У твоего сына мои глаза

Глава 1

— Ты никуда не пойдешь! Я сказал! – Прокричал муж, ударяя кулаком по столу.

И это говорил мой Денис, который каких-то три года назад был влюблен в меня по уши, красиво ухаживал и добился, что всего через несколько месяцев после знакомства я уже вышла за него замуж.

И который сейчас настолько охладел, что последние месяцы даже не прикасался ко мне, словно я была прокаженной.

Не обнимал, не целовал, не говоря о большем.

— Но, Денис… — я попыталась слабо возражать.

— Тебе что, заняться больше нечем, как по вечерам встреч шататься? Иди, вон, погладь мне рубашку. У меня сегодня важные переговоры. А я пока в душ. И принеси мне полотенце.

Сегодня в моей школе проходил вечер встречи выпускников, тот самый юбилейный, пятилетний, на который я хотела, но не могла пойти.

А все из-за Дениса. Он был категорически против потому, что там я буду общаться с другими мужчинами.

В расстроенных чувствах я подошла к комоду.

— Где там моё полотенце? Долго ещё будешь копаться? — Нетерпеливый голос мужа прорвался из ванной, нарушая тишину спальни.

Лежащий на комоде телефон мужа зажегся ярким экраном, когда я уже закрывала ящик.

Сообщение. Одно-единственное.

Фото обнаженной по пояс девушки, лежащей в сексуальной позе на кровати и посылающей воздушный поцелуй, и подпись: «Жду своего котика…».

Короткое, откровенное и настолько интимное, что от него свело желудок.

Всё встало на свои места в один миг: внезапные «важные переговоры», тщательный выбор одежды и парфюма, нарочитое неодобрение моих планов.

Машинально пролистав их переписку, я поняла, что это длилось не один месяц. Просто я не замечала.

Я замерла у комода, не в силах пошевелиться. В одной руке бессмысленно сжимала мягкую махровую ткань, в другой — телефон Дениса. В горле стоял ком, а мир вокруг исчез.

Три года. Три года брака, который мгновенно рассыпался в прах, обнажив гнилую сердцевину лжи.

Боль, пронзившая меня, была странной — острой, но почти беззвучной, как будто внутри что-то сломалось раз и навсегда.

Розовые очки безмятежного замужества разбились, и вместе с ними ушло что-то важное, невосполнимое.

«Предатель, — пронеслось в голове, — а еще строит из себя ревнивого мужа».

— Ксюша! Полотенце! — его голос прозвучал ещё резче.

Это вывело меня из ступора. Я швырнула полотенце на кровать, а телефон с мерцающим доказательством его измены крепко зажала в ладони.

Вместо того, чтобы пойти в ванную, я решительно направилась к шкафу.

Теперь его неодобрение стало лучшим стимулом. Мне отчаянно нужно было вырваться из этих стен, пропитанных обманом. Надеть что-то, в чём я буду чувствовать себя сильной и красивой. Увидеть других людей, живые лица, настоящие улыбки — всё, что угодно, лишь бы не дать этой тихой, удушающей ярости разорвать меня изнутри.

Я одевалась на автомате, движения были чёткими и быстрыми.

Подошла к двери ванной, резко открыла. Пар и аромат его дорогого геля для душа вырвались наружу.

— Буду поздно! Можешь остаться на своих важных переговорах навсегда!

Вместо махрового полотенца я протянула ему телефон, держа его так, чтобы роковое сообщение было прямо перед его глазами.

Я встретилась с его взглядом — сначала недоуменным, а затем стремительно темнеющим от понимания.

Он ошарашенно молчал, моргая и глубоко дыша. То, что я узнала правду о нем, стало шоком и для него. Он на секунду растерялся, а я просто развернулась и вышла из квартиры, громко захлопнув дверь.

До школы я шла, не замечая дороги.

Поднявшись по ступенькам и войдя в здание, я остановилась. Здесь ничего не поменялось. Чувства от нахлынувших воспоминаний зашевелились в груди приятным волнением.

На встречу пришло большинство нашего класса. И, конечно, там был он. Лёшка. Моя первая любовь. Повзрослевший, еще более соблазнительный, с той же неиссякаемой уверенностью, что исходила от него.

Все общались, смеялись, вспоминали веселые школьные истории.

Вечер встречи шел своим чередом. Все делились историями из студенческой жизни, строили планы. Постепенно, подогретые шампанским и ностальгией, разговоры перешли на тему школьной влюбленности.

— Давайте, признавайтесь! Кто о ком тогда тайно вздыхал? Кто был самым привлекательным в нашем классе?

Все начали оглядываться, хихикать, называть имена. А Лешка в этот момент, проходя мимо с бокалом, очень выразительно, задерживая взгляд, посмотрел прямо на меня. Щёки мои предательски запылали.

И меня, к моему ужасу, накрыло волной того самого старого, забытого, но такого живого чувства. Оно ждало своего часа где-то в потаённом уголке души.

— Да чего гадать! — весело крикнула наша бывшая староста. — Наташка с Колькой, наша парочка с десятого класса, поженились недавно. Не пришли сегодня, потому что в путешествие уехали, свадебное. А самые красивые, понятно, — Ленка Корик и Лешка Никоноров! Поделитесь секретом, сколько вам записочек с признаниями подбрасывали?

Глава 2.

Сообщение от Ирины пришло, когда я уже пятый раз безуспешно кружила вокруг офисного центра в поисках парковки.

«ТЫ ГДЕ??? Я уже в конференц-зале. Давай скорей! Случилось нечто эпическое!»

Ирина работала в отделе кадров и была живым сборником корпоративных сплетен. Ее энергией можно было заряжать батарейки.

Если она взволнована, значит, в спокойной глади офисной жизни действительно случился цунами.

Я представила ее сейчас: наверняка она сидит в конференц-зале, сверкая изумрудно-зелеными глазами и рыжей копной волос, и сгорает от нетерпения, чтобы поведать мне последнюю сенсацию.

Наконец я втиснула машину в сомнительный промежуток между двумя внедорожниками и, схватив папку, бросилась ко входу.

Вчера мне сообщили о проведении очередного совещания-семинара. И это совещание — уже сегодня.

И хотя я очень не любила эти мероприятия, делать нечего. Как никак, это моя работа.

За много лет я уже привыкла к такому формату встреч, но сегодня — особый случай.

Генеральный директор, Тихон Степанович Смирнов, лично проводил сегодня семинар для руководителей филиалов, а я была в списке выступающих.

«Лечу, уже в здании. Что случилось-то?» — отправила я голосовое, запыхавшись.

Ответ пришел мгновенно: «Нового директора филиала сейчас представят. Ксюш, он… ОБАЛДЕННЫЙ. Глаз не отвести. Беги быстрее!»

Я фыркнула. Ира всегда склонна к преувеличениям.

«Красавчик?» — уточнила я, заскакивая в лифт.

«Не красавчик. Шок. Ты всё поймешь. Я в третьем ряду».

Лифт открылся, и я очутилась у самых дверей конференц-зала.

Гул голосов был слышен даже сквозь толстую дверь.

Я распахнула тяжелую дверь, стараясь проскользнуть незаметно. Не вышло.

Дверь с гулким громким хлопком закрылась за мной, будто поставила жирную точку.

Головы сидящих в зале разом развернулись в мою сторону, сотни глаз устремились на меня.

Я замерла на пороге, чувствуя, как жар стыда заливает щеки.

В третьем ряду мелькнуло знакомое возбужденное лицо Ирины.

Она, не отрываясь, смотрела на сцену, а потом её изумрудно-зеленые глаза метнулись ко мне, широко раскрывшись в немом крике: «СМОТРИ!»

Я послушно перевела взгляд.

И мир остановился.

Все звуки схлопнулись в вакуумную тишину. Пальцы, сжимающие папку, похолодели.

Если бы на сцене материализовался дракон, это вызвало бы меньшее потрясение.

На сцене, опершись о трибуну, стоял Тихон Степанович. А рядом с ним — мой бывший одноклассник Лешка Никоноров. Мой личный запретный плод.

Мой взгляд поневоле вцепился в него.

Ну что скрывать? Выглядел он… великолепно. Раздражающе, вызывающе великолепно.

Тот долговязый подросток с острыми локтями и хулиганской ухмылкой исчез. На его месте стоял мужчина в расцвете сил, набравший мышечной массы, с широкими плечами, на которые идеально лег дорогой, сшитый на заказ костюм.

Лицо его потеряло юношескую угловатость, а во всей его осанке читалась не наглая уверенность, а спокойная, непоколебимая сила. Сила человека, который знает себе цену и уже многого достиг.

И он… смотрел на меня. Не просто в зал, а именно на меня, как будто в целом мире не существовало никого, кроме нас двоих. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не удивление, а скорее… узнавание. Глубокое, пронизывающее.

Я стояла у дверей, мое дыхание еще не выровнялось от бега, прядь волос выбилась из безупречно уложенной с утра прически, щеки предательски горели.

«Дыши, просто дыши», — приказала я себе, но сердце отчаянно колотилось.

С одной стороны внутри меня поднималась настоящая буря – смесь непонимания, радости и страха, а с другой – меня как будто парализовало. Я стояла, не в силах пошевелиться.

— Коллеги, продолжим, — громкий, уверенный голос Тихона Степановича призвал всех вернуть внимание на сцену.

Его слова вывели меня из ступора. Я вернулась в реальность, осознав, где я нахожусь и зачем.

Я заставила ноги двигаться и, стараясь сохранять ледяное спокойствие, прокралась к свободному месту.

Генеральный директор сделал театральную паузу, давая нам всем прочувствовать значимость момента.

— Советом директоров принято решение об открытии нового, стратегически важного филиала нашей компании. Мы планируем собрать в нем сильнейший коллектив и сосредоточить все самые передовые разработки и лучшие кадры. — Он снова помолчал, наслаждаясь всеобщим вниманием. — И я хочу представить вам человека, который возглавит этот проект.

Он повернулся к Алексею и его жест был широким и торжественным.

— Руководителем нового филиала назначен Алексей Николаевич Никоноров.

Зал взорвался аплодисментами.

Глава 3.

Аплодисменты смолкли, и в наступившей тишине я почувствовала, как тяжелый, неодобрительный взгляд упал на меня. Тихон Степанович объявил мое имя.

Сердце на секунду замерло. Все должно было быть идеально. Для него, для компании, для меня.

Все потому, что Тихон Степанович… Мой бывший свекор. И, если честно, у меня с ним, мягко говоря, натянутые отношения.

Я начала работать в этой компании еще будучи замужем за его сыном Денисом. И сразу проявила себя как грамотный и ответственный работник.

После развода его отеческая теплота сменилась на ледяную, безупречную вежливость, за которой скрывалась вечная проверка на прочность.

