плавки.

– Тогда с уверенностью заявляю, что необходимый минимум ты выполнил.

– Я видела фотографии, – прерываю я общий заливистый хохот и зачем-то показываю на телефон, – они невероятные. Вот, что значит, когда жена работает фотографом.

– Сама знаешь, для меня это сомнительный комплимент. Я не люблю быть моделью, и позирование для меня подобно каторге.

– Действительно. Если подумать, то на всех фотографиях ты стоишь, расставив ноги и скрестив на груди руки. Но потрясающие они исключительно из-за ракурсов и пейзажей.

– А у него есть фотографии, где руки по швам? – спрашивает моя подруга, листая пальцем по сенсорному экрану. С каждым щелчком ноготка по телефону её улыбка становилась лишь шире: модель из старосты была слишком предсказуема.

– Есть. Рентгенограммы легких.

Староста демонстративно закатывает  глаза, услышав наши смешки, и поспешно переводит тему, спрашивая о святой двойке. Святой она стала, впрочем, только после того, как согласилась сходить в магазин за докупкой алкоголя.

– Посланники Диониса не могут бежать в нетрезвом виде, – улыбается Дементор, заглядывая в ванную комнату, – мне вот что интересно: зачем тебе над раковиной свечи? Предаешься былым денькам со времен ведьм и инквизиции?

– Очень смешно, – фыркает моя подруга, поспешно убирая на пол пустую бутылку. Кажется, оставлять её на столе – плохая примета. – Пиковую даму вызываю и беседую с ней. Больше не с кем.

– Сколько же в вас, женщинах, сарказма. А я, когда в школе учился, вызывал с друзьями эту мадам.

– Пришла?

– Этого не ведаю. Но туалет, в котором мы этот ритуал проводили, потом неделю не работал.

– Призрак в канализации застрял. Знаешь, мне такого счастья в новенькой квартире не нужно, – морщит свой нос девушка, словно бы туалетный запах, в самом деле, достиг её обонятельных рецепторов, – а пиковая дама помогает обманутым леди и несет возмездие их гнилым бывшим, да?

– Но мне казалось, что это просто злобный дух.

– Злобным духом и ограничивается твой кругозор. Прочти историю.  

– Не горю желанием. 

– Всё ещё обижаешься на Макса? – спрашиваю я, пронося в голове образ обаятельного, но до жути легкомысленного молодого человека, имя которого до недавних пор было запрещено произносить. К сожалению, алкоголь развязывает язык, и подруга смотрит на меня строго и даже осуждающе.

– Обижаюсь? Мягко сказано. Пиковой дамы будет явно недостаточно, чтобы выгнать из его паховой области всю дурь. А знаешь что…Доставай помаду, – машет она рукой в мою сторону, и я беспрекословно тянусь к заднему карману новенькой сумки. Заниматься подобным в двадцать пять лет, полагаю, глупо и странно, но на моих губах растягивается улыбка. Мне вспоминаются школьные годы, когда вера в нечто мистическое была столь же обычным явлением, как появление на лице угревой сыпи в подростковый период. Безусловно, духов мы не видели, но было в самом ритуале что-то настолько захватывающее, настолько будоражащее, что мысль о нелепых затеях ассоциировалась с чем-то приятным.

Глава 2.

Как же сильно раскалывалась голова. Словно бы живущие во мне тараканы решили взять в лапки миниатюрные долота, чтобы выдолбить из костей черепа все афоризмы на латинском языке. Перевернувшись набок, я уткнулась лицом в мягкую подушку, судорожно вспоминая названия всех известных прежде анальгетиков, но мыслительный процесс пугал тараканов, и они били по черепной коробке с чудовищной силой. Моё измученное состояние я решила обозначить жутким похмельем, требующим простой воды, покоя и лекарств, для употребления которых требовалось открыть глаза и принять вертикальное положение. Последние минуты перед погружением спящей красавицы в алкогольную кому я помню плохо, но, кажется мне, что моё здоровье стало причиной всеобщей суматохи. Будет правильным искренне и чистосердечно извиниться, ведь я испортила праздник.

