У реки два берега

Глава первая.                 Есть проблемы – нет решения

                                                           Глава первая.

                                         Есть проблемы – нет решения


     Утром рынок гудел от страшной новости: ночью убили Мишу-таджика.  Я частенько покупала  огурцы и помидоры именно у него. Миша мог так проникновенно смотреть и вроде бы смущенно, но настойчиво уговаривать, что не хочешь, а купишь.  И вот  этого тихого, покладистого торговца овощами кто-то лишил жизни. За что?

    Маленький, тщедушный, загоревший до черноты и не посветлевший за прожитые в средней полосе  страны  полтора десятка лет, Миша, настоящее имя которого вряд ли кто знал точно, появился в наших краях с одной из волн беженцев в начале девяностых, когда в родных его краях вспыхнули кровавые междоусобицы. Тогда улицы провинциальных городов заполонили толпы плохо одетых и совершенно не понимающих местного языка толп женщин, детей и каких-то отрешенных, будто вне себя мужчин. Но все они, словно просеялись сквозь сито и быстро исчезли. Слишком уж все было незнакомо и дико для их понимания в этих холодных и неуютных городах.

    А Миша остался. Неожиданно  женился на местной, дородной селянке и даже пустил корни, произведя на свет двоих отпрысков. Сыновья, впрочем, от отца взяли разве что цвет кожи да волос. В остальном больше напоминали свою мать и статью и повадками. Отца своего они  любили, но многих его  пожеланий не понимали и надежд не оправдывали.

    Миша был прирожденным торговцем. Чуть оклемавшись в холодном и неласковом для него российском климате, он довольно быстро прижился на рынке районного городка. Начинал с малого, возил на продажу то, что с русской женой выращивал на своем огороде. Потом, пообтершись, стал заказывать фрукты и овощи, зелень и пряности, уже хорошо ему знакомые, у торговцев из среднеазиатских стран. А потом и сам стал ездить туда за товаром. Вскоре досужие кумушки  его жену просветили, что там, в далеком Таджикистане, у него есть еще одна семья, которую он считает настоящей, куда возит заработанные здесь деньги, где ежегодно прибавляется у него по одному новому ребенку. Его здешняя жена Наталья  лишь рукой махала на эти сплетни, говоря, что, мол, там он бывает лишь месяц в году, а остальное время с ней и ее детьми.  А денег хватит и тем детям, и этим.
 
    И вот этот, в общем-то, безропотный мужичишка, всегда робко и как-то  подобострастно кланявшийся всякому подходившему к его прилавку, готовый угодить  любому капризу покупателя, лежал у своих сдвинутых в кучу столов с проломленной головой в луже уже свернувшейся крови.

    Местные сыскари, вызванные сторожем, обнаружившим убитого при утреннем обходе своего участка, сразу вынесли вердикт:  убийство – результат своих местных, рыночных разборок. Не поделили покупателей  овощники, не захотели больше терпеть конкурента, вот и убрали, что с них возьмешь, с нерусских. И тут же по подозрению в причастности к убийству взяли под стражу старшего из братьев Кулиевых. Братья были основными конкурентами убитого, приехали чуть ли не в одно время с ним, но были из Азербайджана, свято чтили свои корни и работали только семейно, не впуская в свое дело посторонних.

    Город заполнился слухами. Чего только не говорили на  городских пятачках, где обычно собирались свободные от работы горожанки, большей частью пенсионерки, для которых  новости такого плана были наполнены остротой поиска преступника. А пока такового не имелось, делались такие умозаключения, что куда там порой классикам детективного жанра.

    Впрочем, на этот раз  козел отпущения вскоре был найден. Но местных Агат Кристи и Эркюлей Пуаро он совершенно не удовлетворял. Потому что всякому мало-мальски здравомыслящему человеку было понятно, что старший Кулиев к этому делу никакого отношения не имеет. 


    ...Я сидела на террасе и готовилась к классному часу со своими девятиклассниками.  Тема взята актуальная, но к сожалению, не воспринимаемая моими охламонами всерьез. Насмотревшись боевиков и ужастиков, они с некоторой долей сарказма взирали на меня, когда я в очередной раз начинала разговор о вреде курения, употребления спиртного и наркотиков. А ведь врачи районной больницы уже начинают бить тревогу. Откуда-то появляются в среде подростков самые разные типы наркотических веществ. И все чаще стали находить в местах постоянных сборищ  молодежи использованные шприцы. Анализ содержимого не оставлял сомнений в том, чем колются наши дети. Вот и пришлось мне на пороге  каникул в очередной раз продумывать и выстраивать тему и ход классного часа так, чтобы заинтересовать своих ребят.

    От  размышлений меня отвлек стук закрывшейся калитки.  Дикий виноград пока не распустился, но частые плети, оплетающие стены террасы, не давали возможности сразу увидеть, кто же явился. Впрочем, в провинции пока бытует  привычка ходить в гости без приглашения, так что и двери у меня обычно не запираются. То приятельницы забегут, то ученики  зайдут за советом. Так что этот приход меня не особенно удивил. Помню, что ощутила лишь легкое недовольство. Классный час предстояло провести завтра  утром, а  у меня единой связной концепции беседы не просматривалось.

     Вошедшими были мать и двое ребят-подростков.  Прямо с порога женщина рухнула на колени и стукнулась лбом в пол. И тут я признала Наталью. Наши прадеды, говорят, были братьями. Но мы с ней родственных  отношений не поддерживали. И возраст тому не способствовал, и интересы были разные. Я после школы долгое время училась, работала далеко на юге страны. Наталья, едва закончив восьмилетку, сразу пошла на ферму. Ее не интересовала учеба, не привлекала перспектива переезда в город, она любила свою деревню и покидать ее ни при каких условиях не собиралась. Девчонку тянуло к животным, она могла долгими часами копаться в огороде, выращивая какие-то новые сорта овощей. И ей не было дела до нарядов,  косметики, свойственных молодости поисков женихов. Впрочем, этого добра у нее было в достатке, только не такого, какого ей хотелось. Пути наши пересеклись совсем недавно, когда ее старший сын перешел в девятый класс и стал ездить учиться в городскую школу.

    -- Помогите, Ирина Викторовна. На вас только надежда, -- Наталья поползла ко мне по полу на коленях. Ее крупная фигура странно колыхалась. Это было бы смешно, если бы не было так страшно. Потому что я увидела в глазах ее сыновей стыд и отчаяние. Они понимали наивность своей матери, но не могли сейчас ей перечить. А она в своей безысходности  свалившегося на семью горя просто не знала, где найти утешение.

     -- Господи, Наталья, ты с ума сошла, встань сейчас же, -- я подскочила к распластавшейся родственнице и попыталась ее поднять. Та, не отдавая себе отчета в происходящем, вдруг заголосила тоскливо и с подвыванием. Сыновья бросились к ней, стали смущенно объяснять, что мама тяжело переживает смерть их отца.

     -- Вы не думайте, мы не будем вас беспокоить. Мама только не знает, куда обращаться, -- путано стал объяснять  восьмиклассник Федя. Я однажды посмотрела из любопытства, как же его на самом деле зарегистрировали в загсе, оказалось, что Федором. А его брата, ученика моего класса, назвали просто Аликом.

     -- Ирина Викторовна,-- опять взмолилась Наталья, -- помоги, я знаю, у тебя много знакомых. И в милиции тоже. Может там уже  известно, кто убил Мишу. Ой, как же нам жить теперь, на кого же он нас покинул, да кто же на него руку-то поднял, -- заголосила она. Мне показалось, что баба сейчас впадет в истерику, начнет биться в припадке.  Чтобы успокоить ее, я пообещала кое-кого порасспросить о случившемся.

     -- Ох, да не за этим я пришла, -- вновь запричитала родственница. Ее горе мне было понятно. Потеря кормильца и опоры семьи выбила почву из-под ее ног. Но вскоре она придет в себя. И как всякая русская деревенская женщина возьмет себя в руки и продолжит нелегкий труд по воспитанию детей на те мизерные крохи, которые зарабатывает за каторжный труд на ферме. Но дальнейшие ее слова заставили задуматься, что не все так просто, как я думаю.

     -- Боюсь я, вот и Алику угрожали. Приходили ночью, требовали что-то отдать. Сказали, чтобы Алик ехал в Таджикистан, там, мол, отец что-то забыл.

     -- Что хотели эти люди? И кто они?  В милицию по этому поводу обращались? – засыпала я своих просителей вопросами.

    Алик смущенно переминался с ноги на ногу. Как всякий деревенский  подросток, он робел перед учителем. А я была к тому же его классным руководителем. И он чувствовал себя  неудобно. Смуглые щеки его волнами заливал яркий румянец. Крупные как вишня шпанка глаза в опахалах густых ресниц влажно блестели. Уже сейчас видно, что парень  вскоре станет красавцем. И теперь ему девчонки проходу не дают, а что будет дальше.  Но жаркий румянец, полыхающий на щеках и спускающийся на шею, на этот раз не был результатом смущения. Мальчишка явно чего-то боится. И не хочет говорить, чтобы не тревожить мать.

     -- Вот что, Алик, мне надо с тобой поговорить, а  мама с братом пока чаю попьют с дороги, -- тоном, пресекающим все возражения, приказала я и кликнула дочерей.

     Близняшки Полина и Елена были года на два младше Алика и учились в седьмом, доставляя мне сейчас массу неприятностей  проснувшейся строптивостью. Приходилось применять жесткие меры воздействия, четко контролировать их поведение. В ответ на это они порой применяли прямо-таки иезуитские приемы противодействия. На этот раз на зов из глубины дома они выскочили сразу вдвоем. А мне казалось, что придется опять проводить сеанс послушания. Я попросила их позаботиться о гостях, напоить и накормить. При этом заметила, как презрительно поджала губы одна, оглядев не по моде одетых гостей, и как вспыхнула другая при виде Алика. Так, Полина уже попала под обаяние парня. Ну, у этой моей дочи семь пятниц на неделе. Она готова влюбляться и страдать уже ради самих страданий. Так что особого беспокойства я на этот счет не испытывала, а вот Алена что-то  стала в последнее время привечать людей по одежке. Это меня настораживает. Надо будет поговорить с девчонкой.

    Дочери засуетились, включили электрочайник, выметнули из холодильника кое-какие припасы к чаю, а я с Аликом прошла в свой кабинет. Этим громким словом именовалась каморка размером два на два метра, в которой едва умещался письменный стол, шкафы с книгами и кресло. Здесь я в зимнее время уединялась для подготовки к урокам или когда хотела почитать без помех. Обычно сюда я посторонних не приглашаю. Но в данный момент это наиболее удобная во всех отношениях комната для приватной беседы.

    -- Алик, расскажи подробно, кто приходил и какие угрозы звучали? – приказала я своему ученику. Потому что ощущала свою ответственность за него и потому что видела, что слова по поводу угроз были не простым сотрясением воздуха.

     Мальчишка вдруг затрясся, из глаз полились слезы. Все-таки он еще подросток, пусть и вымахавший выше меня ростом, но в сущности это большой ребенок, который пытается быть для семьи опорой, но как ею быть, он пока не знает. И в душе надеется, что кто-то поможет ему решить все эти сложные задачи, в одночасье свалившиеся на него. Сдерживая рвущиеся наружу рыдания, парень рассказал о том, что его тяготило.

     Прошлой ночью, когда все уже спали, в дом ворвались трое взрослых мужчин, все в масках, с оружием. Грубо растолкав хозяйку дома и ребят, полураздетых выволокли во двор. Избивать не стали. Пока один караулил их у хлева, двое других обыскивали дом, потом принялись за двор. Видимо, ничего не обнаружив, заволокли хозяев в разгромленный дом. Один из грабителей, вытащив пистолет, приставил к виску  старшего сына:

    -- Ты, шалава подзаборная, где  твой черномазый посылку заныкал? Колись, зараза, не то кишки выпустим твоим  щенкам.

    Наталья ошарашено смотрела на происходящее  непонимающим взглядом сумасшедшей. Видимо говоривший понял, что от женщины ничего сейчас не добьется, потому перекинулся на старшего из сыновей. Но и побои ничего не дали. Ребята не смогли ответить ни на один вопрос.

    Один из молчавших до сих пор грабителей вдруг предположил:

    -- Рыжий, так,  может, они не в курсах? Может, черномазый им ничего не сказал?

    -- Не думаю, эта всегда с ним вместе  все делала. Не мог он ей ничего не сказать. Точно, нашел заначку и спрятали с этой, решили нас кинуть. Давай, берись за старуху, -- приказал  тот, кого назвали Рыжим.

    Что было потом, Алик помнит плохо. Их всех избили. Больше всего досталось матери, которая рвалась защитить сыновей. На прощание бандиты пообещали прийти еще раз. А до этого времени  мать с детьми должна найти то, что они ищут. Напоследок  предупредили, что если хоть один обратится в милицию, всем троим будет плохо.

    Ситуация не из простых. Я по опыту, почерпнутому из детективов, знаю, что обычным делом бандитов является запугивание жертвы и предупреждение не обращаться в милицию. Но ведь только специалисты смогут раскрутить весь этот клубок.

    -- Алик, ты точно не знаешь, что искали бандиты? – на всякий случай еще раз уточнила я. – Отец недавно ездил на родину?

    -- Нет, он только собирался. Но ему должны были родственники, которые работают в Москве, привезти товар, который он заказывал. Он как раз ездил на встречу с ними в тот день, когда... -- у мальчишки задрожал подбородок, да я и без уточнений поняла, когда.

     -- Ладно, поехали в больницу, -- подытожила я разговор, -- надо снять побои и обращаться в милицию.

     -- Нас же предупредили, чтобы мы ничего никому не говорили, -- с ужасом глядя на меня, прошептал мой ученик. Это до какой же степени он напуган, если мое предложение привело его в трепет?

     -- Алик, вы пришли ко мне за помощью. Я хочу вам ее оказать. Но если вы будете так бояться, то бандиты вас просто сломают и убьют. Надо же давать отпор. И помогут в этом  работники милиции.

     -- Ирина Викторовна, мне показалось, что один был из милиции, -- как-то неуверенно произнес Алик.
 
     -- Алик, ты точно в этом уверен, или это только твое предположение?

     -- Не знаю, Ирина Викторовна. Они все были в масках. Но один по голосу показался знакомым.

     -- Вот что, Алик, не пори чушь. Давай съездим в больницу, потом посмотрим.

    На мое предложение пройти освидетельствование реакция у Натальи и Федора была сходной. Оба с ужасом стали отнекиваться. Пришлось довольно долго и пространно убеждать их в необходимости предложенной процедуры. В конце концов Наталья с какой-то обреченностью согласилась. Я загрузила их в свой «жигулёнок» и отвезла в райбольницу.


     Заведующая хирургическим отделением Ольга Юрьевна Хорошилова была мне довольно хорошо знакома. К ней я и проводила своих  гостей. Ольга  пила в ординаторской чай и одновременно просматривала карты больных. Моя просьба, прямо скажу, ее не обрадовала. По глазам ее я видела, как она борется с желанием послать меня подальше. И я ее понимала. Только что проведены плановые операции. Хочется домой, повозиться в палисаднике, подышать воздухом, а здесь опять проблемы. И, что главное, обследование должны проводить в приемном покое дежурные врачи, а не завотделением. Но и обижать меня ей не хотелось.  Потому, отставив недопитый чай, Ольга со вздохом  махнула рукой, мол, давай, заводи.

    Обследовала она всех троих долго. В результате не только написала заключение, но и положила  их в стационар. Хотя синяков внешне не наблюдалось, но у матери оказались сломаны ребра, а у сыновей – травмы внутренних органов. Так что в милицию с заявлением приехала я в единственном числе.