Он не простил мне ухода от его сына, даже если тот сам загнал наш брак в тупик.

Но он, как истинный прагматик, никогда не терял профессионального уважения к моей работе. Я была его лучшим аналитиком, заместителем финансового директора в тридцать лет, и он ненавидел, что я ему так нужна.

Я была нужна компании, чтобы предвидеть риски и находить точки роста.

Компания была нужна мне, чтобы обеспечивать мир моего семилетнего сына Ванюши, его спортивную секцию и смех, ради которого я готова была на всё.

Поэтому провал был непозволительной роскошью.

Я чувствовала, что любая моя оплошность будет замечена и строго оценена. Любой промах с моей стороны мог мне дорого стоить.

Мне нужно было чувствовать себя уверенно. Не только ради работы, но и ради себя самой.

Поэтому утром я особенно тщательно подбирала наряд — элегантный темно-синий костюм и нежную белоснежную шелковую блузку. И, конечно, туфли на высоком каблуке. Длинные каштановые волосы собрала в высокий хвост.

Собрав всю свою волю в кулак, я встретилась взглядом с Тихоном Степановичем и кивнула, всем видом демонстрируя: «Я готова».

Я поднялась на сцену с видом человека, который контролирует ситуацию. По крайней мере, я так надеялась.

Он молча отступил от трибуны, дав мне место. Зал затих не сразу.

Я сделала шаг к трибуне, перевела дух и попыталась улыбнуться.

Публичные выступления были моим личным адом.

Каждый раз, когда мне приходилось стоять перед большим количеством глазеющих на тебя людей, сердце начинало бешено колотиться, а в голове возникала пустота. Неизменно во рту пересыхало, мысли путались, по телу била мелкая дрожь.

Мне казалось, что все видят мой страх, и от этого становилось еще страшнее.

Корни моего страха уходили в детство, седьмой класс школы, в эпоху первых влюбленностей и подросткового идиотизма.

Однажды учительница биологии задала подготовить доклад «О роли дождевых червей в формировании плодородных почв». Каждый должен был представить свою работу перед одноклассниками.

Когда я, пересилив спазм в горле, произнесла первую, роковую фразу: «Дождевые черви — это тихие герои наших огородов…», класс покатился со смеху.

Одноклассники не могли успокоиться несколько минут, а я стояла, чувствуя себя именно тем, о ком докладывала — существом, жаждущим провалиться сквозь землю.

Мой доклад о титанах почвообразования так и остался незавершенным.

С тех пор я с трудом преодолеваю… порог любого помещения, где больше трех человек, смотрящих в мою сторону.

Поэтому, выбирая профессию, я сознательно искала такую, где можно работать спокойно, наедине с цифрами и отчетами. Цифры — они не смеются. Они не смотрят осуждающе. Они либо сходятся, либо нет.

Я стала финансистом. Мне нравилась эта четкая, предсказуемая вселенная, где всё подчиняется логике.

Я глубоко вдохнула и начала.

Сначала всё шло хорошо. Я погрузилась в свой доклад, цифры и графики были моим надежным убежищем.

Я успела добросовестно отчитать половину своего доклада о «Рисках дебиторской задолженности в условиях волатильности рынка» — текст, от которого могло уснуть стадо бизонов.

Ровно до того момента, пока я не подняла глаза и не встретилась взглядом с Лешкой Никоноровым.

Он сидел в первом ряду рядом с Тихоном Степановичем и смотрел на меня, не моргая, как удав на кролика. Одного взгляда было достаточно, чтобы все мое тело пронзил страх.

От неожиданности я сбилась. Слова застряли в горле. Паника обняла меня за плечи. Я забыла кто я, где я, зачем я. Пульс ускорился настолько, что казалось у меня остановится сердце. Пауза продлилась дольше необходимого.

Я не могла отвести от него глаз.

Сделав усилие над собой, я перевела взгляд на Тихона Степановича. Он сидел, сложив руки на животе, и смотрел на меня с явным ожиданием моего провала и торжества надо мной. Только по одному этому взгляду Тихона Степановича поняла, что ничего хорошего меня не ждет.

В кармане я сжала маленький, гладкий камушек — талисман, который мой сын вручил мне утром со словами: «Держи, мам, на удачу!». Очнувшись, я заставила себя собраться.

Опустив взгляд на заранее заготовленные тезисы, я собралась с мыслями и, пытаясь разрядить обстановку, с легкой улыбкой сказала:

Глава 4.

Встретиться с Лешкой снова было в топе моего списка «кошмаров, которых стоит избегать». И дело было не в нём. Дело было во мне.

Потому что знала: все стены, что я так тщательно выстраивала все эти годы, в его присутствии могут рухнуть в одно мгновение.

Да, в школе я была в него безнадежно и безответно влюблена. Но моя лучшая подруга Танька, солнечная и взбалмошная, сходила по нему с ума с первого класса. И я поклялась подруге, что не перейду ей дорогу. Ее чувства были огненными, публичными, мои — тихими, спрятанными в глубине сердца, как запретный плод. Я обещала.

А меня воспитали так: «Если дала слово – держи.» И я держала. Все школьные годы, украдкой наблюдая за его широкой улыбкой и озорными глазами на переменах, я была просто подругой его поклонницы.

Пока однажды, много лет спустя, отчаянная и разбитая предательством мужа, я не нарушила все свои же правила.

На том самом юбилейном вечере встречи выпускников, последствия которого тихо и навсегда поселились в моей жизни в образе кареглазого мальчика, чей смех был моим личным солнцем.

Именно поэтому я боялась Алексея Никонорова, как огня. Один его взгляд — и я могла проговориться. Одно неосторожное слово — и моя тщательно охраняемая вселенная рухнула бы.

Так позорно застигнутая врасплох, я медленно, будто в замедленной съемке, повернулась, собирая на лице маску делового спокойствия, которую мне удалось так мастерски восстановить во время доклада и так позорно утратить сейчас.

Внутри все замирало и трепетало, как пойманная птица.

Но годы тренировок перед зеркалом и на многочисленных совещаниях сделали свое дело — мои губы растянулись в вежливой, ничего не значащей улыбке, а взгляд, надеюсь, выражал лишь легкое удивление.

— Алексей? Неожиданная встреча, — мой голос прозвучал ровно, лишь лёгкая хрипотца выдавала волнение. — Какими ветрами?

Он стоял, слегка склонив голову, и его взгляд, все такой же пронзительный и чуть насмешливый, скользнул по мне.

Время, казалось, было к нему благосклонно. Черты лица были прежние, а в уголках глаз залегла легкая сеточка морщин, но это лишь придавало ему шарм зрелого, состоявшегося мужчины. Школьная хулиганская легкость сменилась уверенностью человека, знающего себе цену.

— Вот уж действительно неожиданная, — произнёс он, и в его низком голосе слышалось неподдельное любопытство. — Не знал, что ты здесь работаешь.

— Давно и прочно, — я слабо улыбнулась, чувствуя, как подступает паника. Теперь он будет здесь. Каждый день. На каждом совещании. Постоянное напоминание и вечная угроза. — Значит, теперь мы коллеги? Поздравляю с назначением.

— Спасибо, — он легко кивнул, словно речь шла о чём-то незначительном. — Осваиваюсь.

Образовалась неловкая пауза, густая и тягучая, как патока. Мне отчаянно хотелось сбежать, но ноги будто приросли к полу.

— Ты будешь на обеде? Пообщались бы, — продолжил он, и его предложение прозвучало так непринужденно, будто нас разделяли не годы молчания и одна судьбоносная встреча, а пара дней.

В нашей компании существовала дурацкая традиция — после семинаров проводить корпоративные обеды. Чтоб коллеги могли пообщаться в неформальной обстановке, обсудить последние новости, поделиться опытом.

Но я, как правило, находила миллион причин, чтобы избежать этих мероприятий. Все по той же старой причине – я не любила большие скопления людей, где приходилось надевать маску общительности и поддерживать светскую беседу.

— Не планировала. Вот, — показала я на досадное пятно, словно оно было моим официальным оправданием. — Мне нужно решить проблему, и вообще, я не люблю людей.

Ирония судьбы, как злая ведьма, подкралась на цыпочках и громко хлопнула в ладоши. Ровно на последних моих словах, резко открылась дверь и из туалетной комнаты вышел высокий, широкий в плечах мужчина в великолепно сидящем на нем дорогом костюме.

Тихон Степанович.

И он, наверняка, слышал последние мои слова, вырвавшиеся с такой искренностью.

Блин!

Меня переполнила досада. Надо же так бездарно вляпаться.

Сначала пятно, потом мужской туалет, а теперь и признание в мизантропии в присутствии генерального директора и бывшего свекра.

Выражение его лица было откровенно недовольным. Слегка шаркнув по мне взглядом, холодным и тяжелым, как свинец, он, ничего не сказав, молча прошел мимо, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ледяного молчания.

Вот и все. Теперь придется идти на этот несчастный обед, чтобы доказать генеральному, что он неправильно понял мои слова. Что я не социопат, а просто… у меня испорчена блузка. Звучало до смешного жалко.

А Лешка, как будто ничего не заметив, или великолепно делая вид, что не заметил, продолжал, и в его глазах плескалась неподдельная искорка веселья:

— А так и не скажешь. Вон какой доклад забацала, держалась молодцом. Даже шутила. — Он одобрительно кивнул, и от этого простого жеста по мне разлилось глупое, предательское тепло.

Его взгляд снова упал на место, куда попали капли кофе.

Глава 5.

Ко времени, когда официальная часть совещания окончательно завершилась, я была готова и снова выглядела безупречно. Волосы, на этот раз, я распустила.

«Доспехи» были надеты. Но внутри все еще тлели угольки паники и смущения.

Большой банкетный зал сиял. Накрытые фуршетные столы ломились от изысканных закусок, в изящных бокалах играли пузырьки дорогого шампанского.

Выглядело все великолепно и богато, но эта показная роскошь никогда не прельщала меня. Она была лишь фоном для обязательных улыбок и вымученных разговоров.

В зале уже собралось много коллег, участвующих в совещании.

Сделав глубокий вдох, я переступила порог помещения.

Но я была не одна.

Рядом со мной, как живой щит от надвигающегося ужаса светского общения, была она — моя подруга Ирина. Она была моим личным спасательным кругом в бурном корпоративном море.

Ирина была моей полной противоположностью. Если я — это сдержанные цвета, строгие линии и минимализм, то она — взрыв жизнерадостного хаоса. Сегодня на ней было ярко-бирюзовое платье, которое великолепно оттеняло ее рыжие, стриженные под каре волосы.

Ее глаза, зеленые и лукавые, как у кошки, сразу же оценили обстановку.

— Ну что, героиня? — прошептала она, беря два бокала с шампанским и один изящно вручая мне. — Что это за история с мужским туалетом? Слухи ползут быстрее, чем корпоративная почта.