Тяжело выдохнув, я перевернулась на спину, не в силах открыть глаза. Если подумать, то это второй раз за мою жизнь, когда алкоголь оказался сильнее. Нет-нет, я не злоупотребляю подобным, однако, живу по принципу «редко, но метко». У меня нет смешных фотографий с этих встреч, нет забавных историй, ведь, едва в мой организм поступает лишнее количество алкоголя, как мозг, пропуская стадию эйфории, отправляет тело спать. События прошлого вечера ныне красуются пустым пятном в моей памяти, и надеюсь, что ребята восполнят его рассказами. Всё обрывается на Пиковой Даме, но я помню, что сидела на кафеле, пытаясь встать. Любопытство взяло верх над слабостью и вялостью, и я медленно открыла глаза.

Деревянный потолок не был той частью интерьера, которую я ожидала увидеть. Моя подруга предпочла природным материалам обычную побелку, и вкусы её были сильно модернизированы. Деревянный потолок в её доме был столь же невозможен, как молчание и тишина в квартире Дементора, и я менее уверенно перевернулась набок, чтобы осмотреть всю комнату. Она оказалась небольшой.  

Маленькое окно было наглухо заколочено досками, из которых неаккуратно торчали шляпки гвоздей. Из-за этого плотная штора грязного желтого цвета смотрелась совершенно неуместно, а тусклый свет, исходящий от единственной скрюченной лампы, придавал этому месту вид бандитской берлоги, которую я когда-то видела в фильме. Дополняли этот странный стиль и застрявшие в стенах пули, и расцарапанные ножом доски, припорошенные, надеюсь, мукой, пакет с которой стоял в углу. Было бы глупо сказать, что мне стало не по себе и я решила немедленно обдумать своё положение. Лишь сказочные персонажи мгновенно берут себя в руки и решают проблему. Я, как реальный и простой человек, не лишенный интеллекта и благоразумия, решила не противоречить канонам психологии и с удовольствием поддалась панике.

Встав на ноги, я тут же схватилась за голову, согнувшись пополам: пульсирующая боль выстрелила по виску контрольным ударом. Смешавшийся с ней адреналин заставил меня подойти к двери и дернуть за ручку, что противно заскрипела, но свободу не подарила. Я взаперти.

Страх заставил сердце биться быстрее. Понимаю, что наши больницы не блещут красотой и новеньким оборудованием, но это помещение совершенно не похоже на палату. Мои друзья не настолько жестоки, чтобы устраивать подобные розыгрыши, и единственные мысли, что настойчиво бьют по извилинам, связаны с похищением, выкупом и угрозами. Я похлопала себя по карманам брюк, осмотрела весь пиджак, но телефона, безусловно, там не было. Как же это ужасно, как же это отвратительно быть в неведении…

За дверью послышались тяжелые, быстрые шаги, и я не придумала ничего лучше, кроме как залезть обратно в кровать, чтобы притвориться спящей. Я ведь говорила, что не герой известных произведений, я не стану встречаться с опасностью лицом к лицу. Дверь со скрипом открылась. Я крепко зажмурила глаза.

– Доброе утро, – услышала я очень низкий и басовитый голос, но промолчала. – Пожалуйста, не притворяйтесь спящей, ведь активность вашего мозга не подходит ни одной из стадий сна, а значит, вы бодрствуете.

Я открыла глаза, но не обернулась. То, что было сейчас сказано, напомнило мне сюжеты о фильмах с инопланетянами, и, возможно, что всё происходящее – всего лишь плохой сон. Я с силой ущипнула себя за руку. Стало так больно, что сомнений в реальности происходящего не осталось.

– Ох, прошу прощения, вы, должно быть, сильно напуганы. Действительно. Но уверяю вас, бояться нечего. В этом доме никто не враг вам, – успокаивающе продолжил незнакомец, – я думаю, вы голодны и мучаетесь жаждой. Не терзайте себя. Идёмте со мной.

Он прав, я очень хочу пить. Похмелье превратило мои видимые слизистые оболочки в пустыню, а горло чуть ли не болит от сухости. Из двух вариантов лучше выбрать тот, что тебе на пользу, как бы примитивно это ни звучало, а, оставшись здесь в одиночестве, я ничего не узнаю и не решу. Голос этого мужчины не кажется угрожающим, и, если это взаправду выкуп, то со мной ничего не посмеют сделать. Я перевернулась и замерла.