     В дежурной части   Игорь Кораблев вначале несколько покочевряжился, дело было мутное, и ему совсем не улыбалось заводить его, если уже сейчас ясно, что это стопроцентный висяк. Но я напомнила кое о каких его обязанностях и обещаниях областного руководства взять под контроль  прием заявлений граждан, и он сдался.

    Юхнов,  май 2009г.

У реки два берега. Глава вторая.

                                                               Не хотим, но надо

     На утренней оперативке начальник райотдела  Юрий Алексеевич  Высоковский   предложил всем сотрудникам отдела высказать  свои соображения по поводу закрутившихся вокруг казалось бы ординарного убийства событий. Дело  неожиданно получило широкий общественный  резонанс. Убийством заинтересовался глава района,  требования ежедневно информировать о ходе расследования  прозвучали от областного руководства. А тут еще учитель городской школы проявила инициативу: на свой страх и риск подала заявление об избиении семьи убитого какими-то отморозками. И спустить на тормозах это убийство уже не представлялось возможным. Выдвинутая версия о разборках среди торговцев овощами была признана несостоятельной.

     --  Прошу высказаться по существу. Каковы ваши  предположения  по поводу убийства? – полковник, крупный, заметно отяжелевший, а потому выглядевший старше своих лет, исподлобья оглядел сотрудников. Он только что получил нагоняй от вышестоящего руководства, которое потребовало провести расследование так, чтобы не было даже намека на межнациональный конфликт. И теперь  мысленно примерял  к каждому участнику совещания отведенную ему роль. Он знал, что в отделе есть засланный казачок, исправно «стучащий» по инстанции о происходящем в отделе. Но сколько ни старался, выявить информатора не мог. И теперь с  тоской думал о том, что  убийство только подтолкнет вышестоящее руководство к  исполнению решения о замене начальника райотдела.
 
    Юрию Алексеевичу  уже подошел срок выхода на пенсию, а в таком тихом, дачном месте, где  события вроде нынешнего случаются раз в десять лет, мечтают  служить  многие. Так что не придется долго ждать замены. И то, как отправят на заслуженный отдых, теперь зависит только от оперативности и соответствия  желаниям вышестоящего руководства в расследовании убийства. «И было б кого, допустим, там  какого-нибудь начальника, крутого дачника, а то какого-то мигранта, у которого и родни в районе нет. Нет, кто-то точно рвется на мое место. А может быть, и азиата этого замочили, чтобы ускорить мой уход. А что, вполне возможно. Только кто же это под меня копает?». Полковник  побарабанил пальцами по столу.

     Первым откликнулся, хоть и не по рангу,  участковый по городу Олег Разорёнов. Несколько лет назад он перевелся из соседнего района и показал  такое рвение в работе, что был замечен и отмечен в области. До недавнего времени он возглавлял отдел по борьбе с распространением наркотиков. И вдруг, когда освободилось место участкового по городу, подал рапорт о переводе на эту должность.

     "Неужели этот рвется на мое место?", с неприязнью подумал начальник райотдела. "Посмотрим, что же он предложит".

    А участковый меж тем, не зная о мыслях  своего начальника, долго и с наслаждением разглагольствовал по поводу безмозглых учительниц, которые лезут не в свои дела,  портя показатели района.

    Наконец  заместитель начальника, его ровесник, а потому и не соперник в продвижении по службе, заметил мелькнувшее в глазах шефа неудовольствие и осадил говоруна:

    -- Побольше бы таких ответственных граждан, и нам  меньше было  работы.  Ее обращение правомерно. И мы должны  отреагировать соответственно закону.

    -- Да на что реагировать?  Подумаешь, наставили несколько синяков старухе и пацанам. Где этих  драчунов теперь найдешь? Скорее всего, это кто-то из крышевавших  убитого. Наверное, требовали свою долю, -- Олег с пренебрежением махнул рукой.

     -- Ой, не скажи, -- вступил в полемику оперуполномоченный убойного отдела, -- ты, Олег, всегда спешишь с выводами. Крышующих мы и так знаем. И не будем показывать на них пальцами, -- съязвил он.

      Начальник райотдела понял, что сыскарь  не принял подброшенную ему подсказку и почувствовал, что Василий Воронов настроен против участкового. Интересно, а что  может сказать  он по поводу убийства?

     -- Ваше мнение, Василий Петрович? -- спросил  Юрий Алексеевич.

     Оперативник оглядел собравшихся. Чувствовалось, что  распространяться в столь широком  составе о своих выводах, ему не очень хочется. Василий всегда с осторожностью высказывался о делах, находящихся в разработке. На этот раз, понял он, отмолчаться не получится.

     -- Я бы не  распылялся на  такие малозначительные  темы, как  разборки  конкурентов. У нас на рынке они только числятся. На самом деле, Мамаджон Умедов был  в доле  с Кулиевыми. Так что задерживать братьев смысла нет. И крышующих тоже не стоит вмешивать. Думаю, что убийство не связано с торговыми делами. Есть что-то еще. Недаром ведь семью пытали о том, куда этот Умедов спрятал  какую-то посылку. Боюсь, что дело может выйти за пределы  нашей компетенции.  Насколько я понял, посылка эта не найдена. Значит, надо присмотреть за Ворониной и сыновьями. Может статься, что к ним могут еще раз наведаться.

     Все участники совещания старательно обходили тему сбыта наркотиков, хотя мысленно каждый высказал такое предположение. Теоретически считалось, что наркотики  в районе не распространялись. Фактически  уже второй год кто-то настойчиво внедрял  их в молодежную среду. Одно время подозревали нескольких москвичей, приезжающих в город на лето. Потом пришло озарение, что это кто-то из постоянно живущих в районе занялся криминальным бизнесом.

    Но найти концы цепочки так и не удавалось. Все разработки в результате оказывались с нулевым результатом. Не получалось и внедрить  в криминальную цепочку своего человека.
 
    -- Думаю, нам следует поговорить с потерпевшими, а потом и с Кузьминкиной. Может быть, она что-то знает. Обычно, то,  что не доверяют милиции, рассказывают родственникам или учителям. Не забывайте, в деревне учителя пока являются очень уважаемыми и потому доверенными людьми, -- подвел итог разговору  начальник райотдела...



     -- Чем тебе Кузьминкина не угодила? – на выходе из кабинета поинтересовался у Олега Разорёнова  его напарник, второй участковый  по городу Андрей  Иванов.

     -- Что-то много внимания этой особе уделяете. А я  думаю, что она  не просто так  озаботилась  проблемами этой семейки. Небось у самой рыльце в пушку. Ишь, как волну подняла. Родственничков выгораживает, видать,  в доле с этим черным была…

   -- Ты чо, Олег?  У нее таких родственников пол района. Она же местная, коренная… И потом, -- Андрей  неожиданно быстро взглянул на собеседника и махнул рукой, -- а впрочем, ты же не местный, многого не знаешь. Ладно, пошли на участок.


    …После уроков мне пришлось задержаться в школе. Девчонки отправились домой. Я подозревала, что все мои увещевания двум ослушницам были до одного места. Опять, пока мать на работе, побегут в развалины монастыря. Купаться еще рановато, а вот поторчать в компании старших ребят, посмотреть, как те курят, попивают пивко, лениво матерятся, обсуждая свои насущные проблемы, в их возрасте самое то. Я всегда против такого интереса малолеток к компаниям более старших. И уж совсем меня начинает бесить то, что обе мои мартышки, словно их приворожили, стали неизменными участницами  этих посиделок. Пока у меня подозрений в отношении девчонок не было. И грела надежда, что походят они, походят, да и поймут цену этим посиделкам. А уж если допекут, отправлю в Москву к брату, пусть он вправит им мозги.

    Дома убедилась, что паршивок там нет. Ну ничего, пусть только появятся, я с ними разберусь. Пока мать занимается огородом, готовит обед, две  девчонки бьют баклуши, не думая о последствиях. В последнее время меня все чаще смущали  все эти молодежные посиделки. Наркотики ведь такая дрянь, что малявки просто не поймут, как окажутся втянутыми.  Нет, придется сходить к развалинам и посмотреть, кто же там верховодит в их компании. Я не поборница идей всеобщего запрета. Девочки должны сами определиться со своим окружением. Ведь учатся  все только на своих ошибках. А мы, родители, призваны, насколько это возможно, ограждать их от наиболее опасных поступков, подставлять в случае чего свое плечо, и стараться ненавязчиво делиться своим опытом…

    И все же, когда стало темнеть, а обеих дочур я так и не дождалась, в сердце закралось нехорошее предчувствие. Девки у меня своевольницы, но не до такой степени, чтобы забывать  дорогу домой. Конечно, на носу каникулы, время отдыха, когда посиделки до полуночи разрешаются. Но до конца учебного года еще две недели. И если Полина еще может махнуть рукой на уроки, ее мало волнуют оценки, то Елена озабочена тем, чтобы в годовом табеле у нее были одни пятерки.

    ...Не выдержав больше бессмысленного ожидания, я натянула спортивный костюм и отправилась в развалины. Темнота сгущалась, но различить силуэты деревьев, заросли сорняков, покрывающие кирпичные остатки былых стен монастыря еще было можно. Я шла по знакомым с детства тропинкам, а память услужливо подсказывала путь. Вот за этим поворотом старая липа, в ветвях которой детвора летом строит шалаши  и играет в индейцев, вернее, когда-то играла. Теперь все больше их интересуют рассказы про черепашек-ниндзя, да человека-паука. А вон там, подальше, внутри развалин обычно жгли костер, ребята постарше пекли картошку, рассказывали страшилки, играли в карты, покуривали тайком от родителей, но бравируя перед понравившимися девчонками… Кажется, совсем недавно я бегала вечером сюда, чтобы хоть издали посмотреть на предмет сердечного трепета. А этот предмет, польщенный столь явным вниманием, изощрялся в ненормативной лексике, причем делал это так виртуозно и изящно, что превзойти его не мог никто из приятелей. При этом  он так смачно умел сплевывать сквозь зубы,  крутить цигарку и курить в кулак, что мое сердце при виде всего этого взлетало куда-то к горлу и там трепыхалось испуганным воробышком. И вот уже старший сын  справил двадцатипятилетие,  сделал меня бабушкой, а я, как в подростковом возрасте, вдруг ощутила в горле свое трепещущее сердце.

    Я обошла развалины. Нигде не слышно и не видно было ни говора, ни движения. Такое впечатление, что все вокруг словно вымерло. Значит, девчонки отправились куда-то в другое место. Я уже решила возвращаться домой и только вошла внутрь развалин храма, как в пролом стены вплыла черная тень машины, за ней другая. Мотор работал почти неслышно. Я стремительно отступила в тень. Признаюсь: я отчаянная трусиха. Мне во всём видятся только каверзы. И  в любой ситуации я предполагаю не только положительные стороны, но обязательно и возможные подлянки. Так что для себя решила лучшим вариантом скрыться  подальше от посторонних глаз.
Вышедшие из машин просматривались двумя неясными тенями.

    -- Что за спешка? Не мог до завтра подождать? -- пробрюзжал недовольно один. Голос его мне показался смутно знакомым. – И место выбрал неудачное. Вдруг кто из молодежи забредет…

   -- Ситуация форс-мажорная. А о месте не беспокойтесь. Я своих поставил  по периметру, тусующихся здесь спровадил на летнюю  танцплощадку…  Все шло тип-топ. И вдруг эта училка. Откуда только она вылезла. Погнала волну. Менты взбеленились.  Придется залечь на дно, -- вторая тень энергично замахала руками, точно отмахиваясь от докучливых комаров.
 
    -- Не шебарши. Умей терпеть, -- нравоучительно посоветовал первый и добавил, -- поболтают и забудут.

    -- Да, как же. Эти нерусские будут нас травить, а мы терпеть? И эта  метелка еще их защищает. Строит из себя мать Терезу… А того не знает, что у самой есть струнка, на которой очень хорошо сыграть, -- второй просто источал ненависть и яд. Казалось, попадись ему сейчас та училка, разодрал бы в клочки. Хорошо, что я предусмотрительно спряталась в тени.
 
     -- Отстань ты от этой тетки… Будешь пиво?

    Я услышала звук открываемых крышек и жадные глотки. Надо было потихоньку  выбираться из своей засады. Нечего мне подслушивать чужие откровения. Не дай бог, услышу еще что-то такое, за что потом голову оторвут.

   Но первое же моё движение породило некоторый шум, который тут же всполошил одного из собеседников.

   -- Кто это? Ты говорил, что здесь никого нет…

   -- Да, кошки, наверно… Молодежь здесь пирует, за собой не убирают, вот животные сюда и прибиваются, кормятся…

   Я затаилась. Нечего было и думать  теперь  двигаться. За что я себя не люблю, так это за  собственную  трусость. В ситуациях, когда требуется быстрая реакция, я впадаю в ступор. Вот и теперь, надо как можно быстрее исчезнуть, а я припала к земле и просто обездвижела. Задумавшись, я на некоторое время  упустила из виду собеседников и едва не заорала, когда чуть ли  не в нос мне ударили тугие струи. Мужики после пива решили устроить фонтанчик. Непроизвольно я дернулась и отпрянула…

    -- Брысь, зараза, -- взвизгнул один.

    -- Брось, ничего они тебе не сделают. Скажи лучше, что делать с этой. Может, припугнуть?

    -- Я же сказал, оставь…

    -- Что ты ссышь? Какая-то мочалка под ногами мешается. Придавить ее  к ногтю…

   -- Я тебе придавлю… Ты хоть знаешь, кто она? Да откуда тебе? Ты ж не местный…

   -- Вот и проясни. А то я  начинаю думать, что вы здесь от баб шарахаетесь и под каблук лезете…

   -- Заткнись, падаль...
 
   ...Неожиданно со стороны города до слуха донёсся рокот  нескольких мотоциклов. Мгновение спустя свет фар заметался по развалинам монастыря. Внутрь вкатились пять или шесть мотоциклов.

   Остаться незамеченной при таком количестве фонарей, бьющих лучами в разные стороны, было проблематично, а убраться восвояси  прямо-таки нереально.
И всё же я сделала попытку. На шорох у стены сразу же обратили внимание несколько человек. Один даже развернул мотоцикл, чтобы осветить это место ...

   -- Брось, кошка здесь шляется. Охота тебе её шугать? Можно подумать, что других дел у тебя нет? -- раздражённо произнёс всё тот же, чем-то мне знакомый голос. -- Делом займёмся, нечего попусту тут торчать...

   Неожиданно один из мотоциклистов вдруг стал газовать, разрывая тишину диким рёвом мотора. Я воспользовалась моментом и ужом скользнула сквозь колючие прошлогодние заросли сорняков прямиком к стене. Где-то здесь в пору моего детства было углубление в земле. Подростки, наслушавшись рассказов старожилов о войне, разыскивали потайные ходы, которые, вроде бы, были оборудованы в старину в монастыре для  ухода монахов в случае осады, и вроде бы были найдены фашистами во время боёв за эти места, и там они оборудовали то ли санчасть, то ли схрон для своих раненых. В ходе стремительного наступления наших войск, по словам старожилов, входы эти были взорваны, но подземные ходы остались. Вот их и искали подростки, надеясь разжиться оружием, оставшимся после войны. А в последние годы такие раритеты на подпольных рынках стоили огромных денег.

    Я не вслушивалась в мужскую перепалку, стараясь скорее убраться как можно дальше от опасности. Наконец под стеной нашла углубление и стала осторожно ввинчиваться в него, пытаясь скрыться от возможного преследования световых лучей.
Неожиданно земля подо мной стала проседать, куда-то  уходить, осыпаться, а следом за ней и я стала  проваливаться в какую-то пустоту...