— Это долгая и унизительная история, — вздохнула я, с благодарностью принимая бокал. — Но сейчас главное — пережить этот обед. Тихон Степанович слышал, как я заявила, что не люблю людей.

— Ох, — Ирина выдохнула, ее веселое лицо на мгновение стало серьезным. — Ну, значит, сегодня тебе придется сиять и общаться, как самая общительная бабочка. Не волнуйся, здесь я твой личный пиар-менеджер.

Неофициальную часть совещания, как и полагается монарху, открыл сам Тихон Степанович.

Он поднялся на сцену, и в зале воцарилась знакомая до мурашек, гробовая тишина, когда кажется, будто даже воздух замер в почтительном ожидании.

Все взгляды, от восторженных до подобострастных, были прикованы к одной фигуре.

Я смотрела на него и, как часто бывало, ловила себя на мысли, что возраст – это не более чем цифра в паспорте нашего генерального директора.

Он и впрямь прекрасно выглядел для своих пятидесяти с небольшим. Густые волосы, лишь на висках тронутые благородной сединой, словно присыпанные инеем, идеальная осанка кадрового военного и пронзительный, всевидящий взгляд, под который попадать не хотелось бы никому.

Я всегда поражалась, как человек, несущий на своих плечах груз многомиллионного бизнеса, умудряется находить время для безупречного кроя костюмов и регулярных визитов к барберу.

Еще десять лет назад, когда я, молодая и впечатлительная, вошла в его семью, выйдя замуж за Дениса, я уже тогда испытывала к нему нечто вроде трепетного уважения, смешанного со страхом.

Он обладал железной волей. Его жизнь была расписана по минутам, как нотная партитура, и любое нарушение ритма воспринималось как личное оскорбление.

Тихон Степанович вновь поприветствовал собравшихся, его голос, низкий и властный, без усилия заполнял собой пространство.

Он выразил уверенность в полезности таких встреч, поблагодарил всех за усердную работу и, обведя зал взглядом, выразил надежду, что впереди нас ждут новые горизонты и впечатляющие финансовые показатели.

Слова были правильными, и произнесены они были с такой убедительностью, что хотелось немедленно бежать и покорять эти самые горизонты.

Пока зал гудел, а присутствующие начинали перешептываться, обмениваясь одобрительными взглядами, я ощущала себя лишней на этом празднике жизни.

— Ой, а этот новый… очень классный, — взгляд Ирины скользнул за мою спину, и я, даже не оборачиваясь, поняла, о ком она говорит.

По спине снова пробежали мурашки.

Ирина что-то без умолку болтала, комментируя внешность новоиспеченного начальника, но ее слова доносились до меня как отдаленный шум прибоя.

Мое спасение обернулось новой угрозой. Ирина, с ее неутолимой любовью к интригам и знакомствам, сейчас была последним человеком, которого я хотела бы видеть рядом с Алексеем.

В ее цепкой памяти могли всплыть обрывки моих старых признаний, а ее острый язык был способен развязать тот самый мешок с секретами, который я так отчаянно пыталась удержать.

В голове стучала лишь одна, отчаянная мысль, похожая на команду к действию: «Мне нельзя с ним пересекаться. Нельзя видеться. Надо скрыться в толпе. Исчезнуть. Раствориться».

Схватив Ирину за рукав, я потащила ее к самому дальнему, затерянному в полумраке столику, у которого стояли какие-то незнакомые мне сотрудники из дальних филиалов.

Это было мое убежище, мой наблюдательный пункт.

Устроившись так, чтобы огромная напольная ваза с цветами частично закрывала меня, я постоянно держала Алексея в поле зрения, как сапер — мину, стараясь прятаться за спины коллег, стоило ему повернуть голову в нашу сторону.

Глава 6.

К нашему столику, легко лавируя между гостями, шел Алексей. От безысходности мне захотелось чем-нибудь в него бросить.

Хорошо, что под рукой оказалась только безобидная канапе с семгой.

Все его внимание, едва он приблизился, было приковано не ко мне, а к моей ослепительной подруге.

Мужчины, черт бы их побрал, всегда вели себя как мотыльки вокруг самого яркого цветка.

— Ксюша, вот ты где! Я еле нашел тебя в этой толпе, — произнес он, и его голос прозвучал как теплый мед. — Не познакомишь меня с твоей очаровательной подругой?

Он буквально пожирал глазами Ирину, а та, почуяв интерес столь высокопоставленного самца, мгновенно перешла в режим кокетства.

Она слегка наклонила голову и смотрела на кавалера взглядом с легкой поволокой.

— Поздравляю с назначением, — пролепетала она. — А вы что, знакомы? — тут же спросила она, театрально поднимая искусно нарисованные бровки, делая вид, что не заметила, как он смотрел на нее все это время.

— Знакомьтесь, — проговорила я, чувствуя себя свадебным распорядителем на собственной казни. — Это Ирина — моя коллега и подруга. Алексей Никоноров — мой бывший… одноклассник.

— И все? Только одноклассник? — с притворной грустью пошутил Алексей, бросая на меня загадочный взгляд, от которого у меня по спине пробежал холодок.

Он помнил. Черт возьми, он точно что-то помнил!

— Кстати, красивая блузка, — добавил он небрежно, как бы между прочим.

— О, за такое удачное знакомство просто необходимо выпить! — С победоносной улыбкой провозгласила Ирина, поднимая свой почти полный бокал. — За новые лица и блестящие карьерные перспективы!

И в этот самый момент, словно по заказу режиссера дешевой мелодрамы, где-то позади нас раздался оглушительный хлопок, похожий на выстрел.

Послышалось короткое, испуганное женское взвизгивание. И Алексей, не медля ни секунды, ринулся вперед.

Но не к Ирине.

Ко мне.

Он оказался рядом в одно мгновение, его рука твердо легла на мою спину, а всем своим телом, вдруг ставшим надежным барьером, он заслонил меня от гипотетической опасности.

Меня накрыла новая реальность: терпкий шлейф его парфюма с нотками сандала, обжигающее тепло ладони, ощутимое через ткань блузки, и бешеный, первобытный стук моего сердца, выбивавший в ушах барабанную дробь.

И в этой суматохе, абсолютно абсурдно, в голове пронесся идиотский вопрос, будто выскочивший из самого темного угла подсознания: «Почему он бросился спасать именно меня, а не Иру? Она же была ближе к эпицентру!»

— Что такое могло случиться? Повреждений вроде не видно, — с искренним, неподдельным беспокойством в голосе произнес он, все еще не отодвигаясь и оглядываясь по сторонам, как настоящий телохранитель.

— Что это было? — выдавила я, чувствуя, как невыносимо горит щека в том самом месте, где секунду назад касалась его пиджака.

Тревога понемногу отступила, уступая место жгучему стыду и осознанию полнейшей комичности ситуации.

Мозг наконец-то обработал информацию: никакого теракта, никакого падения люстры.

Оказалось, это за соседним столиком слишком рьяно, с истинно русским размахом, открывали бутылку шампанского. Пробка, эта маленькая предательница, решила устроить себе самостоятельный, победный полет через весь зал.

— Спасибо, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, отступая на шаг и судорожно поправляя волосы, растрепавшиеся от его резкого движения.

Я чувствовала себя абсолютной, стопроцентной дурой.

— Да вы, я смотрю, рыцарь на белом коне! — ехидно, но с нескрываемым интересом проговорила Ирина, вновь оказываясь в центре внимания. — Сразу бросились спасать нашу Ксению Андреевну. Надеюсь, вы и меня не оставите в беде, когда потребуется? — продолжила она, снова поднимая бокал, на этот раз в его честь.

Буквально через минуту Тихон Степанович, стоявший с группой топ-менеджеров, жестом, не терпящим возражений, подозвал Алексея к себе.

Тот, уходя, с той же небрежной улыбкой положил на наш столик свою визитку.

— Да, здесь нам точно не удастся нормально поговорить, — сказал он, и его взгляд скользнул по мне, задерживаясь на долю секунды дольше, чем того требовала вежливость. — Здесь мой номер телефона. Созвонимся, договоримся о встрече. Нам с тобой, Ксюш, есть что обсудить по рабочим моментам.

«Ну, начинается…» — пронеслось у меня в голове, пока я смотрела на маленький кусочек картона, как на потенциальную опасность. И это «Ксюш» прозвучало слишком по-домашнему, слишком интимно для корпоративного зала.

— Я вам тоже непременно позвоню! — весело прокричала Алексею Ирина, сладко улыбаясь ему вслед.

Глава 7.

После того, как Алексей отошел, оставив на столе свою визитку, словно мину замедленного действия, в воздухе повисло тяжелое, липкое молчание.

Его нарушила Ирина, доставая телефон, чтобы сохранить его номер.

— Ну что, Ксюшенька? Он не просто так на тебя смотрел. И блузку он заметил. И спасать бросился. «Одноклассник»…Это ты, милая, скромничаешь! — она понизила голос до заговорщицкого шепота. — Так, слушай сюда. Я буду не я, если не узнаю о нем все. Готовься к полному отчету.

— Ир, ты что? Опусти перья, — попыталась я отшутиться, чувствуя, как в очередной раз нарастает паника. — Я на него не претендую. Интересно? Проверяй, развлекайся. И визитку эту забирай, мне она без надобности. Серьезно.

Естественно, никуда звонить я не собиралась.

— Этот мужчина, — она многозначительно ткнула пальцем в визитку, тут же ловко подцепив ее и, как трофей, убирая к себе в сумочку, — он будет моим новым корпоративным увлечением. Или чем-то больше. Посмотрим. Завтра же начну расследование.

Я не ответила.

Только тяжело вздохнула, глядя на ее сияющее, полное азарта лицо.

Мой личный спасательный круг с рыжими волосами и острым языком превратился в акулу, учуявшую в воде королевскую макрель.

А меня интересовал только один, до тошноты неприятный вопрос: «Как теперь избежать новых встреч с ним?»

Внутри все дрожало — руки, колени, голосовые связки. Нервы были натянуты до предела, и эта струна вот-вот должна была лопнуть.

Мне нужно было что-то, чтобы заглушить этот внутренний вой, этот хаос из страха, стыда и запретного ожидания, который поднимался от самого нутра.

Я поймала взгляд проходящей официантки и жестом, который сама бы осудила в трезвом уме, взяла с её подноса два полных бокала.

Один сунула Ирине, другой прижала к губам, сделав долгий, спасительный глоток.

— Давай выпьем, — сказала я, и мой голос прозвучал неестественно бодро. — За… за удачное завершение семинара.

— О, это мы обязательно отметим! — с энтузиазмом откликнулась подруга, чокаясь со мной так звонко, что несколько человек обернулись. — И за свежую кровь в наших рядах!