С чего бы начать. Думаю, не с костюма дворецкого девятнадцатого века, уж точно. Полагаю, козья черная голова с рогами впечатлила меня гораздо сильнее, нежели старинная одежда, от которой пахло дорогим одеколоном. Ладонь, одетая в белоснежную перчатку, была любезно подставлена мне для помощи, но всё моё внимание было нацелено на сероватый порошок. Я так и думала. Это не мука.

– Вы наркоторговец?

– С чего вы сделали подобный вывод?

– У вас козья голова, – совершенно честно ответила я, чтобы этот мужчина сделал единоверное заключение: я уже нюхнула лишнего. Но он так и не изменил своего положения, оставшись с любезно вытянутой рукой.

– Быть может, я разочарую вас, но это мука. Перед увольнением наш повар не нашел иного места для хранения.

– О…Уволился, – зачем-то повторила я, нервно улыбнувшись. – Тогда снимите эту маску.

– Разочарую вас дважды, но это не маска.

Я натянула одеяло до самого подбородка, словно это могло меня спасти. От чего? От собственных галлюцинаций, надвигающегося сумасшествия и обсессивно-компульсивного расстройства. Ведь, если я расскажу психологу, что меня пришел будить галантный черный козел в костюме дворецкого, мне назначат определенную группу препаратов, а после положат в определенное лечебное заведение. Я ущипнула себя ещё раз. Хорошо, предположим, что это очень и очень реальный сон, которым я отрабатываю карму.

Глава 3.

Он оказался хрупким и худым ребенком десяти лет. Изумрудный камзол с золотыми цепочками висел на нём мешком и был, очевидно, великоват в плечах, почти полностью прикрывая посеревшую рубашку и верх черных панталон. Под отутюженным, измазанным чернилами воротничком на короткой цепочке виднелся крупный медальон с изображением рычащего льва, и будет справедливо заметить, что и сам мальчик своей внешностью походил на маленького львёнка.

Его большие золотистые глаза, обрамленные длинными и пушистыми ресницами, смотрели на меня, не мигая, и было в этом взгляде что-то такое жизнерадостное и теплое, что я совершенно растерялась. Поспешно закрыв дверь, львенок подскочил к креслу, присев передо мной на корточки и сложив маленькие ручки на подлокотнике. Удлиненные, чуть растопыренные ушки выглядывали из-под кипы не расчесанных зелёных волос, и я настороженно смотрела то на изогнутые кзади рога, торчащие прямо изо лба, то на машущий из стороны в сторону львиный хвост с пушистой кисточкой. Не такого я представляла себе Владыку, что казался мне огромным быком с залитыми кровью глазами и с секирой наперевес.

Мальчик молчал, но своими беспорядочными движениями выдавал нетерпение. Быть может, это сравнение покажется грубым, но он походил на щенка, которому обещали долгожданное лакомство. Владыка беззастенчиво разглядывал моё лицо, и я делала то же самое, поймав себя вдруг на мысли, что этот мальчик кажется мне знакомым. Но я попросту не могла видеть нигде такого странного и запоминающегося лица!

У него были чуть уплощенный нос, пухлые, строго очерченные губы, какие любят рисовать художники-мультипликаторы, и густые брови, что от изгиба вдруг раздваивались, направляясь вверх и вниз. Круглая родинка прямо в ямке над подбородком запустила в мыслях эффект дежавю, и, не сводя с неё взгляда, я судорожно копалась в воспоминаниях, надеясь найти там «то самое», что не поддавалось объяснению. Нет, не могли мы встречаться прежде, не смотри на меня таким доверчивым взглядом, ведь я совершенно тебя не помню…

Словно поняв мои мысли, мальчик нахмурился, и уголки его губ опустились вниз. Осторожно коснувшись моей руки, он вдруг прижался к ней щекой, и я, судорожно выдохнув, не посмела отпрянуть или вскочить с места. Будь на его месте тот самый бык, я бы наверняка уже кричала и вырывалась, но этот ребенок так ластился, что в какой-то момент мне вдруг почудилось исходящее от него урчание. Подобное поведение не могло не располагать к себе, но чувствовала я себя так, будто меня заперли в клетке не с львенком, а с огромным и опасным львом. Покажет ли он свои клыки, если я буду вести себя холодно и отчужденно?