   "Ну, всё, капец котёнку" --  мелькнула у меня в голове мысль, предваряя сердце, которое стремительно летело к горлу, затмевая небытием мой разум. И, возможно, это было наиболее правильным решением. Потому что я, лишь по воле случая, не стала очевидцем кровавой разборки в развалинах...

   Юхнов, июль 2009г.

У реки два берега. Глава третья.

                                   Дела сердечные, далеко не безупречные...


     Днём  в город приехал представитель областного военкомата и по совместительству мой бывший муж...

     Когда-то он был признанным лидером у местной молодёжи, инициатором и  режиссёром многих каверз, присущих подрастающему поколению, которому некуда приложить свои силы, а потому некоторые из них уходят потом в криминальные сообщества от осознания собственной беспомощности и безыдейности и полного неприятия существующего бытия.

     Потом его забрали в армию, где и развили в нём патриотическое мировоззрение, хотя в то время молодёжь уже почти поголовно поразил вирус бездуховности и преклонения  перед западными ценностями. Но, видно,  Андрею вовремя была сделана  нужная прививка от рабского почитания западного образа жизни. Потому что после армии он поступил в военное училище, а потом успел повоевать в Афганистане. Перед этим он  умудрился сделать мне предложение руки и сердца, на что я с готовностью согласилась, не вникая, а получится ли у нас с ним совместная жизнь. Вскоре оказалось, что не получится. Я буквально сразу забеременела. А ему, оказывается, нужна была боевая подруга, которая, забыв о себе, будет идти по проложенному им пути, становясь его тылом, похоронив свои мечты и живя только его желаниями и интересами. Когда он предложил избавиться от ребёнка и ехать с ним в Афган в качестве даже не жены, а санитарки, я вдруг взбунтовалась. Наговорила лишнего... И мы расстались. Я в отчаянии от его непонимания вернулась к родителям, поступила, как и планировала, в университет, родила сына, а получив диплом, уехала на Северный Кавказ, работала там в школе,  познакомилась с коллегой, появились мои двойняшки. Потом была чеченская война. И моего второго мужа не стало. Он, в общем-то невоенный человек,  погиб во время одного из налётов  боевиков на станицу. А я вернулась в родные места, устроилась в свою  школу...  Недавно случайно узнала, что Андрей служит в областном военкомате...

    Такова  была предыстория  последующих событий.

    А  приезду Андрея предшествовало моё падение в подземелье монастыря.
 
    ...Очнулась я от беспорядочных выстрелов, рёва моторов, каких-то криков. Потом всё смолкло. Ощупью проверила окружающее меня пространство. Подо мной была куча земли, сбоку вроде бы кирпичная стена. С других сторон -- пустота. Кирпичная стена тянулась куда-то вверх... Фонарик мобильника я включить опасалась. Вдруг кто-то из тех, что остались наверху, увидит... Хотела уже позвонить, как вновь послышались голоса. О чём говорили, разобрать не могла. Убедилась только, что язык незнакомый. Пришлось на некоторое время затихнуть...

    Мои раздумья о сложившейся ситуации и дальнейших действиях неожиданно разорвал звонок мобильника. Я мгновенно нажала на кнопку. Не хватало ещё, чтобы кто-то сверху услышал звук звонка. Он у меня хоть и слабый, но здесь, в подземелье показался мне просто грохочущим...

     -- Мам, ты где? -- раздалось в телефоне. Ну, конечно, это Алёна.

     -- Это вы где? -- сразу же включился во мне материнский инстинкт.
 
     -- Мы-то дома, а тебя здесь нет, -- после звуков короткой борьбы, как я поняла, одна из дочерей отнимала у другой трубку домашнего телефона, возмущённо завопила Полина.

    Ну, конечно. Как это мать могла себе позволить куда-то отлучиться, когда две её блудливые дочуры изволили наконец явиться домой.

    -- Это вы где были? -- я мгновенно возмутилась беспардонности их заявлений. Даже забыла на мгновение, что благодаря им оказалась в каком-то подземелье, да ещё стала свидетелем каких-то разборок. -- Я пошла вас искать на развалины...

   -- Мам, уже час ночи. Ты что?  Мы уже давно дома, ждём тебя, ждём, а тебя всё нет. Уже несколько раз звонили, а ты не отвечала...

    Только тут я вновь ощутила реальность происходящего. До этого вся ситуация с моим падением как-то не воспринималась сознанием...

    -- Я провалилась под землю в развалинах...

    -- Мам, мы сейчас, -- на другом конце мгновенно завопили в два голоса дочуры.

   -- Не смейте, -- в ответ рявкнула я. -- Звоните дяде Толе, пусть он мне позвонит. Я скажу, где я.  У меня зарядка садится...

    Дядя Толя, для моих дочур, для меня был Толиком из моего детства или Анатолием Ильичом Щегловым, начальником автотранспортного предприятия для окружающих. А ещё он был другом моего первого мужа -- Андрея Александровича Ольшанского. На этой почве у нас с ним и его женой сложились дружеские отношения, которые не испортил мой развод и отъезд из города, с последующим возвращением.

    Через неопределённый период времени, который показался мне бесконечным, звякнул мобильный. На том конце связи недовольный заспанный голос пробубнил:

    -- Господи, что у тебя случилось? Ночь на дворе, твои девки звонят, ревут... Вроде ты куда-то провалилась...

    -- Толь, прости, что тревожу тебя. Больше некого. Я провалилась в подземный ход в монастыре. Помнишь, в детстве мы копали ямы под стенами в развалинах? Я в одну...

    -- Как ты вообще там оказалась, мать твою... Там же опасно... Жди, через полчаса буду, -- уже начальственным, не принимающим никаких возражений голосом приказал мой собеседник...

    Прошла ещё уйма времени, прежде чем послышался звук подъезжающей машины. Отсюда, из подземелья он был еле слышен. Раздался звонок.

     -- Ну, где ты? -- наивный вопрос. Откуда я знаю точно, где я. Под землёй, естественно...

    -- Вспоминай, с какого краю развалин ты была? Где провалилась? -- Анатолий начал командовать, не воспринимая моих возражений.

    Вскоре я увидела какое-то подобие отсвета вверху, над головой и закричала:

   -- Я здесь...

   ...Когда меня вытащили с помощью верёвки на поверхность, я увидела, что кроме приятеля здесь были начальник милиции Высоковский и наш учитель истории и по совместительству краевед Валентин Николаевич Аникеев...

   Я как-то не ожидала такого представительного отряда спасателей, потому сразу спасовала. Тем более, что Высоковский тут же стал выяснять, почему я оказалась в провале, кто меня туда загнал, почему вообще очутилась в этих местах и так далее.

   -- Остынь, Юр, -- Щеглов тронул за плечо Высоковского. -- На эти вопросы и я тебе отвечу. Девчонок своих искала. Ты не местный, потому и не всё знаешь. В этих развалинах вся окрестная детвора испокон веку кучкуется... А провалилась... Сам удивлён. Мы ещё в детстве здесь лазы копали, хотели в подземелье попасть. Не удалось. А кому-то, видно, повезло. Докопались, да прикрыли слегка от чужих глаз, а эта, так сказать, Ирина Викторовна, полезла не туда куда следует...

   -- Благодарю за лестный отзыв, -- вспылила я, наконец почувствовав себя в безопасности.

    Но начальник милиции от меня так и не отстал. Он начал нудно и длительно выяснять, каким образом и в какое время я провалилась в подземелье, и что этому предшествовало.

    Тут не выдержал краевед Аникеев.

    -- Друзья, время позднее, давайте по домам. У меня завтра утром с восьми первые уроки...

    Высоковский с Аникеевым довезли меня до дома. При этом начальник милиции предупредил, чтобы я не распространялась о случившемся и запретила дочерям походы в развалины. Ага, так они меня и послушаются. Щас! Это их только подстегнёт. Но потребовать от них, чтобы не вздумали рассказывать, что со мной произошло, я обещала.

    На следующий день только и было разговоров о том, что в развалинах произошла какая-то криминальная разборка, ночью туда ездил сам начальник милиции, а потом были выставлены постовые, никого не подпускающие даже близко к развалинам. Что там делалось дальше, никто не знал. Но следом прибыл представитель облвоенкомата Ольшанский с сапёрами.


    ...Андрей  вместе с райвоенкомом подъехал к развалинам монастыря. Тут же им дорогу преградил солдат из близлежащей воинской части, принявшей на себя обязанность  охраны развалин.

    Внутри что-то рассматривали в зарослях кустарников оперуполномоченный убойного отдела Василий Воронов, следователь райпрокуратуры Ольга Орлова и участковый по городу Андрей Иванов.

    Воронов с явным неудовольствием оглядел подошедшего к ним Ольшанского. Андрея он знал по школе, хоть и был лет на пять младше. Сферы деятельности у них теперь разные, а потому посчитал недопустимым вмешательство в своё расследование какого-то военного, пусть и из области. Время на дворе такое, что даже близким некоторых следственных секретов не разглашаешь, а тут какой-то пришлый. Что у него за душой, одному богу известно. Василий работал честно, предпочитал доводить начатое до логического конца, не взирая на чины и немалые суммы, которыми его обещали облагодетельствовать в случае удачного решения вопроса, а в случае неудачного, были реальные угрозы в адрес семьи.

    -- Здравствуй, Василий Петрович. Извини, потревожим немного вас. Сейчас будем проверять подземелье. Сами знаете, что там за сюрпризы, оставшиеся со времён войны, можно обнаружить. Прошу вас покинуть развалины...

     Воронов вдруг подозрительно и почти с ненавистью взглянул на Ольшанского. Он только что провёл обследование территории внутри развалин бывшего храма монастыря. Было обнаружено много чего очень интересного... Он и раньше порывался сюда пробраться, но всегда натыкался на пассивное противодействие со стороны начальства и даже руководства района. Словно это было табуированное место, защищённое от любых видов проверок. Поговаривали, что развалины и окрестности были выкуплены каким-то воротилой из нуворишей для будущей то ли туристической базы, то ли гостиницы, то ли для восстановления монастыря в качестве исторического объекта... Завезены кое-какие стройматериалы, которые были сложены в наиболее целой части бывшей трапезной, после войны в каком только качестве не побывавшей, пока в начале 90-х её крышу не разобрали  вроде бы для ремонта, а потом благополучно забыли...

    Василий знал, что территорию бывшего монастыря на протяжении всех десятилетий после войны использовала для своих развлечений местная молодёжь. Впрочем, он и сам в подростковом возрасте раза два бывал в этих развалинах. Но жил от этих мест далековато, добираться было неудобно, да и для своих местных ребят в его районе было не менее благоприятное для посиделок место в руинах бывшего молокозавода...
 
    Попав сюда по приказу начальника райотдела, он вместе с Орловой и Ивановым вначале для проформы провёл осмотр места у провала. Потом обследовал всю территорию внутри монастыря. Выявил несколько кострищ, вокруг которых по вечерам собиралась молодёжь. В зарослях прошлогодней травы отыскал немало одноразовых шприцев с явными следами наркотиков. Впрочем, это не было для него удивительным. Такую картину он наблюдал и на задворках школы, и за домом культуры. Появились  они не так давно, но распространителей пока выявить не удалось. Хотя наркоманов в районе прибавилось, а соответственно и преступлений криминального характера...

    Потом Орлова обратила его внимание на характерные выбоины в полуразрушенной стене. Такое впечатление, что это след от автоматной очереди, и довольно свежий... Иванов нашёл несколько гильз. Неожиданно обнаружили  затёртые следы крови. Их сразу бы и не заметили. Дальше было дело техники. Картина предстала перед внутренним взором неприглядная: кто-то провёл здесь разборку с конкурентами. Так как о пострадавших среди горожан известий не поступало, следовательно,  разбирались на этой территории между собой пришлые.

    Не хотелось влезать в посторонние криминальные тёрки... Своих хватает в городе. Одна стрельба в городском баре-ресторане "Ивушка" чего стоит. Там схлестнулись две бандитские группировки, делившие сферы влияния в водочном бизнесе... Кровищи тогда было море. Владельцы ресторана потом неделю приводили своё заведение в порядок.

    Тот раз дело замяли, потому что в этом были замешаны влиятельные люди из областных структур. Потом на местных наехали кавказцы. Решили побыковать перед на их взгляд нерешительными и робкими городскими мужиками. Кого-то, говорят, то ли порезали, то ли подстрелили... Сие доподлинно неизвестно. Но робкие на вид мужики ночной порой дали такой отпор понаехавшим, что,  от греха подальше, делу не дали широкой огласки. Чужаков быстро выпроводили за пределы района и красноречиво посоветовали не совать больше свои носы на эти земли. Поговаривали, что в разгоне чужаков принимали участие и работники милиции, разумеется, нелегально... Сейчас установился своего рода паритет в отношениях между населением и бандитствующими группировками... И вот, на тебе...

    Орлова посмотрела на Воронова и Иванова:

    -- Что будем делать? Возбуждать?

    И тут появился Ольшанский.  Выгнать его с территории обследования к чертям собачьим... Но... Когда дело касалось возможных находок оружия или запасов снарядов военных лет, в дело вступали сапёры. И это не обсуждалось.
 
    Воронов, как и другие жители, хорошо знал, сколько снарядов неразорвавшихся, сколько оружия за шестьдесят лет после войны было выявлено и уничтожено не только в районе, но и непосредственно в городе. И сколько жителей за эти времена подорвались на минах и снарядах. В последние годы становится всё меньше находок... Но тянувшие не так давно через лесные массивы к дальним деревням  трубы газовщики не раз вызывали сапёров на уничтожение выявленных снарядов... Не однажды окрестности сотрясали звуки взрывов... А тут обнаружен подземный ход, о котором с самой войны было столько разговоров... И неизвестно, какие там могут быть сувениры, оставшиеся с военной поры...

    Но молча уйти он не мог.

    -- Мы ведём следственные действия и прерывать их не намерены, -- сурово предупредил возможные  возражения.

    -- Я в вашу епархию не суюсь. Ведёте, так и ведите. Только если подорвётесь, не моя  в том вина, -- хмыкнул Ольшанский. Он не очень и любил ментов. В чеченскую кампанию не только наслышан был о подлянках со стороны некоторых милицейских начальников, крутивших в мутной водице свой криминальный бизнес, но и пострадал от них. Сейчас вроде время изменилось, бандиты так открыто не быкуют, как ещё десяток лет назад. Но их незримое присутствие всё равно ощущается во всех сферах деятельности. Правда, некоторые превратились в благопристойных бизнесменов и даже элитариев, с непременной недвижимостью за рубежом, жёнами и детишками, обитающими в Лонданах, Парижах и Майами...

    -- В целях безопасности прошу на время обследования развалин перебраться в укрытие, -- скорее  предложил, а не приказал Ольшанский.

   К этому времени сапёры с приборами уже собрались у провала. Один за другим спустились вниз. Ольшанский последовал за ними.

   Особой нужды в его присутствии там не было. Его подчинённые были людьми опытными и проверенными. Но... это же была мечта с самого детства -- попасть в подземелье под монастырём. Сколько о нём было рассказано легенд, сколько придумано сказок! Потому уж очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на тайну родом из детства...

   Один из сапёров включил мощный фонарь, резко осветивший внутренность провала. Вначале ничего интересного не было. Кирпичная кладка, заканчивающаяся вверху полукруглым сводом, высота метра в три, для чего такой высокий потолок? Под ногами слой земли. С одной стороны ход скрывался в темноте, с другой, метрах в двух заворачивал в сторону...