Я себя не узнавала. Стресс, копившийся весь этот бесконечный день, выковал из меня другого человека — того, кто сейчас судорожно осушал череду бокалов.

Мы пили не для радости, а для бегства. Я пыталась утопить в шампанском два призрака: пронзительный взгляд карих глаз и не дававшую покоя фразу «Созвонимся». Ирина же, наоборот, чтобы разжечь в себе азарт предстоящей «охоты».

Мы говорили громко, перебивая друг друга, смеялись слишком звонко и пронзительно, и в этом смехе не было искренности — лишь истеричная попытка убежать от тишины, где хозяйничали тревожные мысли.

Ирина, раскрасневшаяся, с блестящими, как у хищницы, глазами, внезапно наклонилась ко мне, понизив голос до доверительного шепота, который, однако, был слышен на три столика вокруг.

— А кстати, о свежей крови, — начала она, и в ее тоне зазвучали сладкие нотки сплетницы. — Поговаривают, наш Тихон Степанович тоже не чужд земных радостей. Его видели в «Сапсане» в первом классе с молодой спутницей. Очень молодой. Блондинка, длинноногая, не старше двадцати пяти. И она вела себя… очень уверенно.

Меня будто окатило ледяной водой.

Это была опаснейшая территория, абсолютное табу.

Обсуждать личную жизнь Тихона Степановича было равносильно профессиональному самоубийству.

Но подпитанная шампанским смелость, уже разъевшая защитные барьеры, и мое собственное отчаянное желание спрятаться в этом ядовитом потоке болтовни от собственных мыслей сделали свое дело.

Вместо того, чтобы резко остановить ее, я почувствовала, как губы растягиваются в язвительную ухмылку.

— Ну конечно, — вырвалось у меня с сарказмом, который прозвучал громче, чем я планировала. — После таких стрессов йога ему явно не помогает расслабиться. Нужна… более действенная терапия.

Я добавила эту нелепую, выдуманную деталь про йогу (о которой, конечно, ничего не знала) с таким ядовитым подтекстом, что даже сама испугалась услышанного.

Это прозвучало не как глупая шутка, а как злобная, личная насмешка.

Откуда это взялось? От страха перед ним? От желания хоть как-то уровнять его, всемогущего, с обычными смертными?

Ирина фыркнула, а затем мы обе разразились новым приступом хохота.

Это был не смех, а нервная истерика. Мы хохотали, опираясь друг на друга, две «успешные бизнес-леди», чей макияж поплыл, а прически растрепались, в дальнем углу шикарного зала.

Мы абсолютно не замечали, как вокруг нас постепенно образовывается пустота.

Коллеги, вначале прислушивавшиеся из любопытства, теперь отодвигались, отворачивались, обменивались красноречивыми взглядами.

Наши спины чувствовали жгучие уколы их осуждающих, а где-то и злорадных взглядов.

Мы превратились в позорное шоу, в живое предупреждение о том, как нельзя себя вести.

Глава 8.

И именно в этот момент, в самый пик нашего неуместного, пьяного веселья, атмосфера вокруг изменилась. Не резко, а тихо, как падает температура перед бурей.

По главной аллее зала, направляясь к выходу в сопровождении двух вице-президентов, шел Тихон Степанович.

Он не просто прошел мимо. Он замедлил шаг. Ровно настолько, чтобы все его внимание — тяжелое, весомое и абсолютное — сфокусировалось на нашем столике.

Его ледяной, пронзительный взгляд, словно луч лазера, скользнул по моему лицу, раскрасневшемуся и искаженному гримасой смеха.

Он прошелся по моим растрепанным волосам, по расстегнутой на одну пуговицу блузке (я и не заметила, когда это сделала).

Он заметил мой полупустой бокал, а затем полный, дрожащий в руке у Ирины.

Но самое главное — он услышал. Услышал обрывки фраз: «…в Сапсане…», «…молодая блондинка…», и мое, прозвучавшее особенно четко и язвительно: «…йога не помогает…».

Он услышал наш громкий, показной, пьяный хохот в то время, как он, хозяин вечера, создатель этой империи, с достоинством покидал его.

Он не сказал ни слова. Даже бровь не дрогнула. Его лицо осталось маской абсолютной, вырезанной из мрамора невозмутимости.

Просто на секунду — которая растянулась в вечность — он встретился со мной глазами. И в них я не прочитала гнева. Гнев был бы понятен, почти человечен.

Нет, в его взгляде было нечто гораздо более страшное — окончательное, бесповоротное разочарование. И холодное презрение.

Это был взгляд не свекра, вспоминающего семейные неурядицы, и не бывшего покровителя, видящего падение своего протеже.

Это был взгляд генерального директора, хладнокровно оценивающего сотрудника, который только что публично, демонстративно и глупо перешел все мыслимые и немыслимые границы деловой этики, субординации и простой человеческой благодарности.

Он медленно, почти незаметно кивнул. Скорее самому себе. Как будто поставил жирную, окончательную точку в каком-то длинном внутреннем списке, в сложном уравнении, где я была переменной, и вот теперь эта переменная получила свое значение: «ноль».

«Ликвидировать».

И, не оборачиваясь, не удостоив нас больше ни секундой своего внимания, он вышел из зала. За ним, бросив на нас последние, полные осуждения взгляды, последовали его спутники.

Но каким-то чудом, невзирая на то, что истерика практически овладела мной, я заметила, что Алексея рядом с ним не было.

«О, небеса! Спасибо!»

Такого унижения я бы точно не перенесла.

Веселье мгновенно выветрилось из меня, как воздух из проколотого шарика.

Его сменил леденящий душу и тело ужас.

Похмелье наступило раньше времени — не физическое, а экзистенциальное.

Весь мир резко вернулся в фокус, кричаще четкий и безжалостный: осуждающие лица коллег, моя собственная неприглядность, давящая тишина, воцарившаяся на нашем пятачке.

Ирина, увидев мое лицо, моментально притихла. Ее бравада испарилась, сменившись растерянностью и смутной тревогой.

— Ксюш… — начала она, но я ее не слышала.

«Всё, — прошептала я себе самой, и губы онемели. — Это конец. Абсолютный и бесповоротный».

В ту же секунду я поняла, что была права. Этот позорный, жалкий, пьяный эпизод стал не просто оплошностью. Он стал последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

Но в тот момент я еще не знала, что эта чаша была наполнена не только раздражением.

В ней уже плескалось нечто другое, куда более опасное.

Глава 9.

На следующее утро я вошла в свою же приемную, чувствуя себя, словно мокрый цыпленок после урагана. Голова гудела тяжелой, свинцовой болью, а во рту был стойкий привкус вчерашнего стыда и слишком сладкого шампанского.

Каждый шаг на каблуках отдавался в висках тупым ударом, будто напоминая о каждом неверном слове, сказанном накануне.

Зина, моя обычно невозмутимая и эффективная секретарь, сидела за своим столом с опущенной головой, будто разбирая невидимые пылинки на идеально отполированной столешнице. Услышав мои шаги, она подняла на меня взгляд, полный немого сочувствия и тревоги.

— Ксения Андреевна, — произнесла она тише, чем обычно, почти шёпотом. — Тихон Степанович ожидает Вас. Он в Вашем кабинете.

Фраза «в Вашем кабинете» прозвучала как приговор. Он не вызвал меня к себе — он занял мою территорию. Это был жест силы, чистый и недвусмысленный. Сердце екнуло и ушло куда-то в пятки.

— Спасибо, Зина, — автоматически ответила я, и голос прозвучал хрипло.

Я сделала глубокий, но не приносящий облегчения, вдох и открыла дверь в свой собственный кабинет. И тут же поняла, почему Зина была тише воды, ниже травы.

Тихон Степанович сидел за моим столом, в моем кресле. Он не просто зашел — он устроился. Его крупная, уверенная фигура, обычно принадлежащая кабинету на два этажа выше, смотрелась здесь инородным, подавляющим телом.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен в окно, за которым медленно плыли серые, низкие облака, идеально отражающие настроение в комнате. Вид у него был хуже, чем у грозовой тучи, готовой разрядиться молнией прямо здесь и сейчас.

В кабинете стояла тишина. Это была тишина перед бурей, натянутая и зловещая.

Я замерла на пороге, ощущая себя не заместителем финансового директора, а провинившейся школьницей, которую вызвали в кабинет директора за непоправимую выходку.

Воздух в кабинете стал густым, его было трудно вдыхать.

Панически стараясь не думать о плохом, я пыталась заглушить нарастающую волну ужаса: «Не накручивай, мысли материальны, не накручивай…».

Но мой мозг, верный слуга катастроф, уже вовсю рисовал картины: вот я уже мысленно уволена, вот я с позором выношу коробку с вещами под сочувствующими взглядами коллег, вот я умоляю его дать второй шанс, а он холодно отворачивается…

Мне только дай волю, и моя фантазия устроит многосерийный трагифарс с моим увольнением в главной роли.

— Садись, Ксения, — его голос прозвучал ровно, без интонации. Это было не приглашение, а команда.

Я послушно опустилась в гостевое кресло напротив своего же стола, чувствуя всю унизительность этого жеста.

Он наконец перевел на меня взгляд. Его глаза, обычно пронзительные и оценивающие, сейчас были плоскими, как лезвие ножа.

В них не было ни гнева, ни разочарования — лишь леденящая пустота и… что-то еще. Что-то, что заставило мурашки побежать по спине.

Это была не просто реакция на вчерашний пьяный скандал. Это было что-то большее.

— Я доверял тебе, — начал он без предисловий, отчеканивая каждое слово. — Вкладывал в тебя ресурсы, время, защищал твою репутацию, даже когда… даже после всего. Но вчерашний день заставил меня усомниться не только в твоем профессионализме, но и в лояльности.

«Лояльности?» — пронеслось у меня в голове. Да, я опозорилась, да, вела себя неподобающе, но при чем здесь лояльность?

Тихон Степанович сделал паузу, снова глядя куда-то мимо меня, будто разговаривая с кем-то невидимым, вынося вердикт.

— Я не поленился и сегодня утром лично проверил последний финансовый отчёт по новому проекту, который ты сдала в пятницу. Тот самый, что ляжет в основу переговоров с инвесторами на следующей неделе. И переданные тобой предварительные данные… — он медленно покачал головой, и в этом жесте было столько презрения, что мне стало физически плохо.

Голова закружилась сильнее, пол поплыл под ногами. Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла, чтобы не потерять опору. «О чём это он? Какой отчет? Данные?»

В памяти метались обрывки: долгая ночь за компьютером, сверка цифр, уверенность, что все проверено и перепроверено… Ладно, вчерашний семинар, да, я перегнула палку, позволила себе слишком много шампанского и громкие сплетни… но отчет? Здесь явно что-то не так. Что-то чудовищно не так.