– Ева…– вдруг позвал он меня по имени, поднимая голову и чуть ли не подпрыгивая, – я так долго ждал тебя! Мы снова сможем быть вместе!

– Снова?.. – осторожно переспросила я, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки. Неловко отвечать на искренность и радость своим неведением…

Лицо мальчика помрачнело за жалкую секунду, и он встал на ноги, чтобы присесть на соседнее кресло. Сцепив перед собой тонкие пальцы, Владыка вдруг принялся активно кусать изнутри губы и щеки. Я почувствовала себя виноватой, напрочь позабыв о том, что ещё пару минут назад хотела высказать похитителю всю свою злобу.

– Так ты не помнишь…

– Прости…Возможно, ты просто ошибся, – с некой надеждой произнесла я, но мальчик взглянул на меня так строго и осуждающе, что я незамедлительно избавилась от подобных ожиданий.

– Мы связаны нерушимыми узами! – закричал он. – И я берег их десять лет!

– Десять лет…– повторила я, мысленно возвращаясь к тому времени, когда мне было пятнадцать. Я закончила девятый класс и собиралась идти в десятый, летом мы с родителями отдыхали на море, а после я как всегда гостила у бабушки в деревне, и…Младенец…Тот ребенок, которого я нашла у забора и принесла домой…Зеленый пушок волос, эти глаза и…родинка.

Мои глаза распахнулись будто ото сна, и я, собираясь уже было что-то сказать, вдруг поняла, что не могу вымолвить ни слова. Неужели тот покинутый всеми малыш и есть ты? В моей голове замелькали события той ночи, и ныне теплый сверток, пахнущий серой, предстал передо мной в совершенно ином свете. Могла ли я подумать, могла ли я сложить в одну картину все те странные детали и несоответствия, которым мы нашли глупые и странные объяснения? Но, даже если бы я знала, даже если бы на синем свертке была записка о том, что это демон, изменила бы я своё решение? Нет, я бы наверняка посчитала это очередной глупой и ничего не значащей бумажкой. Это был одинокий и брошенный малыш, которому требовалась помощь.

– Ты…Так это был ты…Но, я просто хотела помочь, это выглядело так дико, что кто-то бросил ребенка, и я, конечно, боялась, – испуганно затараторила я, будто оправдываясь, – но совесть бы потом загрызла изнутри, а ещё собака тогда сошла с дорожки, было темно, и…

Я сделала глубокий вдох, понимая, что попросту теряю нить своего рассказа, но на лице Владыки вновь расцвела улыбка, и он мгновенно оказался рядом, обхватывая моё лицо руками.

– Ты спасла меня тогда! И та неделя, что я провел рядом с тобой, была самым чудесным временем в моей жизни. Лишь тогда я не чувствовал себя одиноким, и теперь я хочу, чтобы ты и дальше была рядом. 

– Так ты поэтому призвал меня? – спросила я, и мальчик, увидев моё грустное лицо, ошеломленно сделал шаг назад.

– Я десять лет пытался дотянуться до тебя. Но лишь недавно ты открыла потусторонние врата, пролив при этом кровь. Благодаря тому, что обряд был проведен правильно, я смог вернуть тебя, и я думал, что ты сама решила увидеться со мной, раз решилась на призыв…

– Но это была Пиковая Дама!

– Да какая разница! – рявкнул он, вспыхивая подобно спичке. – Подумать только! Я столько лет ждал тебя, а ты…Ты забыла обо мне!

– Не забывала! – разозлилась я в ответ. – Как можно было забыть о том дне? Но для людей существование Ада и демонов…Да это сродни существованию инопланетян! Откуда мне было знать, кто ты? Где ты? Этот призыв – случайность! – одернула я себя, когда ушки мальчика тоскливо дернулись вниз, а сам он опустил потускневший взгляд. – Я рада, что с тобой всё в порядке. Но я хочу вернуться домой.

Глава 4.