   Сапёры начали обследование подземелья. Знаками оповещали, что остальным можно двигаться дальше. Поворот направо, потом разветвление... Вот тут слева обрушение. Свет фонаря выхватил из тьмы кучу битого кирпича, обломков каких-то камней...
Понятно. Здесь был подорван вход в подземелье и завален обрушившимися стенами.
Ход с правой стороны вывел к небольшому расширению...

   Батюшки! Ольшанский чуть не вскрикнул от увиденного, которое потрясло и его подчинённых. В углу были свалены трупы людей навалом, причём трупы свежие. Как они могли оказаться в этом подземелье?

   Старший из сапёров, словно услышав немой вопрос начальства, взметнул вверх луч фонаря, который высветил пролом в своде потолка, прикрытый щитом, сбитым из старых досок...

   -- Через этот пролом сбросили сюда. Видно, решили временно оставить здесь, а уже убрать трупы, когда интерес к развалинам поутихнет. Не думаю, что они данный пролом для могилы этим подготовили...

   -- Движемся дальше... -- приказал Ольшанский. Его всё больше и больше захватывал этот поход по подземелью. Сапёры тщательно обследовали  пол и стены этого помещения. Вскоре прибор подал звуковой сигнал о наличии металла под кучей битых кирпичей. Металла под ними не оказалось, только что-то наподобие щита из досок, похожего на тот, что был над сброшенными убитыми. Подняли щит и увидели внизу ещё помещение. Спуск был несложным -- по кое-как сколоченной кем-то лестнице. Вот это уже было действительно подземелье. Большое помещение со стенами из блоков, с двумя проходами, которые тянулись в противоположных стенах. У одной стояли полуистлевшие ящики с боеприпасами военных лет, рядом валялись горкой кости и черепа, словно кто-то небрежно и бесцеремонно потревожил прах погибших, сгребя лопатой в одну большую кучу. По кое-каким приметам Ольшанский предположил, что скорее всего это немецкие солдаты...

   -- Товарищ полковник, взгляните сюда, -- негромко позвал старший группы сапёров. Он стоял у ящиков, сложенных штабелем в левом проходе. Новенькое оружие, современное. Знакомые пачки пластида, запчасти для сборки взрывных устройств, отдельно экстремистская литература...

   -- М-да, шли сюда за историей, а столкнулись с современностью, -- Ольшанский повернулся к подчинённым, -- возвращаемся. Здесь работа предстоит другим службам. Готовьте территорию к эвакуации взрывоопасных предметов...

   Юхнов, апрель 2014 год.

У реки два берега. Глава четвёртая.

 
                                               Когда тайное становится явным...

    Для разговора меня пригласил начальник милиции Высоковский не в отделение, как я предполагала, а к Щеглову домой. Это меня крайне удивило, но сопротивляться я не стала. Тем более, что была уже наслышана о находках в развалинах...

    Встретила меня Валентина, жена Щеглова, провела в столовую, где  расположились хозяин дома с начальником милиции и... Ольшанским, очень импозантно смотревшимся в военном камуфляже.

    Высоковский галантно подвинул стул, усадил меня  рядом. Это меня несколько озадачило. Допрашивать в присутствии посторонних? У меня как-то в голове не укладывалось.

    -- Ирина Викторовна, давайте начнём с предыстории. Понимаю, это покажется притянутым за уши, но начните с того, что вам известно об убийстве Умедова?

    Я удивлённо взглянула на Высоковского:

    -- А это кто такой?

    -- Вы что же, не знали фамилию вашего дальнего родственника?

     -- Родственника?

     -- Не прикидывайтесь непонимающей. Я говорю об убитом овощнике Мише...-- неожиданно вспылил Высоковский.

    -- Так бы и сказали. Во-первых, он мне не родственник. Моя сестра в четвёртом колене Наталья, насколько мне известно,  в официальном браке с ним не состояла, во-вторых, сыновья её носят фамилию матери...

     -- Пропустим эти уточнения. Итак, что вам известно о нём?

     Я, как могла, рассказала о приходе ко мне Натальи, о том, что она и сыновья мне тогда рассказали...

     -- И это всё? -- Высоковский, казалось, был глубоко разочарован моим ответом. Он многозначительно взглянул в сторону Щеглова и Ольшанского.

     Щеглов недовольно пробурчал негромко:

     -- А я тебе говорил, что она не при делах...

     -- Так какого чёрта вы полезли в развалины? -- опять повернулся ко мне Высоковский.

     И я вновь стала ему, да и остальным как маленьким  объяснять, что отправилась искать дочерей, которые обычно там собираются со сверстниками на посиделки. Ничего противоправного ни они, ни я не совершали...

    -- Допустим, но когда вы поняли, что никого в развалинах нет, почему вы там остались?

    И я стала рассказывать, почему не сбежала, а оказалась в подземелье.

    В своём рассказе я мимоходом обмолвилась, что голос одного из говоривших тогда в развалинах показался мне смутно знакомым, словно когда-то очень давно я слышала его. Но кто это, вспомнить я не смогла, возможно, это мне так казалось, что голос знаком, а возможно, что это кто-то из случайных встречных, голос которого врезался в память, а вот по какому случаю? В памяти этого не отложилось.

     Потом я рассказала, как подъехали мотоциклисты и я стала спасаться от света фар... Потом падение в подземелье... и дальше ничего не помню...

    -- Я же говорил, что она ничего не знает. Стечение обстоятельств. Возможно, что и убийство этого овощника никак с находками в развалинах не связано. Тут терроризм, а там самое большее, что могу предположить, это распространение наркотиков... Разные истории...-- сказал Щеглов, предваряя дальнейшие расспросы Высоковского.

    -- Ой, не скажи, -- перебил его молчавший до этого Ольшанский. -- Боюсь, что всё здесь взаимосвязано. Там, где предполагается террористическая составляющая, без наркоты дело не обходится... Уж поверьте мне. Я ещё в Афгане понял, когда бились с душманами, а потом с талибами. Да и в других горячих точках... Как завербовать послушных рабов-исполнителей? Только подсадив на наркоту... Эти тогда на любую подлянку пойдут ради дозы...

    -- Ну, и как привязать убийство овощника к найденным в подземелье трупам и пластиду с оружием? -- задумчиво произнёс Высоковский. Всё случившееся в последние дни перечёркивало его надежды досидеть последние годы в тихой и спокойной провинции и выйти с почётом на заслуженный отдых с хорошей пенсией и разного рода добавками, позволяющими жить в относительном достатке, не опускаясь до уровня бедности большинства местного населения...

    -- Да никак... Не дадут нам покопаться в этом деле. Думаю, это верхушка айсберга, а подводная часть находится где-то далеко и на таком уровне,  которого нам и не представить. Мой прогноз: уже сегодня это дело будет передано в более высокие инстанции, а там и благополучно похоронено. А мы, хорошо, если отделаемся лёгким испугом... -- подытожил Ольшанский. -- Приходилось мне сталкиваться с такими случаями... Лучше не вспоминать... Да, кстати, постарайтесь, Юрий Алексеевич, не впутать Ирину Викторовну в это дело. Знаете пословицу: лес рубят -- щепки летят. Так вот, чтобы она не оказалась одной из таких щепок...

    -- Постараюсь, если сама не сунется с разборками, -- Высоковский повернулся ко мне и произнёс, -- забудьте о вашем заявлении. Спустим на тормозах, чтобы не привязать, не дай бог, к ситуации в развалинах. Вы поняли меня?

    Я молча кивнула головой. Чего уж не понять. Обеспокоенность на лицах собравшихся была лучшим свидетельством того, что ситуация не просто аховая, а, можно сказать, смертельно опасная...

    Разошлись чуть погодя, отпробовав приготовленной Валентиной стряпни. Та и предложила в виде конспирации объявить, что встреча состоялась для примирения меня с Ольшанским. Вроде как мы встретились случайно после приезда Андрея у развалин, куда собрался почти весь свободный от работы люд  поглазеть на происходящие там события, на относительно безопасном, конечно, расстоянии...
 
    Ольшанский вывел меня под руку из дома Щеглова и на глазах у невольных зрителей повёл по городу, мило улыбаясь и что-то рассказывая смешное. Я всеми силами подыгрывала ему, в нужных местах смеялась, но убей меня бог, вспомнить уже через минуту то, о чём говорил спутник, просто не могла...



    У входа в здание отдела милиции Иванова перехватил  Разорёнов.

    -- Почему меня не взяли на место происшествия? -- первым делом осведомился после приветствия.

    Иванов не любил подобного панибратства. Есть регламент работы и отношений между сотрудниками. И если дали задание ехать  ему, почему он должен сообщать об этом другому? Но всё же разъяснил:

    -- Это мой участок. Я за него отвечаю.

    -- Я всегда хотел попасть в подземелье. Что там нашли? -- не унимался собеседник, явно кося под дурачка.

    -- Ничего интересного, кроме склада снарядов военной поры...

    -- А кто нашёл-то? Неужели кто-то из местных там шастал? Это же запрещено: частная собственность... -- Разорёнов вопросительно уставился на Иванова, просто сверля его глазами.

   -- Не знаю, вечером из области поступила информация о том, что судя по новым данным, полученным из архивных документов, в подземелье одного из храмов бывшего монастыря, находится оружие, оставшееся со времён войны. Потому участок сразу оцепили, а утром прибыли сапёры...

   Иванов так же как и собеседник включил дурака, хотя мгновенно насторожился при первых же вопросах своего коллеги. Неуместным было это его любопытство, особенно в свете происшедших событий.

    -- И что? Тебя туда не пустили?

    -- Не глуми. Кто мы для областных? Постояли в оцеплении, пока те вытаскивали снаряды. Извини, мне надо идти...-- оборвал ненужный диалог Иванов. Ему действительно предстояла встреча с Вороновым.
 
    В кабинете оперуполномоченного убойного отдела уже сидели Орлова из прокуратуры и, как ни странно,  представитель областного военкомата Ольшанский.

    -- Разрешите, Василий Петрович? -- осведомился у хозяина кабинета при виде посторонних.

    -- Заходи, Андрей Андреич, только тебя и ждём, --  благожелательно и по-дружески пригласил Воронов, давая понять, что разговор неофициальный.

   -- Итак, что мы имеем? -- продолжил начатый разговор Ольшанский. -- В подземелье развалин кто-то организовал склад оружия. Я не касаюсь снарядов и патронов, оставшихся с военных лет. Хотя периодически в областном центре всплывают подобные находки в виде автоматов и личного стрелкового оружия военной поры, как наших, так и немецких. В основном раскупаются коллекционерами. В последнее время в интернете появились находки в виде жетонов погибших немецких солдат и офицеров, говорят, немцы за них дают большие деньги. Где берут эти вещи чёрные копатели? Видимо, в таких вот схронах, в годы войны взорванных, а в наше время раскапываемых. И всё бы ничего, но рядом с оружием военной поры покоятся и запасы оружия и взрывчатки современной. И это очень настораживает. Знаю я такие вот схроны. Теперь фсбешники перекроют нам все пути. Но кто-то же здесь держал запасы для последующих терактов. И в этом нет сомнения. Не думаю, что планировалось что-то подобное в этих местах. Но столица близко, а здесь тишина и покой, и никто не рыпается в отношении залёгших на дно бандитов...



    ...В комнату вошли трое чернобородых мужчин. Наталья удивлённо посмотрела на непрошеных гостей, по-хозяйски оглядывающих комнату с большой русской печью, где обычно и проходит вся жизнь семьи. Миша когда-то советовал Наталье избавиться от печи, мол, слишком много места занимает, но в суровые вьюжные зимы скоро оценил её достоинства...

   Сердце её мгновенно сдавил какой-то животный страх. Она и сама не могла себе объяснить, почему её так испугали эти трое, по внешнему облику никакой опасности не представлявшие. Но мгновенно вспомнились слова гражданского мужа, когда-то сказанные ей на вопрос, а почему он не хочет записать новорожденного сына на свою фамилию. Он тогда покачал головой и пояснил:
 
    -- Теперь нет Советского союза. И я живу в другой стране. И у нас в кишлаке теперь другие порядки. Тебе не понять. Кое-кто из моих родичей имеет связи за границей. Ну, сама понимаешь, везут оттуда наркоту, а туда отправляют людей. Моих двоих младших братьев забрали. Обучали там умению воевать... Вернулись они совсем чужие... Про какой-то халифат говорили...  Они на многое способны... Лазейки имеют для провоза всего, даже оружия. И я у них на крючке. Хотел вырваться из дома, чтобы денег семье заработать... Пришлось родне кланяться... А они, если понадобится, могут и этого моего сына забрать, когда подрастёт... Пусть будет русским... Здесь, у вас всё по-другому...

    Между тем главный из вошедших прошёл в другую комнату, оглядел обстановку, потом что-то сказал спутникам на своём языке.

    -- Кто вы такие? Что вам надо? -- встревожилась Наталья. Она сразу поняла, что не просто так пришли сюда к ней эти незнакомые и потому казавшиеся ей опасными незнакомцы.

    -- Я старший брат твоего мужа. Мы приехали забрать его вещи и сыновей. Мои племянники должны жить в своей стране...

    -- Они и живут в своей стране, где все их предки до седьмого колена жили. О чём вы? У Миши свои дети, он говорил, живут с женой в кишлаке, он туда все деньги отправлял на их содержание...

    -- Замолчи, женщина. Не пристало открывать рот, когда говорит мужчина, -- оборвал её объяснение до сих пор молчавший невысокий спутник главного, смутно похожий на её Мишу. -- Знай своё место. И отвечай только когда спрашивают. Где сыновья?

    Наталья не на шутку всполошилась. Так вот от чего предостерегал её когда-то Миша. Она понимала, что ничего сделать с этими злыми чужими мужчинами она не сможет. Они не считают её за человека. Им для чего-то нужны её дети. И они   не будут церемониться ни с ней, ни, тем более, с сыновьями. И что их ждёт там, в чужой стране? В лучшем случае заставят работать в кишлаке, в худшем -- продадут террористам...

   В этот момент третий, до сих пор молчавший мужчина занёс над ней кулак. Но ударить не успел. В избу вошли сыновья. Слишком рано из школы вернулись.

   Оба высокие, выше незваных гостей, черноволосые, но светлее пришлых. И намного крупнее сверстников своего возраста. И всё же дети.

    Мужчины одобрительно что-то заговорили на своём языке.

    Неожиданно старший из сыновей резко ответил им что-то такое, на что они злобно сверкнули глазами.

    -- Я вас попрошу говорить в моём доме на русском. Не все владеют вашим. Я слушаю, что вы хотите? -- продолжил Алик.

    -- Мы приехали за вами. Вы  сыновья нашего брата и обязаны ехать на родину вашего отца и остаться там с его родственниками. Там ваше место...

   -- Наше место рядом с нашей матерью. И никуда мы от неё не поедем. Наша родина здесь, и наши родичи здесь, -- тут же возразил второй сын.

     -- Здесь живут гяуры, а вы дети правоверного мусульманина. Вы невоспитанные, и этим займутся родственники вашего отца, они объяснят наглядно, как надо обращаться к старшим и почитать их и прислушиваться к их словам...

    Один из мужчин опять замахнулся, на этот раз на мальчика. Но Наталья, схватив ухват, с силой толкнула обидчика в спину. Она видела, что  её сыновья  очень сильно напуганы и всеми силами стремятся скрыть своё смятение. Оно прорывалось в голосе Алика, когда он отвечал старшему из пришедших:

    -- Вы пришли в чужой дом с какими-то требованиями, а спросили вы нас, хотим ли мы видеть вас, хотим ли мы с вами общаться?

    -- По нашим законам вы должны вернуться на родину отца. Его родственники будут решать вашу судьбу...