— Что? — вырвалось у меня, голос прозвучал сдавленно и чуждо. — О чём вы говорите, Тихон Степанович? Какой отчёт?

Но он не дал мне возможности задавать вопросы. Он вел этот разговор по своему сценарию, где мне отводилась роль виновной, лишенной права на голос.

— Я всегда, — продолжил он, отчеканивая, — относился к тебе с уважением. Ценил твой ум. Но то, что ты сделала… Мне и раньше намекали, шептались за спиной. Говорили, что ты слишком амбициозна, что у тебя свои интересы. Но я не верил. Считал, что ты, по крайней мере, благодарна за все, что для тебя сделано. Но сливать конфиденциальную, намеренно искаженную информацию… это уже не ошибка, Ксения. Это предательство. Целенаправленное и рассчитанное.

Слова обрушивались на меня, как камни. «Сливать информацию? Предательство?»

Глава 10.

Мир не просто рухнул — он рассыпался на миллиард острых осколков, каждый из которых впивался в сознание. Я сидела, не в силах пошевелиться, все еще вцепившись в подлокотники. В ушах стоял звон. Я чувствовала себя… как насекомое под огромным, безразличным сапогом. Как цифра в отчете, которую стерли за ненадобностью и выбросили в корзину. Как полная и абсолютная дура, которая даже не понимает, за что ее только что казнили.

«Кому я перешла дорогу? — застучало в висках. — Что не день, то новое, все более изощренное испытание. Вчера — позор, сегодня — обвинение в промышленном шпионаже?»

Но сквозь шок и непонимание пробивалось другое, леденящее душу осознание. Слишком чисто. Слишком гладко. Проверка отчета в семь утра? Обвинения в «сливе», которые он даже не потрудился детализировать? Его холодная, почти театральная отстраненность? Это было не похоже на вспышку гнева из-за пьяного скандала. Это было похоже на… операцию. Целенаправленную зачистку.

И самое ужасное было даже не в факте увольнения. Самое ужасное таилось в полнейшей, абсолютной прострации. Я категорически не понимала, что происходит. Кто подставил? Зачем? Какой цели служит эта чудовищная ложь?

И главное — как жить дальше, когда почва под ногами, которую восемь лет я считала скалой, внезапно оказалась зыбучим, предательским песком, готовым поглотить с головой меня, мою карьеру, мое будущее, будущее моего сына?

Мне требовалось хорошенько поразмыслить. Срочно, четко, холодно.

Шок был таким всепоглощающим, что даже похмельная головная боль отступила, затерявшись в хаосе более острых ощущений.

Я не стала звонить Зине, чтобы та принесла кофе. Мысль о любом взаимодействии, о необходимости произносить слова, казалась невыносимой.

Мне было нужно физически восстановить контроль.

Я поднялась с кресла, ноги дрожали. Подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня бледная женщина с огромными, темными от недосыпа и шока глазами, в идеальном, но теперь словно чужом, костюме.

«Соберись, — приказала я своему отражению беззвучно. — Ты еще заместитель финансового директора. Пока».

Я поправила прядь волос, глубоко, с усилием вдохнула, выпрямила плечи. Маска спокойствия и компетентности легла на лицо, как второй слой кожи — тонкий, хрупкий, но необходимый.

Никто в офисе пока не знал о случившемся. Во всяком случае, официально. Зина могла только догадываться по тону босса и моему виду.

Я не имела права демонстрировать слабость. Не здесь. Не сейчас.

Стараясь, чтобы шаги были ровными и уверенными, я вышла из кабинета с гордо поднятым подбородком. Зина, по-прежнему склонившись над бумагами, лишь мельком взглянула на меня из-под ресниц — взгляд полный немого вопроса и жалости.

Я прошла мимо, не сказав ни слова, не встретившись с ней глазами.

Мне была жизненно необходима тишина, кофеин и возможность остаться наедине со своими мыслями. Требовалось немедленно проанализировать услышанное, разложить этот абсурд по полочкам и понять, как действовать.

Видеть никого, а тем более отвечать на любопытные взгляды, я не хотела категорически. Поэтому, выйдя в коридор, я почти побежала к лифту, минуя открытые двери кабинетов, и, выбравшись на улицу через служебный выход, буквально пронеслась к кофейне на первом этаже соседнего здания — не нашей корпоративной, а публичной, где было меньше шансов встретить коллег.

Время было раннее, пиковое, поэтому свободных мест практически не оставалось.

Но мне, казалось, сегодня благоволила ирония судьбы: из-за самого дальнего столика у окна, полускрытого высокой фанерной перегородкой с живым плющом, как раз поднималась пара молодых людей, освобождая заветное уединенное место.

Я почти упала в кресло, ощутив слабость в ногах, и сделала заказ — двойной «Американо», без всего.

Пока бариста готовил напиток, я закрыла глаза, пытаясь выстроить в голове хронологию вчерашнего и сегодняшнего кошмаров, найти связь, причину.

И вдруг из глубины моей сумки, висевшей на спинке стула, раздался настойчивый, пронзительный звонок.

Сумка, не выдержав резкого движения, когда я попыталась ее снять, соскользнула и с глухим стуком упала на пол.

Проклиная все на свете, я наклонилась, почти забравшись под стол, одной рукой поднимая сумку, другой нащупывая на дне, среди ключей, косметички и паспорта, звенящий и вибрирующий аппарат.

Телефон звонил без перерыва, с маниакальным упорством. «Кому, черт возьми, так не терпится?» — прошипела я про себя, наконец извлекая аппарат.

Экран светился именем: «ИРИНА».

Ну, конечно. Человек, с кем я сейчас меньше всего хотела говорить. Я собиралась сбросить вызов, но палец замер. А если что-то случилось? Звонок не утихал. Сжав зубы, я приняла вызов и поднесла телефон к уху.

— Ты что, без меня решила отчаянную дозу кофеина влить? — раздался в трубке ее бодрый, ничем не омраченный голос. Ни приветствия, ни «как дела» — сразу в лоб.

— Как ты… — начала я, но она тут же перебила.

— Посмотри в окно, Ксюнек, — с игривой, но уже настораживающей издевкой в голосе скомандовала Ирина, не дав договорить.

Глава 11.

Ирина влетела в кофейню, словно ураган в зеленом пальто. Она плюхнулась на стул напротив, скинула шарф и, зажмурившись, провела рукой по лбу.

— Ничего себе состояние, — простонала она. — Голова — будто там барабанная установка, и кто-то неумело учится на ней играть. А ты-то что такая хмурая, как туча перед потопом? Похмелье тоже вдарило?

Ее жизнерадостность, обычно такая заразительная, сейчас терла по нервам, как наждак.

Я молча наблюдала, как она ловит взгляд официантки и, подозвав, заказывает себе привычное «капучино с двойной пенкой и трюфельное пирожное».

Ее мир все еще вращался вокруг мелких удовольствий.

Мой — только что остановился.

— Ты сегодня на работе была? — спросила я вместо ответа, голос прозвучал ровно и глухо.

— Нет, я отпросилась у начальника на часик. Голова раскалывается, не соображаю вообще ничего, — отмахнулась она, уже изучая витрину с десертами. — А что? Что-то случилось?

В горле встал ком. Сказать это вслух — значило сделать кошмар реальным, признать его перед кем-то, кроме себя. Но тянуть было некуда.

— Меня отправили в отпуск, — произнесла я, делая намеренную, тягучую паузу, чтобы собраться с силами. — С последующим увольнением.

Звяканье ложек в дальнем углу, шипение кофемашины — все звуки на секунду стихли в моем восприятии. Я видела только лицо Ирины.

Ее глаза, еще секунду назад сонные, резко округлились, брови взлетели к линии рыжей челки.

Она замерла, забыв про пирожное, которое только что поставили перед ней.

— В смысле? — выдохнула она, и в ее голосе впервые зазвучала не игривая интонация, а настоящая тревога. — Повтори. Не поняла.

— В прямом, Ир. Две недели — на поиски новой работы. Рекомендаций не будет. Уволена за профессиональное несоответствие и… — я сглотнула, — и якобы за слив конфиденциальной информации.

— Какой информации?! — она почти вскрикнула, понизив голос только из-за взглядов соседей. Она наклонилась через стол, ее пальцы вцепились в край столешницы. — Что случилось-то? Что ты натворила? Это из-за вчерашнего? Из-за наших глупостей?

— Я не знаю! — мое хладнокровие дало трещину, и в голосе прозвучала отчаянная дрожь. — Вот пришла, думала поразмыслить. Я сама ничего не поняла! Генеральный говорил про какой-то отчет, про искаженные данные… Все было как в тумане. Это не похоже на реакцию за вчерашний пьяный дебош, Ир. Это что-то другое. Что-то… с подвохом.

Я посмотрела на нее, ища в ее глазах хоть крупицу понимания, поддержки.

— Ты если что-то услышишь там, у себя в отделе, шепни мне, ладно? — попросила я уже почти шепотом. — Чертовщина какая-то. Мне нужно понять, с чего это началось.

Ирина откинулась на спинку стула, лицо стало серьезным, деловым. В ее взгляде мелькнул тот цепкий, аналитический огонек, который она обычно прятала под маской легкомысленной сплетницы.

— Что будешь делать? — спросила она уже без тени насмешки.

— Попробую разобраться. Проверить свои файлы, поговорить… не знаю с кем пока. — Я бессильно развела руками. — Но начать надо с фактов.

— Я, конечно, поспрашиваю, — кивнула Ирина, нахмурившись. — Но что-то очень странное. Такое ощущение, будто тебя… подставили. Заранее. А вчерашнее просто стало удобным поводом. Но это точно не из-за наших дурацких шуток про йогу и вообще?

— Да не знаю я, Ир! — снова вырвалось у меня, и я сжала виски пальцами. — Если бы только из-за этого… Но обвинения-то совсем в другом! В предательстве!

Ирина молча кивнула, отхлебнула кофе, откусила кусок пирожного, но делала это машинально, ее мысли были явно далеко. Через пять минут она уже вскакивала, натягивая шарф.

— Ладно, сиди тут, приходи в себя. Я рвану к себе, покопаюсь. Созвонимся.

И она умчалась, оставив после себя аромат дорогих духов и чувство странного облегчения: я была теперь не совсем одна в этом кошмаре.

Я осталась сидеть с отсутствующим видом, глядя, как остывает мой «Американо». Мысли метались, как пойманные птицы, не находя выхода.

Шок медленно отступал, сменяясь леденящим, практическим ужасом.

Что делать прямо сейчас?

Возвращаться в офис, под сочувствующие или злорадные взгляды, не хотелось до тошноты. Но у меня на сегодня было запланировано море дел: звонки инвесторам, согласование бюджета на новый квартал, встреча с аудиторами. Все это теперь висело в воздухе. И еще — этот злополучный отчет.