Чистоплотный Фуркас посчитал необходимым забрать на стирку мои джинсы, и мне не осталось ничего иного, кроме как облачиться в строгое черное платье со стоячим воротником. Его любезно предоставил для носки именно дворецкий, так и не соизволив ответить, кому именно оно ранее принадлежало, но не думаю, что после всего сказанного и произошедшего, я действительно хотела это знать. Застегнув на запястьях манжетки и убрав волосы в пучок, я вдруг стала походить на строгую учительницу, для стереотипного образа которой не доставало лишь прямоугольных очков. Подойдя к зеркалу ближе, я широко распахнула глаза и нетерпеливым движением стерла с поверхности слой пыли, что мешал мне разглядеть очевидное: цвет моих глаз стал совершенно другим! Всю свою сознательную жизнь я была обладательницей крайне темной радужки, из-за которой очертания зрачка были не видны вовсе. Мои глаза нередко называли черными, но вот и эта неотъемлемая часть моей жизни осталась в прошлом: отныне мой спутник – фиолетовый цвет. Выглядел он вполне натурально, и мысль о линзах даже не сразу пришла в мою голову, но коснувшись глаза пальцем и тут же прослезившись, я поняла, что мириться придется и с этим очередным изменением.

Выйдя из комнаты и постучав в соседнюю дверь, я вошла внутрь, не дожидаясь приглашения. Новая работа была мне неприятна, как и мой новый статус, и я, должно быть, выдавала своё недовольство поджатыми губами, но разве в этом доме подобное кого-то интересует? Уйдет немало времени, прежде, чем я смогу произнести громогласное слово «привыкла», но до тех пор я сделаю всё, что в моих силах, только бы выбраться отсюда.

Я оказалась в чистой комнате, в которой, впрочем, не было ничего, кроме кровати, шкафа и заваленного учебниками стола, рядом с которым на низком стуле сидел Пурсон. Вытянув вперед босые стопы, измазанные грязью, он вертел в руках край расстегнутой рубашки, покрытой желтыми не отстирывающимися пятнами. Открывшийся взору интерьер, вдруг вызвал в мыслях картины живущих в бедности детей, и моё сердце преисполнилось ненужной жалостью, которую я не просто уберу из головы, но и заменю пущей злостью. Хоть это и ребенок, но он уже до безобразия эгоистичен и жесток, и не думаю, что у демонов эти качества оскорбительны и негативны.

– Привет, – поздоровался он, лучезарно улыбаясь и болтая ногами, – я так рад, что теперь мы вместе!

– Вот это да, – язвительно процедила я, хватая со стола деревянную расческу, – смотри не напускай слюней от счастья…

– Я не буду их пускать, – схватившись за голову, произнес Пурсон, – я не люблю, когда мне расчесывают волосы.

– По ним и видно. У тебя же столько колтунов! Вот заведутся вши, побреем тебя налысо, тогда будешь знать.

– Кто такие вши? – искренне изумился мальчик. – Это злые духи?

– Да. Они будут кусать тебя за твою глупую башку и пить кровь, а потом ещё и яйца отложат,  – без пощады для детской психики произнесла я, но тут же смягчила тон, увидев на лице Пурсона искренний ужас, – я расчешу очень аккуратно. Правда. Видишь, какие у меня волосы длинные? Я умею расчесывать не больно и осторожно.

Произнесла я последнее предложение, должно быть, очень убедительно, и демоненок, несколько помедлив, убрал руки с головы, повернувшись ко мне спиной. Моим глазам предстала изумрудная запутанная кипа, которую, в самом деле, было проще отстричь, нежели привести в порядок, и я поспешно обернулась на стол, словно бы там могло стоять подходящее к случаю косметическое средство.  Безусловно, там не было ничего, кроме книг и кучи бумаг, на желтоватой поверхности которых были прилежно выведены красивые крючки. Я поймала себя на том, что понимаю их, и этот диссонанс, вызванный влиянием Ада на мой организм, показался мне устрашающим.

Убедившись, что волосы Владыки хотя бы помыты, я максимально бережно разделила неделимую кучу на отдельные части, начав приводить их в должный вид от кончиков. Работа оказалась настолько кропотливой и трудоемкой, что мои руки ужасно затекли и ныли вместе с плечами с каждым последующим движением. Спустя ругань, мольбы и вырванные колтуны, Пурсон обвинял меня во лжи, но делал это с блестящими и рассыпающимися по спине волосами, чему я была несказанно довольна. Заставив после мальчика вымыть ноги в любезно принесенном дворецким тазу, я ожидающе смотрела на его рубашку, тогда как Владыка внимательно смотрел на меня.