    Фёдор молча посмотрел на мать, которая с ухватом наперевес закрывала их собой от пришельцев, потом заговорил:

    -- Отец мне и раньше рассказывал, что может так случиться. Он не хотел, чтобы мы жили там, в горах, потому мы с младенчества знаем, что мы русские, у нас русские имена и фамилия матери, мы крещены в православной вере и по воле отца всегда будем жить рядом с матерью и поддерживать её во всём на своей родной земле. И чтобы вам было понятнее, я сообщил участковому, что нас могут насильно забрать и вывезти из страны. Поэтому, скорее всего, он уже идёт сюда... Вам же скажу, я не собираюсь становиться террористом. Я хочу выучиться и жить в своей родной стране и приносить пользу здесь, на своей земле... Вы загубили отца, подставили его, не знаю как, но это вы навели на него убийц, если не сами убили. Потому что он хоть и неграмотный был, а многое понял, когда вы его вдруг так полюбили и стали привечать в Москве... Запомните, мы с братом русские. Мы любили отца и никогда его не забудем, но он так решил, мы дети своей матери. Наше место здесь...

    ...В этот момент дверь без стука открылась и на пороге появился сельский участковый. Он понимающе оглядел столь колоритную картину, потом представился и поинтересовался:

     -- Солодухин Геннадий Петрович, участковый по данной территории. С какой целью прибыли сюда, граждане? Попрошу  ваши документы. У вас есть разрешения на пребывание в этих местах?

   Главный из пришельцев молча протянул свой паспорт, между прочим, российский:

    -- Я работаю в Москве, имею гражданство страны и занимаюсь делами моих соплеменников... Здесь в райцентре был убит родственник этих людей. Они приехали за  его детьми и его имуществом...

    -- Странно, что вы явились сюда за детьми убитого, насколько мне известно, его семья проживает в другой стране и там всё его имущество. А в отношении детей скажу так: взгляните на них. Они похожи на вас? Разве только чернявостью. А фигурой, лицом? Вы хоть видели их свидетельства о рождении? Где там  отец указан? Прочерк стоит... Так что, господа хорошие, давайте ваши данные, я перепишу их от греха подальше. И если что с ребятишками случится, будет с кого спросить и где искать... Э-э-э, куда заторопились? Знаете, что за неповиновение милиции может быть?

    Старший из пришельцев стремительно развернулся и пошёл к двери, отпихнув заступившую дорогу Наталью, но в проёме двери появился сосед Натальи, за ним ещё один:

    -- Ну, и куда торопимся? Документы...

    -- Да ты знаешь, что тебе за самоуправство будет? Быстро со своего места слетишь после моей жалобы...

   -- Ну, наслышаны, что вы можете любого продажного чинушу подкупить... Только у нас здесь своя власть... Готовьте документы...

    Участковый переписал данные, потом отпустил всех троих с предупреждением, что здесь деревня, и если что будет не так, мужики могут ведь и зашибить...

    Когда пришельцев и след простыл, Наталья, обессилев, привалилась к стене и затряслась в рыданиях:
 
    -- Что же мне делать? Как помочь детям? Ведь эти изверги могут где угодно захватить сыновей... Я же видела, как они оглядывали их...

    -- Успокойся, надо подумать, куда их отправить учиться дальше... -- участковый приобнял Наталью, потом её сыновей. -- Знай только, что мы вас в беде не оставим...



    Судьбой сыновей Натальи озаботились, как ни странно, не только односельчане, а и Высоковский с Ольшанским. Прозвучали,  правда, из уст некоторых работников райуправы нелицеприятные высказывания в плане того, что есть и более достойные дети для дальнейшего их устройства на учёбу, а не какая-то деревенская босота... Но в основной своей массе люди поняли проблемы, сложившиеся в этой семье...

   Я рассказала о случившемся  Валентине Щегловой, та мужу, а тот уже своим приятелям.

    Ольшанский выяснил, как учатся сыновья Натальи. Вскоре он известил, что есть возможность устроить обоих во вновь открывающийся филиал суворовского училища, правда, находящийся довольно далеко от этих мест. Но там назначен начальником училища его давний знакомый ещё по Афгану, так что теперь необходимо собрать все требуемые для поступления документы...

    Наталья, опасаясь за жизнь и здоровье сыновей, была готова на всё, лишь бы спрятать их от тех ужасных людей, которые, на её взгляд, могли забрать детей навсегда...

    Юхнов, апрель 2014 года.
 

У реки два берега. Глава пятая

                                    Что не делается, всё к лучшему

    ...Прошло два года. За это время многое изменилось. Милиция была переименована в полицию, что не прибавило ей уважения. Местное население некоторое время поизгалялось в насмешках, мол, теперь мы все вновь оказались под оккупантами, не прошло ещё и семидесяти лет после Великой Отечественной. Потом работников полиции горожане по давней привычке опять стали называть ментами. Вот только обязанности полицейских несколько изменились. Да и состав сотрудников. Вместо старых и опытных пришла молодёжь.

    Высоковский вышел на заслуженный отдых. Он почти не пострадал после тех событий с обнаружением в развалинах монастыря склада с оружием и получил все предназначенные ему льготы. Неожиданно он сдружился с Ольшанским, который тоже был отправлен на пенсию и потому перебрался в родительский дом. Сплотила обоих любовь к охоте и рыбалке. Причём они довольно редко приносили домой добытые трофеи, а вот побродить по лесу или посидеть с удочкой у реки и тот и другой были большие любители. Вскоре к ним присоединился и Щеглов, который пока о выходе на пенсию только мечтал...

    Всех троих до сих пор занимала тайна подземелий монастыря. Но после тех приснопамятных событий двухлетней давности вход на территорию вокруг развалин был закрыт. Весь участок таинственный владелец (кто он такой, никто в городе не знал, а те, кому по должности положено, молчали, как партизаны) огородил добротным трёхметровым глухим забором. На воротах всегда стояли охранники. Что творилось за теми глухими стенами, никому ничего не сообщалось. Любые попытки узнать, что хочет построить там владелец участка, жёстко пресекались.

     И всё же, умы молодых пенсионеров, у которых ещё бурлила в жилах кровь, а вот достойных способов приложения своих сил и знаний не наблюдалось, так как в городе работы даже для молодёжи не было, а ездить в столицу вахтовым методом для того, чтобы за копейки торчать на проходных охранниками, для Ольшанского и Высоковского было неприемлемо. Просто потому, что размеры пенсий их устраивали, а вот  их знания и опыт никому не требовались. Да и строптивы были, на взгляд нынешних владельцев производств, права качали не только для себя, а и для других работников. Делали попытки организовать своё дело, но не так-то и просто это оказалось. Вот, к примеру, строительная отрасль. Почему местное руководство предпочитало организовывать тендеры, а также аукционы на заказ ремонтно-строительных работ таким образом, чтобы выигрывали только  выходцы исключительно из кавказского региона, которые местных на работу не брали, предпочитали привозить своих, проверенных или нанимали  представителей  среднеазиатских постсоветских стран?
Результаты деятельности  работников этих стройкомпаний бывали видны уже на следующий год. То штукатурка на стенах "капитально" отремонтированных муниципальных домов вздувалась и осыпалась, то выложенные плиткой тротуары уже через год-два  требовали основательного ремонта... В то же время бригады местных строителей безрезультатно месяцами добивались в муниципалитете оформления своей деятельности... И всегда получалось, что то каких-то документов у них не хватает, а имеющиеся оказываются или просроченными, или без каких-то нужных подписей и дополнительных согласований... Вот и приходилось искать заказы на стороне, в основном, на строительстве домов у частников, которые всего пакета документов от артельщиков не требовали, оценивали по качеству выполненных работ...
    Пришлые строители порой язвительно посмеивались над возмущением местных, но  по большей части помалкивали, не дразня соперников.

    ...Однажды приятели в очередной раз отправились в верховья реки на рыбалку. На привале, пока закипала уха, вновь зашёл разговор о  постоянно сопровождающих их начинания всевозможных препонах. Ольшанский опять собрался создать и официально оформить новую компанию, теперь уже по сбору бытовых отходов, которые засоряли все окрестные леса и уже переполнили существующую рядом с городом свалку, и одновременно предполагал заняться производством из них стройматериалов. Вроде бы конкурентов в этом направлении деятельности в окрестных местах не наблюдалось. Но и тут он столкнулся с непробиваемой стеной в образе муниципалитета. Сколько бы ни готовил документацию, её под любым благовидным предлогом заворачивали назад. А потом известили, что подобный проект переработки мусора в стройматериалы уже предложил  зарегистрированный ранее местный предприниматель, давно курирующий строительный бизнес района. Так как он зарекомендовал себя с положительной стороны на протяжении длительного периода работы с муниципальными заказами, то его проект  поддержан, и  ему будет дано бюджетное  сопровождение...

  -- Что за чёрт? -- возмущался Ольшанский, помешивая в котле готовящуюся уху. -- До сих пор никому не было дела до валяющегося под ногами хлама. Стоило мне заняться этим, как тут же нашлись конкуренты...

   -- Э-э-э, брат. Тут и не такого насмотришься. Вот увидишь, этот предприниматель сейчас перехватил инициативу у тебя, хотя толком с твоим проектом переработки не знаком. Но место он застолбил. Теперь тебя будет переманивать к себе в бизнес: ты же должен ему разъяснить, что планировал делать с отходами... Жди предложений...-- усмехнулся Щеглов, пробуя уху.

    -- А почему бы местной власти не принять во внимание моё предложение?

    -- Наивный ты, Андрей, -- медленно протянул, как бы нехотя, Высоковский. -- А ты предложил нашей власти "барашка в бумажке"? Они очень любят такие подарки. Им же надо себе домишко где-нибудь в Греции або в Финляндии, а то и позападнее на всякий случай прикупить. Сам понимаешь, жизнь -- штука непредсказуемая. Надо, пока сидят на тёпленьких местечках, о будущем позаботиться. Детишек удачно пристроить, желательно где-нибудь в западных странах... Вот и собирают с миру по нитке. На то, что ещё до них было не продано, находят богатеньких  покупателей... А уж по бюджетным подрядам у них здесь свои, схваченные есть. Те, которые им денюжку в клювике приносят. А они взамен им новаторские предложения, типа твоего, предлагают. Потом тебя будут сватать этим нашим закавказским друзьям... Как-то так вот...

    Под уху да под рюмашку знаменитой щегловской настойки разговор продолжился. Высоковский вдруг разоткровенничался, чего с ним раньше никогда не бывало. Рассказал приятелям, как мелкие чинуши, дорвавшиеся до власти, колхозы с совхозами в 90-е разваливали, как распродавали земли сельхозназначения всяким пройдохам,  которых теперь и не найдёшь, а те эти участки и перепродавали. И не факт, что гражданам страны, а вполне могли и забугорным, спрятавшимся за подставными лицами. Что леса окрестные выскребли от строевого леса чуть ли не до основания, лесхозы загубили, работников поувольняли, а теперь выращиванием саженцев и их высадкой на пустошах заниматься просто некому. Государству это не нужно, а местным властям тем более...

     -- Так что же, эти чинуши нашу землю за так распродают? С чем же наши дети останутся?-- Ольшанский вдруг с особой остротой представил всю ситуацию местной жизни. Раньше как-то не задумывался. Все свои сознательные годы он провёл в армии. Там были свои косяки, с которыми он и его соратники разными доступными способами боролись. Видел в своё время, как на тёплые места при  штабах усаживали высшие чины своих деток, которые больше радели о личном кармане, а не о нуждах армии и страны, как держали призывников на голодном пайке, разворовывая припасы, а то и обмундирование и даже оружие, как превратили солдат-срочников в своих рабов на строительстве дач и особняков, как во время чеченской кампании предавали и продавали врагу свою страну, подставляя под пули солдат и неугодных офицеров... Он пытался бороться, восставал против таких порядков. Получал по шапке за свои протесты... Но было в армии и много тех, кто как и  он боролся за правду, кто разными способами противодействовал этому компрадорству, этому воровству и продажности. Потому и оказался он, боевой офицер, в областной комендатуре, а не на нарах, как того возжелали некоторые примазавшиеся к армии мародёры...

    -- А что ты хочешь? Сейчас у власти не те, кто действительно заботится о стране, а как раз те, кто умеет угодить вышестоящему начальству... А оно закрывает глаза на их шалости с распродажей природных богатств страны... При этом на местное население никто не обращает внимание. Зачем создавать им рабочие места, если это затратно. Лучше эти деньги направить на свои нужды, а на работы пригласить пришлых, которые и требовать ничего не будут, и местным борзеть не дадут, да ещё и так называемых "барашков в бумажке" стадами будут в  бездонные чиновничьи карманы скидывать... -- как-то безнадёжно произнёс Высоковский. -- Каюсь, сам в какой-то момент опустил руки. Решил: к чему бороться, когда всё летит в тартарары, лучше позабочусь о своём благополучии. Дочерей выучил, они вылетели из родительского гнезда, устроились удачно. Приезжают изредка, привозят внуков. Супруга пока работает в школе, но, говорит, что условия там стали невыносимые. Детей, вместо того, чтобы учить, натаскивают на ответы по тестам ЕГЭ. Дурдом полный. Кто-то из ребят, кто посмекалистее, сразу соображает, а остальные всё больше надеются на память... Короче, мрак полный. От той школы, в которой мы учились, ничего не осталось.  Да, кстати, помнишь, когда в развалинах схрон нашли, оперативник там работал...

    -- Воронов, что ль? -- вклинился в разговор до сих пор молчавший Щеглов.

    -- А что с ним?  Он вроде бы на повышение пошёл, в  область тогда забрали... -- поинтересовался Ольшанский.

   -- Ага, вначале забрали, а потом и выпроводили от греха подальше. Он же и там требовал делать всё по закону... Ну, шуметь не стали, зачем волну гнать, по-тихому спровадили, мол, реорганизация в системе, а ты отработал свой срок, пора тебе и на покой. Ну и выпихнули под зад на пенсию... Так что он теперь наши ряды пополнил, не нужных стране спецов...

    Ольшанский вспомнил недовольное лицо Воронова, тогда, в развалинах монастыря. Его резкие замечания в свой адрес, и мгновенно усмехнулся своим тогдашним впечатлениям.

    -- Так чем он теперь занимается? -- поинтересовался у Щеглова. -- Может его в нашу компанию пригласить?

    -- Вряд ли. У него иные интересы. Да и дети ещё не оперились. Так что гоняет в Москву на работу вахтовым способом. Деньги нужны ребятам  на учёбу...

    -- А всё же, может быть привлечь его в нашу компанию? Глядишь, лишний ум нам не повредит в наших начинаниях, -- задумчиво произнёс вроде бы как для себя Ольшанский.

    -- Неуживчивый он. Нужны тебе неприятности? -- Щеглов поковырял угасающий костерок, подбросил сушняка, подвесил котелок с водой для чая. Он был признанным авторитетом в заварке настоящего походного чая. Заранее обходил окрестности, собирал какие-то травки, цветы, потом закидывал их в кипяток. И друзья всегда высоко оценивали его заварку. -- Да и не сойдётся он с нами по характеру. Я ведь его приглашал ко мне в автопредприятие на работу. Сказал мне тогда, что не нуждается в благотворительности. Мол, сам разберётся, что к чему, сам работу найдёт...

   -- А ты и обиделся? -- Ольшанский с наслаждением дохлебал остатки ухи, пошёл к реке и промыл с песком свою походную алюминиевую чашку. Щеглов тем временем налил ему полную кружку источающего непередаваемый аромат чая, вытащил банку с мелко наколотым сахаром. Это тоже была его тайна, как он умудряется сделать так, чтобы рафинад становился твёрдым как камень, и пить чай с ним всегда было настоящим удовольствием.
 