Мне нужно было вернуться к своему рабочему компьютеру, проверить историю отправок, найти черновики, копии файлов. Что он имел в виду под «искаженными данными»? Что именно «утекло»?

И в этот момент, выдергивая меня из череды мыслей, раздался звонок моего телефона.

Взгляд автоматически упал на экран. Незнакомый номер. Я машинально, на автопилоте, приняла вызов, даже не успев подумать.

— Ксюша?

Этот голос. Низкий, бархатный.

От неожиданности у меня перехватило дыхание, и я чуть не выронила телефон.

Глава 12.

Вернувшись в свой кабинет, я закрыла дверь с таким чувством, будто отсекала себя от всего мира. Тишина здесь была теперь иной — не рабочей, сосредоточенной, а гробовой.

В воздухе висело присутствие Тихона Степановича. Я почти физически ощущала холод от кресла, в котором он сидел, сообщая о моем увольнении.

Резко тряхнула головой, прогоняя наваждение, и, не снимая пальто, набрала Ирину.

Трубку взяли сразу.

— Ира, ты в своем уме? — мой голос прозвучал сдавленно, но каждая буква была отточенным лезвием. — Кто тебе дал право звонить ему?

— Ксюнечка, я подумала… — начала она жалобно. Она сразу поняла о ком я. Но я её перебила.

— О чём ты могла подумать? Конкретно. Зачем впутывать Алексея в эту историю?

— Ну как зачем? Чтобы помочь! У него связи, влияние, он теперь здесь ключевая фигура! Он может…

— Замолчи, — холодно оборвала я. — Я запрещаю тебе обсуждать мою ситуацию с ним. Запрещаю просить о какой-либо помощи, сообщать что-либо обо мне. Ты поняла?

На другом конце повисла пауза, полная обиженного сопения.

— Я хотела как лучше…

— Как лучше — это не лезть, где не просят! — выдохнула я, чувствуя, как дрожь от ярости поднимается от кончиков пальцев. — Иначе мы серьёзно поссоримся.

Ещё пара секунд тишины, и наконец, очень тихим голосом:

— Ладно. Извини.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

— Если хочешь помочь, Ир, — сказала я уже ровнее, — просто не мешай. И молчи. Для начала этого будет достаточно.

Повесив трубку, я уперлась ладонями в стол. Дыхание постепенно выравнивалось, хаотичный вихрь мыслей начал упорядочиваться в чёткий, безжалостный алгоритм действий.

Весь оставшийся день я провела в этом каменном мешке, не выходя даже за кофе.

Мир сузился до размеров экрана. Мои пальцы летали по клавиатуре, вскрывая папку за папкой, отчет за отчетом. Я сверяла контрольные суммы, проверяла историю изменений и переписку, вглядывалась в каждую цифру, искала малейшую трещину, тот самый «искажённый» файл.

Но экран упрямо демонстрировал идеальную картину. Всё было на своих местах, выверено, подписано, отправлено в срок. Моя работа сияла кристальной чистотой.

И от этого становилось только страшнее. Потому что, если нет ошибки, значит, есть подстава. Холодная, расчётливая и исполненная безупречно.

Мысль о том, чтобы снова попытаться достучаться до Тихона Степановича, вызывала физическое отторжение. Достаточно было вспомнить его последний взгляд — отстранённый, как у патологоанатома, констатирующего смерть неинтересного пациента. В нём не было места для диалога. Я была для него уже не человеком, а закрытым делом.

Ближе к вечеру, когда солнце уже рисовало длинные оранжевые полосы на полу, снова позвонила Ирина. Её голос теперь звучал приглушённо, без тени прежнего азарта.

— Ксюш, есть что-нибудь? Хоть какая-нибудь зацепка?

Я откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Усталость давила на веки свинцом.

— Ничего. Всё чисто. Слишком чисто. Как будто… как будто ничего и не было. А у тебя? — в моём голосе прорвалась та самая тщетная надежда, которую так стыдно в себе признавать.

Короткая пауза на другом конце.

— Та же история, — вздохнула Ирина. — Шёпот, слухи, но все без деталей и имён. Боятся, Ксень. Все боятся даже рот открыть. Это выглядит не просто увольнением.

Мы не стали тратить слова на пустые утешения. Помолчав ещё мгновение, тихо попрощались. Разговор закончился, и тишина в кабинете стала ещё глубже, ещё невыносимее.

Но пока одна часть сознания билась над служебной загадкой, другая, более примитивная и пугающая, уже строила ледяные цифры выживания.

Они всплывали перед глазами с пугающей чёткостью: квартплата, школа, секции Вани, зарплата помощницы… Последняя статья теперь казалась неподъёмной роскошью.

Новая работа должна быть рядом с домом. Идеально — посменной, чтобы я могла сама забирать сына, быть матерью, а не тенью, засыпающей над его учебниками.

Мысль о падении с финансового Олимпа в мир сменных графиков и ставок вызывала тошноту, но выбора не было.

В конце дня в кабинет робко заглянула Зина. Она стояла на пороге, не решаясь войти.

— Ксения Андреевна… вам ещё что-нибудь нужно? — спросила она шёпотом. В её глазах читалось неподдельное сочувствие, смешанное со страхом за собственный стул.

Я посмотрела на неё и с удивлением поняла, что за окном уже давно ночь, а я всё сижу в темноте.

— Нет, Зина, спасибо. Иди домой, — мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

Она кивнула и бесшумно скрылась, притворив дверь.

Я поднялась из-за стола. Тело ныло, будто я не сидела, а таскала весь день мешки с цементом.

Было страшно посмотреть в зеркало — я знала, что увижу там лицо разбитой, проигравшей женщины.

Глава 13.

Наконец-то. Ванюша уснул, и можно было дать волю чувствам.

Я сидела на кухне и ревела. Нет, не ревела — рыдала. Горько, бессильно, в голос. Так что-то стало себя жалко.

Дав выход эмоциям, и немного успокоившись, я решила, что мне просто отчаянно кто-то нужен.

Не Ирина с ее деловым анализом, а человек, знающий меня давно, до всех этих должностей и офисных разборок. Кто-то, кто помнил ту девочку, которую когда-то высмеяли за «тихих героев».

Я достала телефон, нашла в контактах имя: Таня.

Та самая Таня, которой когда-то в далеком седьмом классе я клялась никогда не переходить дорогу в любви к Лешке Никонорову.

Она жила на другом конце города, была теперь счастливой женой и матерью двоих детей, но в минуты настоящей беды всегда была готова мчаться на помощь, будь то полвторого ночи или пять утра.

Таня ответила уже после второго гудка.

— Ксюха? Что случилось? — ее голос, теплый и немного настороженный, был как надежный берег в бескрайнем море.

И я начала говорить. Сначала скомканно, с паузами на всхлипы, а потом — лавиной. Вчерашний пьяный позор. Сегодняшнее увольнение. Дикие, абсурдные обвинения. Позор, который сжигал изнутри.

Таня слушала. Сначала материлась так, что я вздрогнула, представляя Тихона Степановича в новом, нецензурном свете. Потом отчитала за наивность: «Я же говорила, нельзя доверять этим корпоративным улыбкам!»

А я, сама не заметив как, слово за слово, добралась и до него. До новости, которая теперь отзывалась в сердце каким-то новым ощущением.

— Тань… — голос сорвался на шепот. — Лешка Никоноров. Он теперь у нас работает (вернее, уже у них). Руководителем нового филиала.

На том конце провода повисла пауза. А затем — фырканье. Не злое, а то самое, знакомое до боли.

— Ну конечно, — протянула Таня. — Как в дешевом сериале. Бывший красавчик класса возникает ровно тогда, когда жизнь летит в тартарары.

И тут она совершила маленькое чудо. Не стала уговаривать или жалеть. Она начала вспоминать. Смешное, нелепое, наше.

Как она сама, пытаясь «случайно» столкнуться с Лешкой, с разбегу шлепнулась в самую большую лужу на школьном дворе.

Как мы дежурили под окнами спортзала, чтобы поймать момент, когда он выйдет после тренировки.

Как я тайком исправляла ее ужасные стихи ему, потому что чувство рифмы было ее личным врагом.

Мы смеялись. Сначала сквозь слезы, сдавленно, а потом — все громче и безумнее.

Этот смех стал глотком чистого воздуха. Он не стирал проблем, но возвращал меня мне самой. Не Ксении Андреевне Смирновой, бывшему заму, изгою с испорченной репутацией. А просто Ксюхе. Которая когда-то знала, как смеяться до слез. Девчонке, у которой есть верная подруга, которая помнит ее всю жизнь и может рассмешить даже на краю пропасти.

— Слушай, все будет хорошо, — твердо сказала Таня в конце разговора. — Не та ты дамочка, которая сразу сдается.

Я прервала соединение, все еще глупо улыбаясь в пустоту.

На душе было по-прежнему тяжело и страшно. Но теперь, в этой темноте, горел маленький, теплый огонек — огонь дружбы и понимания, что я не одна. Это было немного. Но в тот вечер этого «немного» оказалось достаточно, чтобы сделать следующий вдох и решиться на новый виток жизни.

***

Последующие две недели стали временем мучительного подвешенного состояния.

Я не выходила в офис — меня туда физически не пустили бы после всего. Вместо этого я жила в пространстве звонков, электронных писем и гнетущей тишины собственной квартиры.

Формально я ещё числилась в компании — отпуск и время, необходимое для бумажной волокиты. Мне прислали расчёт, и я провела целый вечер, скрупулёзно складывая цифры, пытаясь понять, на сколько месяцев растянется этот воздушный шарик, прежде чем лопнет.

Цифры были безжалостны: с учётом всех счетов — помощнице, за школу и секции Вани…— «подушка» таяла на глазах, как льдинка на раскалённой сковороде.

Я пыталась действовать.

Днём, пока Ваня был в школе, мой мир сужался до экрана ноутбука. Я рассылала резюме, отполированное до блеска, но лишённое главного — честной строчки о последнем месте работы и рекомендаций.

Отказы приходили тихими, безликими письмами. «К сожалению...», «В данный момент...», «Ваш опыт впечатляет, но...».

Я была словно отравленная игла — талантливая, но опасная, от которой все чурались.

Специалисты по подбору персонала, с которыми удавалось созвониться, после вопроса «Почему вы ушли с предыдущего места?» замирали в многообещающей паузе, а потом их тон становился прохладным и формальным.

Единственной нитью, связывавшей меня с прошлой жизнью, была Ирина.

Наши разговоры теперь велись шёпотом, с оглядкой, даже по телефону.

Она, моя неутомимая следопытка, упиралась в глухую стену.