– В чем проблема?

– Я не умею застегивать пуговицы. Это всегда делал Фуркас.

– Всегда? – с криком вырвалось из меня, но мальчик невозмутимо согласился, продемонстрировав мне абсолютную немощность. – Тебя же попросту разбаловали!

– Но я ведь был наследником сильнейшего рода, это естественно, что такие незначительные вещи за меня делали слуги.

– Нет. Так быть не должно. И здесь нет ничего трудного, – строго ответила я, присаживаясь на корточки и чуть натягивая на себя рубашку, – вот, берешь так, двумя руками, и продеваешь пуговичку в отверстие. Давай, пробуй, меня и так уже мучает чувство перевыполненного долга…

Только когда Пурсон с завидным упорством начал пытаться застегнуть свою первую пуговицу, я поняла, в чем заключалась вставшая перед нами проблема. Ногти мальчика оказались настоящими звериными когтями, которые впору стричь кусачками, но никак не ножницами. Он неумело цеплялся ими за ткань, а после и вовсе вырвал пуговицу, подняв на меня виноватый взгляд.

– Ладно, – пробурчала я, встряхивая рубашку вместе с мальчиком, – вот так. Всё. Что теперь?

– После завтрака мне нужно учиться, – кивнул он в сторону заваленного стола, – я должен стать таким же умным, как мой отец.

Я быстро стиснула зубы, чтобы не сказать лишнего, и, зачем-то кивнув, вышла в коридор. Способность понять чужую сторону всегда казалась мне сильным и отчасти необходимым навыком, что, к сожалению, так часто граничит с состраданием. Но сопереживать каждому, кто решился излить тебе душу, равносильно собственному выгоранию, и оттого не стоит ничего принимать близко к сердцу. Я понимала это, как никто другой, но мои выстроенные принципы совершенно не работали с детьми. Если у них случаются беды, я не могу остаться равнодушной. Я называла это сострадательной душой, которую сейчас всем сердцем желала запихнуть в клоаку лягушки.

Глава 5.

Яблочный пирог я научилась готовить в тринадцать лет, когда бабушка передала нам несколько пакетов с яблоками, и их нужно было куда-то деть до того, как они начнут гнить. Незамысловатый, но вкусный рецепт дался сразу, и со временем шарлотка стала тем блюдом, которое я готовила каждый раз, когда не хотела сильно напрягаться. Аккуратно срезав всю кожуру с яблок, я посмотрела в сторону огромной и до безобразия жаркой печи, вынудившей меня открыть не заколоченное окно, несмотря на очевидные последствия. Найденный сахар уже был добавлен к тесту, и оставалось лишь порезать на кусочки сочные плоды, чтобы после отправить пирог на заключительный этап.

Готовка на новой кухне привносила определенные неудобства, которые заключались в том, что здесь было совершенно пусто. Выливать тесто мне пришлось в единственную сковороду, а небольшая кастрюля, вычищенная Фуркасом до блеска, в итоге развалилась на две аккуратные части, что я наблюдала первый раз в своей жизни.

Облокотившись о стол, я задумчиво уставилась в окно, где небо по-прежнему переливалось от красного оттенка к оранжевому, несмотря на предобеденное время. Здесь не было привычных слуху звуков улицы, но тишина постоянно разбавлялась далеким криком птиц, яйца которых и принес сегодня утром дворецкий. Надеюсь, по вкусу они не сильно рознятся от куриных, ведь в противном случае пирог может выйти не таким, каким должен. Наверное, нет ничего странного в том, что сейчас мои мысли заняты порученной работой. Я уверена, что в этом доме нет библиотеки, и возможности обнаружить необходимую информацию лично я не имею, но и Фуркас не расскажет мне о способе вернуться домой, ведь он всецело предан Владыке. Это значит лишь то, что мне придется искать помощь на стороне, стараясь при этом не вызывать никаких подозрений…

– Добрый день, – услышала я тихий, скромный голос, принадлежащий замотанному в ткани скелету, – не желаете ли вступить в секту Сатанинских Посикунчиков?