   Приятели ещё некоторое время повспоминали события двухлетней давности, но уже в несколько ином направлении. Ольшанского занимала тема развалин и найденного там оружия. Нашли ли владельцев этого схрона? Или появляющиеся  изредка из разных мест страны сообщения о взрывах в домах, которые всё время списывают на неправильную эксплуатацию жителями газового оборудования, являются продолжением  или результатом подобных схронов...

    Рыбалка удалась на славу. Отдохнули и расслабились в своё удовольствие. Высоковский кроме рыбы насобирал и грибов для своей половины, которая обожала из них делать жарянку.

    Пока в оговоренном предварительно месте ожидали приезда сына Щеглова, который должен был забрать рыбаков и развезти по домам, Анатолий Ильич неожиданно задумался о чём-то, потом как-то засуетился, вскочил с места, заходил по обочине дороги... Потом вдруг опять уселся на свой  знаменитый фирменный рыбацкий стульчик и неожиданно произнёс:

   -- Ребят, а я знаю, где подземный ход проходит из развалин до города...

   Ольшанский с Высоковским удивлённо уставились на приятеля с немым вопросом. Обычно чопорный Щеглов не позволял себе столь панибратского обращения к окружающим. Значит, вспомнил что-то действительно значимое.

   Высоковский родом был с юга области и об истории монастыря знал лишь по рассказам краеведов, Ольшанский, как коренной житель этих мест, -- по преданиям своего деда, который в довоенное время, когда монастырь уже был расселён и закрыт, общался с бывшим насельником обители и потом однажды спускался в подземелье и даже шёл по нему некоторое расстояние, но так и не добрался до конца, хотя и говорили знающие люди, что ход ведёт к городским храмам, а также за реку, в леса, чтобы монахи при захвате монастыря могли тайно уйти от неприятеля.

    -- Помните, лет пять-шесть назад у нас в начале лета наводнение случилось? Кто говорил, что в верховьях дожди сильные прошли, кто-то предположил, что в соседней области на водохранилище дамбу прорвало. Короче, никто особо и не занимался расследованием. А у меня недалеко от монастыря, на Слободе, дом родительский находится. Когда батя умер, мы мамашу забрали к себе. Хотели продать хибару, да мать в слёзы. Так и оставили. Потом Валентина там огород разбила и меня в качестве рабсилы к огородным работам привлекла. Короче, в то время, когда наводнение случилось, я, понятное дело, на огороде был, картошку сажал... -- Щеглов усмехнулся. -- Валентина говорит, что лучше своей картошки ничего нет. Ну вот, сажаем, значит, под лопату: я копаю ямки, она клубни бросает. И вдруг говорит: глянь, вода появилась. Откуда она? А вода действительно со стороны реки прибывает, ручейками по межам растекается. Я глянул в сторону реки -- мать чесная -- а там уже берега скрылись. Говорю, бросай всё и беги к дому. Ну, сам-то собрал инвентарь и иду по дорожке к сараю, он у меня тоже на возвышенности. Вдруг гляжу, а вода, которая прибывает,  в одном месте на тропинке пузырится, куда-то просачивается, даже остановился, чтобы посмотреть внимательнее. Кое-где уже к самому дому прибыла, а тут пузырится и куда-то уходит... Тогда подивился и забыл. А сегодня почему-то вспомнилось. Вот и подумал, может быть, там где-то под землёй тайный подземный ход, и в него вода просачивалась? Ведь недаром батюшка наш потом сетовал, что под храмом в подвальных помещениях вода появилась. Ни при одном наводнении, что раньше были, такого не случалось...

    -- Всё может быть. Если по карте определить направление от монастыря к храму, то твоя дача должна на этой прямой находиться. Вот давай и посмотрим... -- задумчиво произнёс Ольшанский.

    Вскоре подъехал на джипе сын Щеглова Димка, недавно закончивший юридический факультет московского автодорожного института и теперь пришедший на работу к отцу.

    -- Бать, там в городе буза. Мать Макса Карпова, помнишь, которого неделю назад  на танцплощадке подрезали, а потом до смерти запинали какие-то наркоши, пришла к муниципалитету, на чём свет стоит костерила главу и всех чиновников, говорила, что нож пустил в ход сын главы, а тот его отмазал. Что это не пройдёт ему даром. Проклинала и его самого, и весь его род до седьмого колена. Потом вылила воду на ступени и прокричала, что как не собрать назад в стакан эту воду, так и не избавиться всему его роду от проклятия. Короче, на мать убитого Макса подъехавшие полицейские надели наручники. Не знаю, что они с ней сделали, но она вдруг захрипела и повалилась на ступени. Народ взбудоражился, там сейчас митинг, чиновники спрятались в здании, сказали, что омон вызвали. Словом, жуть...

    Все эти новости сын вывалил на отца и его спутников уже в машине, двигаясь зигзагами по лесной дороге, изрезанной глубокими колеями лесовозов, забирающих деловую древесину в глубине леса. Вдоль дороги то и дело мелькали продолжительные проплешины уже выпиленных участков, заваленных кучами обрубленных ветвей и бросовой древесины.

    -- И кто же теперь будет засаживать вырубки новым лесом? -- с сожалением  спросил сам себя Ольшанский. Его родители в своё время работали в лесхозе, на питомнике выращивали саженцы хвойных деревьев. Народу в лесозаготовительной и лесовоспроизводственной отрасли было много. К работе в лесном хозяйстве привлекали и ребят из среднего и старшего звена школ. Ольшанский помнил, как ходили собирать шишки и сдавали на заготпункт, а потом ухаживали в питомнике за подрастающими саженцами. Отец брал его с собой, когда проводились посадки на вырубках, показывал, как нужно сажать... Кто теперь этим занимается? Частные предприниматели готовы только спилить деловой лес, а вот очистку за собой делянкок предпочитают не делать. Считают это нерентабельным для своей деятельности...

    На его риторический вопрос неожиданно откликнулся молчавший последнее время Высоковский:

    -- Пока власть не поймёт, что для наведения порядка нужно принимать меры, никто ничего не будет делать. Все эти предприниматели, что крупные, что помельче, озабочены только набиванием своих карманов, а там хоть трава не расти... Им бы только набрать бабла и вывести за рубеж... Для многих наши земли являются только местом быстрого изъятия природных ресурсов и вывоза средств туда, где, они считают, до них не доберутся. Так зачем им заморачиваться всякими утилизациями бросового материала, очистками участков, выращиванием саженцев? Они же эти территории своей родиной не считают. Их родимая сторона там, куда они денежки вывели, -- вдруг зло и с неприкрытой ненавистью закончил он свою тираду. Стиснул челюсти так, что заходили желваки на скулах.

   Спутники не стали продолжать эту тему. У каждого в душе была горечь от понимания того, что ничего они в этом вопросе изменить не смогут...

   Юхнов, май 2014 года.

У реки два берега. Глава шестая

                        Не всегда ведь подарки приятные,или привет с того света...


     Полина влетела в дом с такой скоростью, что я с некоторой долей удивления -- от дочур я всегда жду каких-нибудь каверз -- воззрилась на раскрасневшуюся и растрёпанную двойняшку.
 
     -- Ну и в чём дело? -- осведомилась у неё, пока дочь переводила дыхание.

     -- Нет, ну ты представляешь, ма, тёть Наталья опять к нам идёт с какими-то... -- тут Полина на мгновение запнулась, вспомнив, что я бываю недовольна её молодёжным сленгом, потом продолжила, -- этими своими родственниками... Опять тебя напрягать будет разными своими проблемами...

    Никак не могу отучить дочерей оценивать людей по национальным  категориям, хотя давно заметила, что началось это у молодёжи с массовым приездом в наши места трудовых мигрантов... Приезжающие на работу или обустраивающиеся на постоянное место жительства люди из других бывших республик бывшего союза порой как-то отстраняются от коренного населения, закукливаются в кругу своей диаспоры, молодёжь приезжающая, если их достаточно много, начинает устанавливать какие-то свои правила, пренебрегая существующими, исподтишка пренебрежительно отзываются о местных, всячески превознося свои традиции и критикуя сложившиеся в этих местах. Если им не даётся сразу жёсткий  отпор, начинают считать местных трусами и второсортными людьми. Доброжелательности и терпимости к приехавшим со стороны местных они не воспринимают. И тогда дело решается силой. Хорошо, если всё обходится без последствий. Но большей частью родня приехавших по итогам разборок поднимает тему национальной розни со стороны местных, привлекает к этому полицию и прокуратуру, всячески выгораживая своих и демонизируя противников. К тому же и закон в вопросе о национальной розни, действует как-то односторонне, и всегда не в пользу русских. Их-то как раз в любой ситуации назначают виновными, что бы ни произошло на самом деле. Судьи перестраховываются или тут главенствующую роль играют "барашки в бумажке", но местное население по этому поводу приезжающих из других стран не воспринимает как соседей, а скорее как конкурентов, прибывших захватить земли, а потом и власть над местными...

    Но этими мыслями своими я с дочерьми не делюсь. Пытаюсь учить их терпимости к приехавшим на работу людям, разъясняю, что не от хорошей жизни едут к нам с Закавказья и Средней Азии. Надо же им семьи кормить. Но молодёжь в этом вопросе непреклонна. Задают довольно каверзные вопросы: почему фирмы и предприятия возглавляют пришлые, а своим приходится уезжать на работу в другие города, почему не берут местных на рабочие места, отговариваясь тем, что приезжие более послушны и качественнее работают... Вот только результаты их работы через некоторое время дают о себе знать не лучшим образом.

    -- Так что там тётя Наталья? -- уточнила у вдруг замолчавшей дочуры. Та раздражённо мотнула головой куда-то вбок и вылетела из дома. Решила, видимо, что достаточно и того, что предупредила мать о незваных гостях...

    Тут звякнула щеколда калитки, а затем и робкий стук в дверь дома, предупреждающий о прибывших. На пороге стояла моя родственница, а за её спиной двое подростков -- парень и девочка -- черноволосые, низкорослые и чем-то неуловимо похожие на погибшего два года назад овощника Мишу.

   -- Вот, Ирина Викторовна, приехали ко мне дети Мишины. Что делать, не знаю. Подскажи... -- Наталья как-то смущённо и в то же время с явной тревогой  смотрела на меня, словно ожидая какой-то поддержки или, может быть, защиты...

   После короткого приветствия я провела гостей в дом, усадила за стол, поставила чайник. Между делом наводящими вопросами попыталась узнать, в чём же конкретно требуется моя помощь.

    Из путанных ответов Натальи уяснила, что детей погибшего Миши привезли к ней люди из столицы, мол, их отец здесь дело вёл, вот  один из сыновей и продолжит его. А дочь тоже поучится работе. Пора ей деньги в семью нести, матери помогать растить младших. Ну, и жить они будут в том доме, где отец жил... И что делать теперь Наталья не знает...

    Я внутренне усмехнулась такому повороту событий: уж очень хитро закручено. Не по уму бедных жителей кишлака. Видно, кое-кому что-то нужно от Натальи, если так напористо подсунули ей этих двух подростков...

    Но виду не показала. Стала расспрашивать Натальиных гостей об их семье, о том, чем будут здесь заниматься, сколько им лет...

    Парень оказался уже взрослым, старше Натальиного сына Алика на год. Говорил он на русском плохо, но для обычного общения  достаточно понятно. Звали его Аматулла. А сестра его, оказывается, закончила только четыре класса школы, по-русски не говорит и, как я выяснила, по-русски ничего не понимает. Для чего её отправила мать в другую страну? Что может делать эта слабосильная, не знающая языка девочка? Но брат заверил, что ей уже шестнадцать лет, у неё есть паспорт, и она возьмётся за любое дело. Дома негде устроиться, да и замуж её не возьмут, вот родственники отца и отправили их вдвоём в Россию, к старшему брату отца, который обещал трудоустроить их, чтобы помогли матери растить ещё пятерых младших...

   Интересно только, как они найдут работу здесь, где и своим местным некуда устроиться?

   Девочка, скромно склонив голову, сквозь густые чёрные ресницы оглядывала пространство вокруг себя. Ей всё было в диковинку: и убранство комнаты, и незнакомые люди, говорящие на чужом языке, совершенно ей не понятном...

   -- И что мне с ними делать, посоветуй, -- Наталья прервала мои размышления. -- Где они работать здесь будут? Миша знал всех, на рынке торговал, товар возил, место держал, какие-то бумаги в управе делал... А что я? Я же в его дела не влезала. У меня хозяйство -- скот, огород. Мне бы там разобраться...

   -- Даже и не знаю, что тебе подсказать. Ты-то как, согласна взять их на постой?

    -- А что тут скажешь? Это же Мишины дети. Да и мне как-то с ними было бы веселее. Сыновья-то ведь теперь отрезанные ломти. У них другая дорога...

    -- Ну, смотри сама, Наталья. Что я могу тебе подсказать? Поговори о парне с Кулиевыми. Они же с твоим Мишей были в доле. Может быть, примут его на работу. А девочка пусть тебе пока помогает в доме, на огороде. Куда её пристроить, коли она нашего языка не знает.  Научится, может быть, куда уборщицей устроится...

    -- Ты бы мне подсказала, что им делать сейчас, надо же какие-то бумаги оформить, разрешения для того, чтобы жить здесь, -- попросила напоследок Наталья.

   С этим я обещала помочь.

   Впрочем, тут моего участия и не потребовалось.  Аматулла позвонил своему дяде в Москву, тот -- куда следует, и вскоре все бумаги были готовы. Как говорится, диаспора о своих позаботилась. И с Кулиевыми договорились. Те приняли парня на долю отца без всяких претензий. Вскоре Амат, как все стали его звать, уже стоял на привычном месте своего отца и зазывал покупателей.

   А Наталья не могла нарадоваться на свою помощницу. Девушку звали Гульхон, но Наталья стала звать Гулей. Несмотря на свой субтильный вид, девчонка оказалась расторопной и работящей. Она довольно быстро приноровилась к работе в огороде и уходу за скотом. Вот в избе, как по привычке называла свой дом Наталья, убираться не умела. Да и постелью особо не пользовалась. Укладывалась спать в терраске на полу, расстилая привезённые с собой вещи. И готовить на печи первое время не умела, выносила кастрюли на двор, где проворно соорудила очаг, а потом бегала к ручью отчищать их от сажи.

   Но постепенно и Гуля проникалась благами цивилизации, поняла, что удобнее набирать воду из-под крана на кухне и готовить на плите, хотя это для неё было непривычно.

   А вот на огороде она довольно ловко перенимала навыки у своей хозяйки, чувствовалось, что заниматься  землёй ей приходилось. Так за работой они и стали находить общий язык. Девчонка довольно скоро стала понимать, что ей говорит Наталья, а потом попыталась и отвечать на новом для неё языке. Брат в отличие от отца к Наталье не переехал, устроился в городе на квартире. Заглядывал в деревню редко.

    При каждом приезде его Гуля замыкалась, в разговорах с ним  на все его вопросы отвечала коротко, опустив глаза. А тот жёстко отчитывал её, что-то требовал...

    Однажды Наталья, неожиданно зайдя в сарай,  застала Гулю копающейся в старье, сложенном на полках. Та тут же выскочила опрометью и кинулась в овчарню...

    Наталья только пожала плечами. Ничего ценного здесь не было. Давно пора бы выбросить эту ветошь, да по деревенской привычке оставляла -- авось пригодится.

   Вот о семье своей Гуля рассказывала Наталье часто. Она скучала по младшим. Последнему брату было три года. И она его нянчила с самого рождения. Раньше, когда отец работал, они жили  нормально. Всегда мука была, лепёшки пекли,  огород держали. Мать в доме управлялась, а старшие за младшими смотрели, со скотом помогали. Брат нанимался к соседям на работу...