— Ксень, всё чисто. Будто этого отчёта и не было, — её голос в трубке звучал непривычно устало и серьёзно. — Следы стёрты, папки из общего доступа исчезли. Людей, кто хоть что-то знал, либо услали в срочные командировки, либо они внезапно стали немы как рыбы. Это все странно.

Глава 14.

Две недели в красном переднике слились в один долгий, унизительный день. Я научилась считать время не по часам, а по числу поданных подносов и вытертых столиков.

Вот и сейчас, стоя у кассы, я уже знала: до конца смены оставалось двадцать минут. Двадцать минут — и я смогу выскользнуть в спасительные сумерки, смыть с себя этот липкий аромат отчаяния и на время забыть, кем стала.

Дверь со звоном распахнулась, впуская порцию прохладного вечернего воздуха и… его.

Алексей Николаевич Никоноров.

В своем идеально сидящем костюме, с безупречной осанкой человека, привыкшего к другому пространству — к тишине конференц-залов, к весу принятых решений. Он был здесь живым укором, воплощением того мира, из которого меня так грубо вытолкнули.

Сердце рванулось в горло, забилось бешеным, паническим стуком. Я резко отвернулась, делая вид, что проверяю запас салфеток, но периферией зрения уже видела, как его взгляд, скользнув по залу, нашел и зацепился за меня.

Он спокойно подошел к кассе.

— Двойной чизбургер, кофе черный, без сахара, — произнес он ровным, деловым голосом, но я, пока пробивала заказ, чувствовала, как внимательно он смотрит на меня. Его взгляд был физически ощутим, как прикосновение.

Пока лента чека выползала из кассового аппарата, он сделал почти незаметный шаг вперед и тихо, так, что услышала только я, спросил:

— Когда заканчиваешь?

Голос был низким, без тени насмешки, но от этого стало только жарче. Я, не отрываясь от кассы, прошептала в ответ:

— Через пятнадцать минут.

— Я подожду, — так же тихо отрезал он.

Ожидая заказ, он выбрал столик неподалеку — именно тот, с которого открывался идеальный вид на мое рабочее место и на меня.

Он не стал доставать телефон, не стал делать вид, что читает. Он просто сел, откинулся на спинку стула и смотрел. Не навязчиво, а изучающе. Как будто пытался разгадать сложную, противоречивую задачу.

Мои щеки пылали огнем. Каждая секунда под этим молчаливым взглядом растягивалась в вечность. Я судорожно мыла уже вымытые поверхности, чувствуя себя лабораторной крысой в аквариуме.

«Почему он здесь? Откуда узнал? Что он хочет? Увидеть, как низко я пала? Насладиться зрелищем?» Вопросы жужжали в голове роем безумных ос, не давая думать ни о чем другом.

Мысленный вихрь прервал раздраженный голос у кассы:

— Где мой заказ? Картофель фри с огурцами и кофе! Я жду уже пять минут!

Клиент, мужчина с нервным взглядом, постукивал костяшками пальцев по стойке.

— Готовится, буквально пару минут, — автоматически ответила я, чувствуя, как взгляд Алексея становится тяжелее.

— У меня нет времени! Немедленно верните деньги!

Голос его гремел, привлекая внимание других посетителей. Паника, острая и липкая, сдавила горло. Еще скандал, еще позор…

И тогда раздался спокойный, металлический голос. Негромкий, но прорезавший гул зала насквозь.

— Все здесь ждут. И вы подождете.

Алексей не встал. Он просто повернул голову в сторону мужчины, и его взгляд, холодный и неоспоримый, сделал то, чего не смогли бы сделать слова.

— Очередь видна всем. — Он кивнул на табло. — Правила одни для всех.

Мужчина, встретившись с его глазами, на секунду замер. Оценил костюм, осанку, безраздельную уверенность. Его агрессия сдулась, сменившись недовольным бормотанием. Он отошел, бросая злобные взгляды на кухню.

Эта маленькая победа не принесла облегчения. Она лишь доказала, что Алексей все видит. Видит мое унижение, мою беспомощность.

Последние минуты были худшим наказанием.

Наконец, смена закончилась. Я сорвала фартук, почти бегом скрылась в служебном помещении, чтобы переодеться.

Руки дрожали так, что я не могла развязать шнурок передника.

Испытание, казалось бы, закончилось. Но меня ждало новое, куда более страшное: разговор с ним.

От одной мысли об этом меня начинало колотить изнутри, выкручивать и лихорадить.

Выйдя на улицу, я увидела его.

Он стоял, прислонившись к стене здания, в двух шагах от выхода, с бумажным стаканчиком кофе в руке. Увидев меня, оттолкнулся и сделал шаг навстречу.

— Пройдемся? — спросил он. Не предложил. Констатировал.

Я молча кивнула, не в силах выговорить ни слова. Мы свернули в соседний сквер, где вечерние тени уже ложились на дорожки.

— Месяц, Ксюша, — начал он без предисловий, и от этого старого, школьного «Ксюша» в груди что-то ёкнуло. — Прошёл месяц с того семинара. Я звонил тебе — тишина. Стал спрашивать в компании — все разводят руками. «Смирнова? Не в курсе». «В отпуске, наверное». «По личным обстоятельствам». Никто не мог внятно ответить, где ты и почему тебя нет.

Он помолчал, давая мне время осознать, что он искал.

Да, после моего ухода из компании, он несколько раз звонил, но я приняла твердое решение исчезнуть. Поэтому категорически не брала трубку.

Глава 15.

Рассказ Алексея об Ирине был настолько живым и детальным — ее ужимки, намеки, деловитое кокетство, — что я невольно представила эту сцену в ярких красках.

Уголки губ сами собой дрогнули, и на мгновение ледяной зажим, сжимавший горло, ослаб.

Ее поведение было таким предсказуемым, таким... ее, что это пролило каплю нормальности в мой искалеченный мир.

— Похоже на Ирину, — прошептала я, и голос мой прозвучал почти естественно.

Но легкая улыбка растаяла, как дым, под давлением его следующего вопроса. Его голос, еще секунду назад окрашенный легкой иронией, вновь стал гладким, твердым и пронзительно серьезным.

— Так почему, Ксения? — спросил он, и каждый слог был отчеканен, как монета. — Почему ты мне не позвонила и почему здесь работаешь? Я не экономист, но прекрасно понимаю разницу в уровнях зарплат. Я же оставил тебе свой номер.

Он сделал паузу, давая мне пространство для ответа. Я молчала, не в силах найти слова, которые не прозвучали бы как жалоба или оправдание.

— Надо было позвонить, — повторил он тише, но с той же неумолимой настойчивостью. — Я бы что-нибудь придумал. Взял бы тебя к себе, в новый филиал. Ты же профессионал.

Последнее слово ударило с такой силой, что я едва сдержала вздох. Профессионал. Звание, за которое я боролась годами, которое было моей броней и моей гордостью.

Теперь оно звучало как горькая насмешка. Каким профессионалом я была месяц назад в его глазах, и каким — сейчас, в этом фартуке, пропахшем маслом?

— Тебе нельзя взять меня в свой филиал, — выдохнула я, глядя мимо него, в сгущающиеся сумерки между кустами, за которыми так хотелось исчезнуть.

— Это еще почему? — в его голосе вспыхнуло неподдельное, почти обидное недоумение, за которым пряталось легкое раздражение. Видимо, он не привык, чтобы его решения ставили под сомнение, а помощь отвергали.

И я поняла. Пути к отступлению больше не было. Он не отстанет. Он будет давить, спрашивать, копать, пока не найдет ответ или пока я не рухну от напряжения.

Глубокий, дрожащий вдох наполнил легкие прохладным вечерним воздухом, и я начала говорить.

Сухо, безжизненно, отстраненно, как будто диктуя протокол аварии, в которой сама стала главной пострадавшей.

Обвинения. «Слив информации». Две недели на поиски. Непонимание. И главное — непреложный факт: Тихон Степанович, хозяин этой империи, никогда не позволит ему, новому назначенцу, подобрать свой «бракованный актив». Это будет расценено не как помощь, а как акт неповиновения, вызов его авторитету.

Леша слушал. Не перебивая. Его лицо превратилось в маску деловой сдержанности. Когда я закончила, он долго молчал, его взгляд был прикован к какой-то точке в темноте, будто он просчитывал варианты на невидимом экране.

— Да, ситуевина, — наконец произнес он, и в этих простых словах зазвучала та, знакомая по школьным годам, стальная решимость. — Непросто. Но не фатально. Я подумаю, что можно сделать.

— Спасибо, Леш, — поспешно, почти испуганно, замахала я руками, словно отгоняя саму возможность. — Но не нужно. Правда. У меня… все хорошо. Я справлюсь. Не стоит беспокоиться.

Мысль о работе рядом с ним сводила с ума. Видеть его каждый день, слышать его голос, чувствовать его взгляд, храня свою тайну. Это была бы не работа, а изощренная ежедневная пытка. И постоянная угроза для моего сына, для хрупкого мира, который я выстроила.

Его взгляд вдруг изменился.

Из аналитического, начальственного он стал пристальным, изучающим, чисто мужским. Он скользнул по моему лицу, по сжатым рукам, по всей моей позе, будто пытаясь прочитать между строк.

— А куда муж-то твой смотрит? — спросил он с внезапной, неподдельной резкостью, в которой прозвучало что-то вроде досады. — Как вообще разрешил в таком месте работать? Неужели не может обеспечить?

Удар был неожиданным и точным. Кровь бросилась в лицо, сердце на секунду замерло. Но инстинкт самосохранения, отточенный за последние годы, сработал мгновенно.

— Я никого и спрашивать не собираюсь, — отрезала я, вкладывая в голос ледяные нотки самостоятельности, которых внутри не было и в помине. — Я сама решаю, где мне работать. А ты, — я перевела дух, пытаясь отвоевать контроль над тонущим диалогом, — зачем пришел? Не за чизбургером же, в самом деле.

Он замер. Отпил последний глоток уже остывшего кофе, взгляд его на мгновение уплыл в сторону, будто он искал в вечернем небе правильные слова.

Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах исчезла вся раздраженная резкость, осталась лишь странная, сконцентрированная серьезность.

— Пришел, — начал он, тщательно выверяя каждую интонацию, — потому что искал тебя. Когда увидел тебя на том совещании, понял, что мы не виделись целую вечность. Интересно же, как сложилась жизнь у одноклассницы. — Он слегка понизил голос, и в нем появились нотки досады. — А как на зло, генеральный сразу после семинара отправил меня в срочную командировку на две недели. Я вернулся и… не смог тебя найти. А тут такое. — Он кивнул в сторону светящейся вывески. — Я же должен знать, как у тебя дела. Может, помочь смогу.

Он сделал паузу, поставил пустой стаканчик на лавочку рядом и обернулся ко мне всем корпусом. Его поза изменилась — стала более собранной, сфокусированной, позой человека, принимающего важное решение.