– А…Посикунчики – это разве не пирожки? – также тихо спросила я, но скелет активно закивал головой, отчего его нижняя челюсть попросту отвисла.

– Воистину так. Наш культ еды велик и необъятен.

Я могла бы сказать, что заинтересована в подобном, но только не в Аду. Не стану причислять себя к настоящим гурманам и почитателям кухни, но на своей памяти я ни разу не отказывалась от предложения поесть. После приходилось неистово мчаться по беговой дорожке, но только для того, чтобы прийти и наесться вновь.

– Раньше все о нас знали, – грустно продолжил лич, поправляя на черепе капюшон, – мы даже выпускали газету. Но читатели стали просить, чтобы наша газета выходила в рулонах и без текста…

– И правильно сделали, – ответил вошедший на кухню Фуркас, неся в руках уже починенную, лишенную трещины кастрюлю, – я сколько раз просил вас не приходить в этот дом? Мы не вступим в вашу секту, она нам не интересна.

– Но ведь…

– Нет, нет и нет, – без сомнений проговорил демон, тут же закрывая окно. Скелету не осталось ничего иного, кроме как уйти. – Была бы польза от этой секты, но они только и делают, что ходят по домам и поедают всё, что можно съесть.

– Несмотря на то, что дом стоит посреди равнины, здесь много демонов…

– До тех пор, пока Владыка не станет для них авторитетом, они будут делать, что хотят. Но поверьте, многие настолько самоотверженны, что приходят к домам сильнейших, но тут же вполне обоснованно погибают.

– Но почему же Пурсон не поставит их на место? – задала я вполне разумный вопрос, доставая из печи зарумянившийся пирог. Отскоблить его со сковороды оказалось непросто.

– Пока в этом нет необходимости, – ответил тихо подкравшийся мальчик, что тут же принюхался к шарлотке, – пусть думают, что я слаб. Пока мне это лишь на руку.

– Ай да Владыка, – захлопал в ладоши Фуркас, – ваша хитрость поистине удивительна!

Не став более задавать вопросов, я выложила пирог на дощечку, с которой мы и принялись есть. Как я и думала, из-за яиц шарлотка имела странноватый, ни с чем несравнимый привкус, но демоны оценили блюдо по достоинству, и должность временного повара сохранилась за мной.

После обеда Пурсон вновь отправился к себе, чтобы продолжить обучение, и я лишь поразилась его стремлению к знаниям, ведь обычно десятилетних детей интересует совершенно иное. Но действительно ли это его желание или он работает только потому, что чувствует давление своего положения?

– А вы, стоит заметить, уже спокойно реагируете на обитателей Ада, – отвлек меня от мыслей дворецкий, что заботливо чистил сковороду. В ответ я лишь натянуто улыбнулась, решив не говорить ему о том, что после сожительства с человеком с козьей головой мои принципы и представления о мире рухнули в бездну.

– Как обстоят дела с уборкой?

– Малая гостиная сверкает и радует своим уютом, – горделиво ответил Фуркас, – теперь я приступаю к вашей комнате. Но прежде…Да, мне стоит заглянуть на рынок, чтобы купить продукты.

– Скажите, пожалуйста, – подскочила я со стула, словно увидев кратковременный свет в конце туннеля, – а я…Я могу пойти с вами?

– Нет, миледи, вы всегда должны быть подле Владыки, таков его приказ.

– И что мне теперь делать? До ужина четыре часа…

– Возьмите пример с животных.

– В каком это смысле?

– Миледи, после еды эти разумные создания идут спать.

***

Я послушно легла на твердую скамейку и прикрыла глаза. Свободное время, данное мне на размышление и постройку планов побега, нещадно уходило на внутренние переживания и никому не слышимые скуления, послужившие мне колыбелью. Я наконец-то почувствовала, как мои веки налились свинцом и закрылись под гнетом недосыпа, который, чую, станет моим верным товарищем в этом ненормальном мире. Свернувшись калачиком, я мгновенно погрузилась в мрачную, лишенную красочных сновидений дремоту, а проснулась потому, что кто-то бил меня рукой по почкам.