    -- Хорошо жили, -- вздыхала Гуля, вспоминая семью. -- Отец переводы слал, нам хватало. А потом... потом стало плохо. Приходили чужие, требовали денег... Грозили убить. Мать отправила нас сюда. Так дядя велел...

   Наталья девчонку жалела, понимала, что той несладко жилось в кишлаке, раз уж и в школе не доучилась, а была приставлена нянькой к младшим... И работать на чужих приходилось, как она поняла из рассказов Гули...


   ...С Ольшанским я встречалась нечасто. Жили мы в разных концах города. Он теперь был пенсионером, говорили, что собирался открыть какое-то дело. Я была весь день занята в школе, к тому же вскоре предстояло определять дочерям их дальнейший путь.

   Полина в очередной раз страдала от  любви к мальчику из одиннадцатого класса. И теперь пестовала эту свою боль неразделённости, потому что предмет её воздыханий был увлечён своей одноклассницей, всегда модно и богато одетой дочерью мэра города. И совсем она не замечала робких намёков на чувства со стороны своего одноклассника, с которым некоторое время у них были дружеские отношения, когда они оба занимались в школьном театральном кружке.
 
   О дальнейшем жизненном пути Полина совсем не задумывалась, заявив, что куда поступит, там и будет учиться. Совсем другое отношение к выбору жизненного пути у Алёны. Эта моя дочь всегда отличалась меркантильным отношением к жизни. Её больше волновало, где, на каком поприще можно больше заработать. Стать учителем, в отличие от меня, считала полным отстоем, сетовала, что все её знакомые считают учителей кем-то вроде прислуги, этакими людьми, предоставляющими определённый набор услуг  и не более того, и котируется эта профессия где-то между продавцом в магазине и почтальоном... Впервые услышав эти её рассуждения, я была просто шокирована. Но вглядевшись попристальнее в её подруг, вскоре поняла, откуда ветер дует. Дружила она с дочерьми местного предпринимателя и чиновницы муниципалитета. И все её мечты сводились к желанию поступить в областной университет на юридический факультет, куда стремились и её подруги. В отличие от сестры, голову мальчиками она не забивала. За ней и так хвостом ходили воздыхатели. Но она отвергала все попытки предложения дружбы. Все её помыслы были направлены на учёбу и в итоге на получение золотой медали, которая и должна помочь ей достичь поставленной цели. Училась она отлично и особой тревоги у меня не вызывала, если бы не это отношение её к жизни -- слишком потребительское и эгоистичное даже в отношении дружбы. Никакой романтики, вся жизнь расписана по пунктам, в которых не было места любви, но явно прослеживалось желание пробиться в верхние эшелоны чиновничества и заполучить в мужья какого-нибудь крутого бизнесмена... Я на эти её пожелания только вздыхала. Все мои доводы у Алёны пролетали мимо внимания... И я понимала, что где-то когда-то упустила в воспитании дочери главное, обучение человечности. А достучаться теперь уже до её разума не могла. Оставалось надеяться, что суровая правда жизни обкатает её  и докажет правоту моих советов. Но... дочери придётся не раз получить удары судьбы...

    Как раз в этот сложный период вдруг нарисовался в моём доме Ольшанский. Вернее, вначале раздался звонок по домашнему телефону. Им уже почти не пользовались, у каждого есть мобильники, но и стационарный по-прежнему был подключён: мало ли кому потребуется совет или помощь...
 
    Вначале звонок меня встревожил. В голове мгновенно возник вопрос: кто бы это мог быть. Мысли естественно в первую очередь коснулись дочерей. Обе они после школы отправились к друзьям.

    -- Здравствуй, Иришка, не отвлекаю тебя от дел? -- раздался в трубке давно забытый голос. Так звал меня Андрей в школьные годы, когда у нас ещё всё было впереди.

    -- Привет, Андрей,  у тебя какое-то дело ко мне? -- тут же поинтересовалась я, еле сдерживая бурную волну сердцебиения, отразившуюся барабанным боем в ушах.

    -- Ты не могла бы встретиться со мной. Надо кое-что обсудить, -- это его предложение только подлило масла в огонь, заставив меня медленно опуститься в кресло. В голове вихрем пронеслись сотни предположений, объясняющих этот его звонок. А мозг их одно за другим молниеносно отметал, заставляя сердце ещё более учащённо биться. Понимая, что надо срочно успокаиваться, пока не довела себя до нервного срыва, я осведомилась --  где и когда.

    -- Давай сейчас, если конечно ты не занята, сходим на наш островок... как прежде... -- предложил Андрей. Лучше бы не предлагал. У меня в голове вновь зароились тучи предположений, которые он тут же развеял, -- там уже Щеглов с Валентиной нас ждут...

     Сердце у меня разом упало куда-то в пятки, но не от страха, а от неожиданного разочарования.

    -- Хорошо,  буду, -- еле справившись с охватившим меня опустошением проговорила я. Потом некоторое время посидела  неподвижно, приводя свой пульс в нормальное состояние. Ещё не хватало бы мне сейчас бухнуться в обморок.



    На островке кроме Щегловых оказался ещё и Высоковский. Интересно, какая тема разговора могла связать нас -- столь разносторонних людей? Я понимаю обоснованность присутствия Щегловых -- всё-таки они школьные друзья Ольшанского. Но с какого бока тут Высоковский? Впрочем, вскоре многое прояснилось.

    При моём появлении Высоковский прервал разговор, сухо поздоровался, уступил своё место на раскладной скамейке, а сам переместился на обрубок ствола, сев рядом с Ольшанским...

    -- По какому поводу столь представительный сбор, -- осведомилась я после приветствия.

    -- Да вот Юрий Алексеевич нам интересные сведения представил, -- вздохнула Валентина. -- И тебе не лишне будет послушать...

     Высоковский быстро взглянул на меня, кашлянул в кулак и продолжил:

     -- Так вот, некоторое время назад в городе стали опять появляться шприцы с остатками наркотиков. Опять за школами, за домом культуры, за спортклубом... Кто-то вновь стал усиленно распространять отраву среди школьников. Дети наши теперь стали продвинутыми, многие умудряются зарабатывать деньги не только  на реальных работах, но и в интернете. Потому кто-то решил стрясти с них эти заработки, подсадив на наркоту. Считайте, два года не было этой отравы в массовом количестве в городе... И вот опять. Участковые забили тревогу... Вернее, Андрей Андреевич Иванов, он пока не вышел на пенсию, обратил внимание нового руководства на этот факт... Мы-то думали, что тогда разогнали эту банду в развалинах монастыря... А они только затаились на время... Очень хотелось бы прощупать, что там, в этих развалинах за высоким забором теперь делается... Да только не подступишься -- частная собственность...

    -- Тебя мы пригласили, -- вступил в разговор Ольшанский, -- потому что у тебя девчонки уже в старшем звене учатся. Поговори с ними, может они что-то знают о распространителях отравы...

    -- Вряд ли, -- заметила Валентина, -- там скорее всего круговая порука. Дети сейчас стали излишне расчётливыми. Каждый хочет заработать, даже на чужом горе...

    -- Попробую поговорить с дочерьми, хотя у них сейчас такой возраст, что все наши разговоры они встречают в штыки, -- вздохнула я, понимая, что из бесед с детьми ничего не выясню.

    -- Но что-то ведь надо делать, -- прервал молчание Щеглов. -- Мало нам истории со смертью парня и матери. Полиция до сих пор отписывается, что ничего противоправного с матерью убитого не сделала, убийцу парня взяли, папаша его трясётся, как бы не слететь с тёплого и хлебного места, народ еле успокоили, предотвратили назревающий бунт... И вот опять появилась наркота. Юрий Алексеевич ведь не уточнил, что он отправлял образец на экспертизу по старым связям. Так вот, этот идентичен тем, что отдавались два года назад... Словом, кто-то выждал время, а теперь опять взялся за старое... Вот и надо подумать над тем, кто в городе вновь объявился...

    -- Не знаю, может быть я и неправа, но не так давно к моей родственнице приехали дети её гражданского мужа. Помните, Миша-овощник, его убили два года назад. В то же время и появление наркотиков резко уменьшилось... А теперь, значит, опять... -- высказала я своё предположение. -- И устроились они очень быстро. Наталья просила меня посодействовать, но мне не пришлось ничего делать, их родственник из столицы подсуетился. Может быть, я зря на них думаю, но как-то всё по времени сходится...

    -- Этот вариант тоже возьмём в разработку, -- согласился Высоковский, -- действительно по  времени  всё сходится. Вот только всё просто как-то. Не являются ли они прикрытием чего-то другого?

    Мужчины опять заговорили о скрытых за забором развалинах монастыря. О том, что там открыто какое-то производство. Поговаривают, что там можно почти легально купить оружие, как старое, военных лет, реставрированное, так и новое через сайт в интернете. Конечно, не всем продают... но это настораживает. И чувствуется, что у владельцев крепкая и высокопоставленная крыша...

    Я стала помогать Валентине с устройством пикника. Давненько вот так не собирались. У нас с ней разговоры шли о детях, об их будущем...

    -- Димка твой пока не надумал жениться? -- спросила я мимоходом.

    Валентина засмеялась:

    -- Видно, поджидает, когда твои  вертихвостки вырастут. Алёна будет красоткой. Уже сейчас себе цену знает. Ей палец в рот не клади, по локоть руку отхватит...

    -- И не говори, Валентина, смотрю на неё и думаю, где я упустила её. Такая меркантильная. Всё меряет деньгами. Порой страшно становится. В наше-то время мы об этом не думали. О любви мечтали, о крепкой семье... А наши детки -- машину покруче, шмотки брендовые и обязательно после школы уехать если уж не за границу, то обязательно в Москву... Мёдом им там намазано? Кто их там ждёт?

   -- Не знаю, Ир, что всех так туда толкает. Может быть, надежда на поиск достойной пары? Или желание сделать карьеру? -- Валентина расставила принесённые с собой тарелки, -- только ведь помнишь анекдот, это ещё нашего времени. Сын у отца спрашивает: "Пап, а я смогу, как ты, до полковника дослужиться?" Отец ему отвечает: "Конечно, сынок". "А до генерала?"  "До генерала -- нет". "Почему?" "Потому что у генерала свой сын есть". Так оно везде сейчас и делается. Родители своих деток стремятся к себе перетащить, чтобы карьерный рост обеспечить. Мой вот  тоже Димку к себе забрал. Но Димка хоть и не стремился в Москву. А Роман спит и видит, как после школы уедет в столицу, а потом в Америку. Что он там не видел? Говорит, что там больше возможностей продвинуться в айти-области...

    -- Да, с одной стороны, сейчас вроде бы для детей открывается больше возможностей, были бы деньги. А с другой -- вот уедут они, те, у кого интеллект повыше, знания есть, в другую страну. Разве мы их для этого рожали? Мы же для своей страны, для продолжения нашего рода на свет произвели, а они...

    Валентина тяжело вздохнула:

    -- Сама об этом думаю постоянно. Вот только реклама вокруг так и кричит -- не будьте лохами, берите от жизни всё и ещё немножко. Думайте о себе, о своих удовольствиях, зачем вам дети, веселитесь, пока есть возможность. А дальше что? После них? Пустота... И заселят наши места чужие...

    -- Ох, и не говори, подруга, -- я вздохнула вслед за ней, -- саму думы об этом же одолевают. Вот в школе создаём музеи, пытаемся научить детей любить свою землю, дорожить историей края... А они нам что в ответ? Что ж вы не уберегли то, что было, что ж не сохранили, захотели в богатстве пожить, по заграницам поездить? Да только на всех денег не хватит. Те, кто понаглее да попредприимчивее, хапнули народное богатство, а нас превратили в рабов...

    -- Сами мы захотели ими стать, -- вклинился в наш разговор Ольшанский. -- Обещаниям поверили, что все в золоте будем купаться, на Мальдивы ездить отдыхать, по Куршавелям праздники отмечать... Для нас что ли придумали эти новогодние каникулы на две недели? Свои отлучки из страны чтобы оправдать. Наш-то глава прикупил в Финляндии себе дачку нехилую. В районе последние фермерские хозяйства загибаются, а ему по барабану... В бюджете денег нет, а он себе премию выписал на поддержание здоровья. Знаешь же присказку -- без подношения главе в районе ни один воробей не смеет чирикнуть...

    -- Отставить разговоры, -- прервал его Щеглов, -- Валюша, приглашай к столу. Мы для чего сюда собрались? Чтобы отметить тридцатилетие нашей совместной жизни...

    Я повернулась к Валентине:

    -- Неужели уже тридцать лет? А помнится ваша свадьба, будто вчера была...

    Юхнов, ноябрь 2014 г.

У реки два берега. Глава седьмая.

                                         Когда в товарищах согласия нет...

     "...Это была странная элита. Глубоко ненавидящая свой народ и свою культуру. Да и был ли этот народ их? Была ли им близка его культура? Нет. Они были изгоями, когда-то и за что-то лишившимися своего стержня, продавшимися за красивые стекляшки и сладкие посулы будущего счастья. И они презирали и ненавидели предаваемый ими народ, потому что тому было что терять.

    Это была странная элита. Они грабили свой народ, чтобы там, за кордоном, хранить наворованное, покупать спортивные клубы, дома, даже порой острова, но не создававшие в стране ничего нового. Они могли только разваливать созданное народом, воровать друг у друга наворованное, раздирать то, что ещё не получалось утащить за рубеж, но ничего не делать самим. Все их деньги хранились за рубежом, все их семьи жили припеваючи в купленных на ворованное  зарубежных поместьях. И они отлично знали, что если ослушаются тех, кого считают хозяевами, то никакие деньги, никакие яхты, никакие острова им не помогут укрыться от возмездия. И потому они безжалостно разрушали здравоохранение и образование, уничтожали культурные ценности, толкали на кровавую бойню народ, который им приказали поработить..."

   ...Эти строки, когда-то вычитанные в одной из книг, автора я не запомнила, почему-то прочно врезались в память и периодически в минуты размышлений всплывали и бередили сердце своей непоправимостью и безысходностью. Душа жаждала разрешения этой безысходности, а разум предупреждал о беспочвенности надежд.

    Такие мысли стали меня посещать всё чаще. Да и было отчего. В стране назревали какие-то события. Всё решительнее стало выплёскиваться недовольство жизнью, ощущаться острее неравенство разных социальных слоёв населения. В городе закрывались последние предприятия, умудрившиеся ещё до этих пор сохраняться на плаву. Не было работы для подавляющей части молодёжи, которая уезжала в большие города и там оседала, если удавалось устроиться на мало-мальски денежную должность...

    В школе тоже дела были не ахти. Из двух городских школ планировалось сформировать одну, уплотнив классы. Оправдывалось это желание продвигаемой в правительстве оптимизацией образования и здравоохранения. Пока в больнице планировали прикрыть инфекционное отделение, мотивируя тем, что там слишком много работников, а используется отделение по назначению очень редко. Медиков решено было сократить, за их счёт повысить зарплату остальным. Правда, на деле повысилась она только у главврача да нескольких его приближённых, зато сократили должности почти всех санитарок и половины  медсестёр...