Глава 16.

Алексей был явно настроен на подвиг. В его позе, в горящем взгляде читалась непоколебимая решимость рыцаря, который уже выбрал себе даму для спасения и не собирался отступать. Его желание помочь не знало границ.

— Слушай, у меня в офисе как раз открыта вакансия, — выпалил он, слова слетали с его губ быстро и убежденно, будто он складывал в уме идеальный, беспроигрышный план. — Моего личного секретаря.

Я не сразу поняла куда он клонит.

— Подумай только. Тихон Степанович — генеральный. Его вообще не колышет, кто у меня будет составлять график встреч и готовить кофе. Это не руководящая позиция, не финансы. Он даже не обратит внимания, это ниже его уровня.

Теперь для меня прояснялась причина его азарта.

— А я… — он сделал выразительную паузу, давая мне оценить масштаб его «щедрости», — я могу предложить тебе приличный оклад. Нормальный, человеческий. Все же лучше, чем… — он снова бросил взгляд на ярко-красную вывеску, и в этом взгляде теперь не было осуждения, лишь холодная констатация факта, который он считал очевидным.

Его глаза сияли от самозабвенного восторга первооткрывателя. Ему казалось, что он нашел элегантный, простой и гениальный выход из тупика.

Он протягивал руку помощи утопающему, абсолютно не подозревая, что эти спасительные воды кишат невидимыми акулами.

А мое сердце в тот миг буквально разрывалось на части, раздираемое между отчаянной надеждой и леденящим ужасом. Я понимала всю заманчивость его предложения.

Приличные деньги, способные закрыть все дыры в бюджете. Возвращение в привычную, понятную среду: к компьютеру, к деловым письмам, к графику в календаре, а не к сменному таймеру на фритюрнице.

Но параллельно, с пугающей ясностью, я видела всю катастрофичность этой идеи.

Работать рядом с ним? Каждый день? Скрывая правду о Ване, нашу общую тайну, да еще и тот факт, что Тихон Степанович — не просто грозный генеральный, а мой бывший свекор, человек, у которого с Алексеем могли быть свои, непростые счеты?

Это была не работа, а минное поле. Бомба замедленного действия, тикающая под фундаментом моего и без того шаткого мира.

И самое главное — он не должен был знать. Ни о семейных связях, ни о том, что я больше не замужем. Эта территория должна была быть наглухо закрыта для него.

— Леш… — мой голос прозвучал слабо, почти беззвучно, потерянно. — Это… неожиданно. И очень щедро с твоей стороны. Но я не могу.

— Почему? — его брови взметнулись вверх от искреннего, неподдельного изумления. — Да это же идеальный выход! Ты будешь заниматься тем, в чем ты сильна, и никто, я тебе клянусь, даже не вспомнит о тех нелепых обвинениях. Они же касались каких-то финансовых отчетов, а не умения организовать рабочий день.

Он смотрел на меня с таким неподдельным недоумением и горячим желанием помочь, что на глаза наворачивались предательские слезы. Как объяснить, что его доброта, его рыцарский порыв для меня страшнее любой бедности? Что его присутствие — самая большая опасность?

— Ксения, я не понимаю, — продолжал он, и в его голосе зазвучало легкое раздражение от непонимания. — Ты боишься, что это будет выглядеть как подачка? Так вот нет. Это восстановление справедливости. Я видел, как ты работаешь. Мне нужен толковый, умный человек рядом. А ты… — он запнулся, подбирая необидное, но точное слово, — ты явно не на своем месте здесь.

Вдруг его лицо озарила улыбка, но это была не теплая, ободряющая улыбка. Это была улыбка-вызов, полная деловой амбиции и некоторого снисхождения.

— А, я, кажется, понял! — воскликнул он, и в его тоне появились нотки легкой, почти дерзкой уверенности. — Ты просто испугалась. Боишься, что не справишься? Что будет сложно? Тогда слушай сюда и запоминай. Я — очень строгий начальник. Требовательный до педантичности. И не посмотрю, что ты бывшая одноклассница. Спуску никому не даю. Никаких поблажек, никаких «ах, мы же знакомы». Будешь вкалывать, как все. Так что это не «подачка», Ксения. Это вызов. Честный и серьезный. Сможешь его принять?

Он смотрел на меня, и в его глазах горел азарт охотника, бросившего перчатку.

Он перевел все в плоскость деловой игры, думая, что это снимет мои «глупые» сомнения.

Но он лишь загнал меня в угол еще сильнее.

Теперь отказ выглядел бы как признание собственной слабости, как подтверждение его слов: «не потянешь».

А согласие… согласие было равносильно прыжку в пропасть.

Под его настойчивым, проницательным взглядом я почувствовала, как последние силы покидают меня.

Защитные стены трещали по швам. Молчание повисло между нами, тяжелое и звонкое, как натянутая струна.

Но где-то в глубине, под толщей страха и усталости, зашевелилось что-то острое, обидчивое, гордое. Мне не хотелось выглядеть в его глазах беспомощной перепуганной мышью. Он задел за живое.

Собрав остатки воли, я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и встретилась с ним взглядом.

— Во-первых, Леша, — начала я, и мой голос обрел твердость, которую я сама в себе не ощущала, — твою визитку с превеликим удовольствием прихватила Ирина. И спрашивать у нее твой номер сейчас — дело, опасное для жизни и кошелька. Потому что она твердо и бесповоротно решила, что ты — ее законная добыча этого сезона.

Глава 17.

Последние две недели, с тех пор как мир перевернулся, я почти не общалась с Ириной. Не хватало сил. Но сегодня накопившееся раздражение и обида перелились через край. Я была намерена спросить с неё по полной.

Дождавшись, когда Ваня, уплетая макароны, углубится в планшет с мультиками, я вышла на балкон, плотно прикрыв стеклянную дверь, и набрала номер.

— Привет, пропащая! — почти сразу раздался её жизнерадостный, чуть хрипловатый голос. Она с первых же слов попыталась перевести всё в шутку. — Жива ещё там, у своих котлет? Устраиваешь соревнования по скорости сборки бургеров?

— Ирина, — перебила я её, не давая настроить привычный легкомысленный тон. Голос мой прозвучал ровно и холодно, хотя внутри всё кипело. — Ты снова за свое? Почему рассказала Алексею, где я работаю?

На другом конце провода наступила секундная пауза, но Ира быстро нашлась.

— Ой, милая, ну не обижайся ты так! — затараторила она, но в её тоне уже не было прежней беззаботности. — Я старалась, клянусь! Отнекивалась, как могла. Но он, Ксень, он был… ну очень настойчив. Никакие мои уловки не сбили его с толку. Глаза такие… цепкие. Видел, что я вру. — Она снова хихикнула, но в этот раз смешок звучал смущённо. — Ну и думаю: раз уж информация утекает, так пусть хоть не даром. Должна же я была какую-то пользу для себя извлечь? Ты же меня понимаешь?

«Пользу». Стыд, который я испытала, когда Алексей увидел меня в том фартуке, в этом мире запаха жареного масла, снова накатил волной. Это была демонстрация моего падения. И она продала этот спектакль за ужин в ресторане.

— Я же тебя просила, — тихо, но чётко сказала я. Больше ничего не добавив. Пусть эта простая фраза повиснет между нами.

— Ой, Ксюнечка, не дуйся! — попыталась она отшутиться, но, почувствовав моё ледяное молчание, резко сменила тактику. — Ладно, ладно. Лучше послушай, что я тебе сейчас расскажу! Гораздо интереснее, чем моё легкомыслие.

Она сделала драматическую паузу, явно ожидая моего любопытства. Я молчала, сжимая телефон в ладони.

— Короче, на твоё место, — продолжила она, сбавив голос до конспиративного шёпота, — взяли нового сотрудника. Вернее, сотрудницу. И угадай, кого?

Её распирало от желания выложить сенсацию, но мне, честно говоря, было глубоко всё равно. Моя карьера там закончилась. Я молчала, глядя на огни города.

— Ну, Ксюш, версий не будет? — Ирина выдержала ещё пару секунд и выпалила, не в силах больше терпеть: — Та самая блондинка! Про которую я тебе тогда на корпоративном обеде рассказывала! Та самая, которую видели с нашим генеральным в «Сапсане»!

Независимо от моего желания, внутри всё резко сжалось, будто от удара под дых. Воздух перехватило.

— И… кто она? — выдавила я, предательски выдавая интерес.

— Слушай, подруга, я хоть и из кадров, но пока — тишина. Её официально не оформили. Ни в одной системе нет. Но она каждый день, как по часам, появляется в твоём… в бывшем кабинете. Сидит за твоим столом. И все делают вид, что так и надо.

Мысленно я увидела это: мой шикарный стол, мою подставку для ручек, мой вид из окна. И на моём месте — незнакомая молодая женщина.

Холодная ярость начала медленно подниматься от самых пят, вытесняя обиду на Ирину.

— Вот это поворот, — прошептала я больше для себя.

И правда, всё вставало на свои места. Так вот для кого так спешно и жестоко освобождали моё место? Не для профессиональной необходимости, а для… личной?

Мысль о Тихоне Степановиче и этой таинственной блондинке вызывала омерзение, но и давала ключ. Если это была чистая подстава, то теперь у неё появилось лицо. И мотив.

Я почти забыла, с какой претензией звонила. Весы в моей голове, которые до этого колебались — бежать от Алексея или терпеть, — резко качнулись.

Его предложение о работе, его обещание разобраться в этой истории, его твёрдое «я не люблю несправедливость» — всё это перестало быть просто жестом помощи. Это стало возможностью заглянуть за кулисы, узнать правду. Не только чтобы оправдаться, а чтобы понять, ради кого меня так унизили.

— Я должна знать, кто она, — сказала я уже не Ирине, а вслух проговорила своё решение.

— Будем копать, — тут же отозвалась Ирина, явно радуясь, что гнев мой переключился в другое русло.

Мы попрощались, и я ещё долго стояла на балконе.

Решение было принято.

Я выдержу эту работу. Выдержу его близость, его непредсказуемость, эту мучительную смесь благодарности и влечения. Ради правды. Ради возможности посмотреть в глаза тем, кто это устроил.

Дверь на балкон тихо открылась, и на пороге появился Ваня, потирая сонные глаза.

— Мам, ты когда? Я уже спать хочу.

Я обернулась, и сердце сжалось уже от совсем другого чувства — бесконечной, всепоглощающей любви. Он был такой родной, такой… похожий. Особенно сейчас, при мягком свете лампы, в его сонных карих глазах читалась та самая глубина и упрямство, что и у Алексея в минуты задумчивости.

Я вошла в квартиру, обняла его и повела в кровать.

— Сейчас, зайчик мой, сейчас.