    Но меня больше волновала ситуация в школе. Оптимизацию в образовании объясняли уменьшением числа учащихся. Хотя совсем недавно стали вновь вводить в детских садах ясельные группы, в своё время закрытые из-за отсутствия детей. Но злые языки обывателей сокращение школ объясняли не только тем, что учащихся мало -- их-то как раз на обе школы с лихвой хватало, а тем, что сокращая педколлектив, местная власть решала свои меркантильные задачи. С одной стороны, за счёт перераспределения фонда оплаты труда появлялась возможность повысить зарплаты оставшимся учителям, а с другой стороны, подспудно распространялся слух, что старая школа, оставшаяся ещё с довоенных времён и стоящая на высоком берегу реки в сосновом бору, когда-то  была барской усадьбой, которую не разрушили ни революция, ни война, а последующие поколения руководителей района проводили своевременный ремонт и поддерживали здание в рабочем состоянии, приглянулась каким-то крутым нуворишам, решившим здесь устроить что-то вроде элитного дома престарелых. Уж очень красивые места вокруг и вся инфраструктура в наличии.

   Это известие всколыхнуло народ. Вначале был просто недовольный ропот родителей учеников, потом в область пошли гневные письма с протестами против реформы школ... Руководство района пыталось убедить население в перспективности оптимизации обучения школьников после  объединения... Но родители уже вкусили первых проблем после внедрения в школе новых программ образования и введения вместо привычных экзаменов проверки знаний в форме ЕГЭ... Короче, на некоторое время разговоры о слиянии школ затихли...




    В один из сентябрьских дней, как раз в разгар бабьего лета, когда после унылых осенних дождей погода подарила несколько солнечных деньков, ко мне вновь пришла Наталья Воронина. Принесла банку молока, творог и сметану. Она, несколько помявшись перед дверью, хотя я её сразу пригласила в дом, робко переступила порог...

     -- В чём дело, Наташа? Что случилось? -- первым делом осведомилась я. Родственница без крайней нужды ко мне не заглядывала.

     -- Ирина Викторовна, я за помощью к вам, -- начала она, теребя конец платка... Потом замолчала. Я поставила чайник, достала чашки. Видела, что разговор предстоит серьёзный. Просто так она не разговорится.

     За чаем, когда уже были расспрошены и рассказаны некоторые новости из жизни родственников, Наталья вдруг решилась поведать то, из-за чего и пришла ко мне.

    -- Вы же знаете, Ирина Викторовна, что я детей покойного Миши как родных приняла. Гулю оставила у себя, чтобы девочка обвыклась, хоть немного нашу речь понимать стала. Ни в чём ей не отказывала... А  она... -- Наталья неожиданно всхлипнула, -- я же к ней как к дочери, а она...

    -- Объясни внятно, что она сделала?

    -- Она... -- Наталья тяжело вздохнула, -- она вчера мне заявила, что я должна ей платить каждый месяц по двадцать тысяч за то, что она у меня в огороде работает и в избе убирается... сказала, что я её в рабстве держу. А откуда у меня такие деньги? Ферма наша закрылась, а на почте я всего восемь тысяч получаю, а то, что с огорода да с молока выручаю, так стараюсь ребятам отправить... Почему она так со мной, за что?

    -- Видимо, решила, что ты её в доме в качестве прислуги оставила...

    -- Прислуги? Вон оно что... То-то я гляжу, как Амат к ней приедет, всё по-своему шипит, что-то выговаривает ей. Мне-то ничего не говорит, а всё ей... требует денег... И что мне делать?

    -- Слишком ты добрая, как я погляжу... Поговори с Гулей, объясни, что нет у тебя таких денег, чтобы прислугу держать. Пусть к брату едет, а он её на работу устраивает...

    -- Не могу я вот так выгнать её, -- Наталья умоляюще поглядела на меня, -- что мне делать?

    -- Хорошо, давай я съезжу к тебе и поговорю с ней, объясню...



    Сама пообещала, а как подступиться к такому деликатному разговору, придумать не могла. Девочка не настолько усвоила нашу речь, чтобы понять меня, и может превратно истолковать мои слова. И тут я вспомнила, что Ольшанский при мне как-то говорил с рабочими-мигрантами, что трудятся на ремонте дороги, на их языке. И те его хорошо понимали.

    Не хотелось мне первой вступать в контакт с Андреем. Всё-таки былое так и не зарубцевалось в душе, и любое общение только бередило раны. Но что-то ведь надо делать, как-то помочь родственнице...

   

    Ольшанский, вникнув в проблему, с готовностью согласился помочь. А чтобы подкрепить дело на законных основаниях, пригласил Высоковского.

    ...Дом у Натальи добротный. Ещё её покойный отец строил. Под общей крышей расположились  и хлев, и сеновал, что не характерно для нашей местности. Это дядя Коля присмотрел в ходе работы в других областях. А Наталья содержит дом в порядке, у неё и двор, и огород всем на загляденье. Вот и приехавшей девочке показалось, что хозяйка в золоте купается, а значит, можно с неё денег потребовать за работу...

    Наталья вышла на крыльцо встретить прибывших. Она несколько смущалась мужчин, одного из которых видела впервые, и не знала, что делать. Пригласила в дом. Потом позвала Гулю.

    Девчонка испуганно и с опаской поглядывала на незнакомцев. Она-то отлично знала, что и в доме находится на незаконных основаниях, и разрешения на работу  у неё нет. И если сейчас всё это выяснится, то прощай её безбедная и сытая жизнь...

   Ольшанский что-то ей сказал на её языке. Она просто не ожидала такого. От неожиданности вздрогнула. Потупив голову, стала отвечать на вопросы. Этот русский неплохо знал её язык, но некоторые слова уже подзабыл и выговаривал неправильно. Но в целом она поняла всё. Прикидываться, что не понимает, было бессмысленно. Она и по-русски понимала достаточно хорошо. Но брат приказал делать вид, что она неграмотная. Так она могла довольно легко жить в этом доме, не утруждая себя слишком уж работой. У себя на родине ей приходилось вкалывать с утра до ночи. А тут... Она чувствовала себя на отдыхе. Хозяйка всю тяжёлую работу брала на себя. Вот только брат сказал, чтобы Гуля требовала оплаты за работу. Такой дом, всё есть, а у них на родине мать бьётся с детьми, чтобы только прокормиться... Тем более, что в этом доме жил их отец, и он мужчина, а значит, являлся хозяином дома, а эта Наталья всего лишь вторая его жена. И она обязана делиться своими доходами с ними, наследниками отца...

    Всё это мелькало в голове Гули, пока этот большой и напористый чужак расспрашивал её, а другой потребовал документы. И не отговоришься, что не понимаешь их.

    Девушка чувствовала, что её сытой и вольной жизни приходит конец. Зря брат стал требовать плату с хозяйки. Думал, что она деревенская, покладистая, недалёкая, испугается его и уступит... А теперь приехали эти... Да ещё и участковый пришёл. Он давно спрашивал документы, да она пока отговаривалась незнанием языка, и её поддерживала хозяйка. Теперь уж ничего не поделаешь, просчитались...

    Под бдительными взорами Гуля собрала свои вещи, мужчины загрузили их в машину, участковый предупредил хозяйку, чтобы она без его ведома больше никого на постой не брала, и машина покатила в город.

    ...На городском рынке Ольшанский подошёл к улыбчивому Амату и на его языке известил, что приехала сестра, и пусть он устраивает её на постой. И между делом предупредил, чтобы Наталью они больше не беспокоили, в противном случае очень скоро могут оказаться за пределами страны.

   Что уж там думал, а потом говорил сестре Амат, меня не касалось. Перехватила только его злобный взгляд исподтишка, когда думал, что его никто не видит. Но это не моё дело. Не люблю, когда за добро платят чёрной неблагодарностью.



    Ольшанский задумчиво смотрел на мелькавшие за окном кустарники и видневшийся вдали лес. Такие просторы, но поля по большей части заросли берёзой и осиной, кое-где летом мелькали куртинки иван-чая... И нигде не видно хоть какого-нибудь признака сельской жизни. Нет, деревни пока вдоль дорог существуют, и дома, благодаря многочисленным дачникам, выглядят ухоженными... А полей нет. Вместо них заросли сорняков... И никому нет дела до земли, до людей, которые могли бы работать и облагораживать эти места. Здесь испокон века жили общинами, иначе и не выдюжишь. И когда пришла советская власть быстро приняли условия колхозной жизни. Это тоже была своего рода община... А фермеры... Не приживаются они почему-то на этих просторах. Редко кто решается на такой эксперимент. Да и у тех  не всегда получается. Почему-то стремятся сразу выгоду получить, а когда она на селе бывала эта самая выгода? А власти тут же обкладывают налогами... Кому-то удаётся договориться с ними... Но многое решают совсем другие, которые наладили завоз сельхозпродуктов из других стран, где на их производство затрачивается меньше ресурсов, где давно созданы агрохолдинги, корпорации, которым надо реализовывать свою продукцию и для этого расширять свои рынки сбыта... И те и другие начинают через власть на местах душить  сельхозпроизводителя, не желая иметь хоть каких-нибудь конкурентов своим товарам...

     И нигде нет просвета. Ольшанский уже давно испытывал какое-то чувство опасности. Не умом, а именно глубинным первобытным сознанием, которое всегда выручало его в ходе боевых операций. Ощущение это не покидало его ни на минуту. Он понимал, что весь этот оболванивающий сознание шум, создаваемый информационными ресурсами, усыплял бдительность, затягивал в бездну безволия, желания плыть по течению, не сопротивляться внешним воздействиям, убаюкивающим сознание уверениями, что всё хорошо. Жизнь удобная, налаженная, с каждым днём всё лучше и спокойнее... Живи, потребляй привозное... А если нет работы, нет средств к существованию, извини, но ты не вписался в мировой рынок, и дорога у тебя одна  -- на тот свет... А вместо тебя эти земли заселят другие, более покладистые, более удобные и продажным чиновникам, и зарубежным монополистам...

    И подспудно в душе поднималась волна протеста против всего этого непотребства, творящегося в стране, этого пренебрежения нуждами  коренного населения... Волна эта пока только копила силы, но ведь когда-то она может и прорваться... Поводов к этому даже в повседневной жизни было предостаточно...

    В один из дней он поделился этими своими размышлениями с приятелями.
 
    -- А не кажется ли тебе, что эти мысли могут тебя довести до неприятностей? -- поинтересовался при первом же разговоре на эту тему Высоковский. -- Чем ты, конкретно, недоволен? Ты военный пенсионер, средств для жизни у тебя достаточно. У тебя есть свой дом. Что тебе ещё надо?

    -- Да у меня-то всё есть. Но вот дело своё открыть не могу. А ведь создал бы с десяток рабочих мест для людей. Многие же по другим городам мотаются в поисках работы...

    -- А ты поинтересовался у них, захотят ли они на твоём производстве работать? Сможешь ли ты создать им все условия для труда? Обеспечишь ли высокой зарплатой?

    -- Ну уж такими же условиями, что и там они имеют, безусловно. Плюс будет только в том, что работать они будут рядом с семьёй, не скитаясь по бытовкам и съёмным квартирам, а у себя дома, не тратя денег на проезд и проживание там...

    -- Брось, многие за удовольствие считают выбраться из нашего захолустья, в столичную жизнь окунуться, -- усмехнулся Щеглов.

    -- Это ты с чего так решил, -- тут же вскинулся Ольшанский, -- кто тебе такое сказал?

    -- Да что там говорить, сам молодой был, автобус в столицу водил. Так только в радость было, когда рейс туда получил...

    -- Что сравниваешь: просто рейс или неделями вдали от дома изнуряющая работа на стройке или водителем. Хотя ещё и не факт, что наши туда попадут. Хозяева жизни всё больше предпочитают гастарбайтеров из ближнего зарубежья.

    -- Не понимаю я тебя, Андрей Александрович, -- нахмурился Высоковский. -- Нам предоставлены властью все возможности. Нам дали свободу, выпустили за рубеж, дети наши могут там учиться и устраиваться в своей жизни, можем жильё купить там, не говоря о том, что теперь без проблем ездим отдыхать на зарубежные моря...

    -- А много ли таких, которые могут этим воспользоваться? Да и в своей стране достаточно таких мест, где большинство ещё и не бывало...

    -- Ну, это наша извечная лень. Нам бы кто сделал, а мы бы попользовались...

    -- Да, а ты пробовал что-то сделать сам, тот же туристический комплекс для привлечения сюда отдыхающих?

    -- Это пустой разговор. Я честно отслужил в правоохранительных органах и заслужил право на пенсионный отдых. Да и учился я совсем не тем дисциплинам, которые предполагают возможность создания объектов сферы услуг...

    Ольшанский только открыл рот, чтобы ответить, как его строго перебил Щеглов:

    -- Андрей, остынь. Не время и не место подобным разговорам. Куда тебя понесло?

    А Высоковский не преминул уколоть:

    -- С таким мировоззрением тебе только на Болотную, там таких недовольных пруд пруди...

    -- Ну, против тех "болотников" я сам бы с омоновцами в одном ряду был. Что ты сравниваешь меня с ними? Они раскачивают страну, подбивают на бузу, между прочим, как раз в очень очевидной связке со многими присосавшимися к власти, которым до чёртиков хочется сковырнуть тех, кто не даёт им вволю разбазаривать страну... Где вы там видели простой сельский и городской рабочий люд? Одни маменькины сыночки да оболваненные молокососы, которые ещё жизни не видали... Которым очень хочется жить как за рубежом...

     -- Прекрати, Андрей, пока не поссорились. Что ты эти претензии Юрию Алексеевичу высказываешь?

    -- Разве я ему? -- удивился Ольшанский, -- Я больше себе высказываю, что не могу изменить сложившееся в стране положение...

    -- Ну и чем ты недоволен? -- Высоковский с интересом взглянул на Ольшанского.

    Они хоть и сблизились на почве общих пристрастий к охоте и рыбалке, но по сути были приверженцами разных представлений о власти и дальнейшей судьбе страны.

    -- А с чего я могу быть доволен? Посмотри, что у нас делается. Твои дочери где сейчас?

    -- Ну, Татьяна в Москве, в частной клинике работает, а Ольга с мужем уехали  в Швецию...

    -- Вот видишь. Они ни на минуту не озаботились судьбой родных мест. В больнице у нас из медиков одни пенсионеры остались. Молодёжи нет. И так некому лечить, так ещё и оптимизацию придумали, теперь по каждому чиху надо в область ехать и там в очередях торчать. Роддом закрыли, додумались... И где рожать теперь? В пути до областного центра? Но это нашим, а деревенским? Им до районного роддома проблема была добираться, а теперь ещё и до областного... Вы что, не видите, что в районе остаются одни старики? Молодёжь всеми силами вымывают в крупные города? Для чего? Не задумывались? А вот подумайте... -- с этими словами Ольшанский резко развернулся и пошагал в сторону своего дома.

    Щеглов посмотрел на Высоковского:

     -- Не обижайся на него. С Андреем такое часто случается. Со школы ещё его помню, когда права качал, заступался за ребят, если неправомерно их наказывали, да и потом бывало конфликтовал, с комсомольскими функционерами в конфронтации бывал. Хорошо, что в армию забрали, а там уж он и попал в свою струю...

   -- Да всё он правильно говорит. Что уж там. Сам порой думаю об этом. Только зачем так открыто на люди выносить. Могут ведь и привлечь, тем более, что поводов бывает много...


     ...Этот разговор с Ольшанским разбередил душу Щеглову. С одной стороны, он был стопроцентно прав. Что-то непонятное творится в стране. Ладно, больница, а школа? Валентина то и дело новости приносит. Теперь учителя не должны заниматься воспитательной работой, и даже образовательной. Они теперь  могут только предоставлять детям определённый образовательными стандартами набор знаний и понятий, не объединённый единой связующей линией. Так, обрывки информации, не позволяющие у ребёнка создать объёмное понятийное представление о его месте в обществе и стране в целом. Короче,  учителя должны лепить из детей удобных для власти потребителей тех продуктов и контентов, которые изготавливаются за рубежом, и молчаливых исполнителей задумок того, чего хотят зарубежные кукловоды.