Убей меня, начальник

Убей меня, начальник

Каждое утро я просыпаюсь в 6:37 от звука будильника, который ненавижу так сильно, что уже не слышу его — просто открываю глаза ровно в ту секунду, когда он должен зазвенеть. Лежу три бесконечные секунды, уставившись в белый потолок, который за тысячи повторений стал мне роднее, чем собственное лицо в зеркале. И каждый раз внутри шевелится одна и та же мысль, тихая, почти ласковая в своей безысходности — понимаю, что сегодня снова 17-е марта, и тихо говорю в пустоту:

— Опять.

Я встаю. Двигаюсь по квартире механически: вода из крана, кофеварка, запах молотых зёрен, который уже не бодрит, а только напоминает, что день будет точно таким же. Метро. Толпа. Запах чужих духов и мокрых курток. Я выхожу на своей станции, иду по знакомому маршруту, здороваюсь с охранником, который каждый раз отвечает чуть по-разному, но всё равно одинаково равнодушно. Сажусь за стойку №4. Включаю компьютер. Улыбаюсь первой клиентке — автоматическая улыбка, отточенная до совершенства.

Всё как всегда.

А потом появляется он.

Мой новый начальник — мы его полгода ждали — представлен на утренней планёрке. Имя — Даниил. Фамилию я обычно пропускаю, потому что в тот момент, когда он входит в переговорку, у меня каждый чёртов день перестаёт биться сердце на полсекунды.

Я не знаю, как это описать точнее, чем просто: мир на мгновение теряет звук. Будто кто-то выдернул штекер из реальности, и осталась только картинка — он. Высокий, с плечами, которые кажутся слишком широкими для узкого кроя костюма. Волосы чуть длиннее, чем принято в банковской среде, тёмные, — ему, наверное, тридцать семь, может тридцать восемь, но выглядит он так, будто время его не касается.

А глаза…

Глаза цвета мокрого асфальта после ночного ливня — глубокие, почти чёрные в тени, но когда свет падает правильно, в них проступает стальная синева. Спокойные. Слишком спокойные для человека, который только что стал новым начальником в этом муравейнике. Он не суетится, не пытается всем понравиться. Просто стоит, слушает, как его представляют, кивает. И когда наш заведующий отделом говорит: «Даниил будет курировать операционный блок», он поворачивает голову — и смотрит прямо на меня.

На долю секунды. Может, на полсекунды. Но этого хватает.

В горле становится сухо. Кожа на запястьях вдруг начинает гореть, хотя я даже не пошевелилась. Опускаю взгляд. Как будто это может стереть его из памяти!

Чуть позже он проходит мимо моей стойки к своему кабинету. От него пахнет — едва уловимо — деревом, дождём и чем-то тёплым, как свежезаваренный чай с бергамотом. Не дышу, пока звук его шагов не затихает за дверью.

Я влюбляюсь в него за первые семь минут его существования в моей жизни. Каждый раз. Снова и снова. Не «нравится», не «привлекательный», а именно влюбляюсь — всей кожей, всеми нервами, всем тем, что ещё осталось живым после тысяч смертей. Внутри меня что-то рвётся — тонкая, старая плёнка равнодушия, которой я укрывалась, — и под ней оказывается голое, дрожащее «хочу». Хочу подойти. Хочу, чтобы он посмотрел на меня ещё раз, но уже не случайно. Хочу услышать, как он произносит моё имя. Хочу коснуться его рукава, почувствовать тепло его предплечья под тканью. Хочу, чтобы он улыбнулся мне — не той сдержанной, вежливой улыбкой-уголком-губ, а по-настоящему, так, чтобы я увидела морщинки у глаз.

За первые семь минут его присутствия в моей жизни я проживаю целую жизнь: представляю, как он наклоняется ко мне через стойку и шепчет что-то только для меня; как мы идём вечером по мокрой улице и он вдруг берёт меня за руку; как он целует меня в висок и говорит «всё будет хорошо», хотя прекрасно знаю:

В 17:45 всё кончится выстрелом.

Я молчу.

Всегда.

Опускаю глаза. Начинаю печатать. Делаю вид, что проверяю транзакцию. А внутри всё горит. Всё кричит. Всё умоляет: «Подойди. Сейчас. Пока он ещё есть шанс, что он посмотрит на тебя иначе».

Но я не подхожу.

Потому что знаю: даже если я подойду, даже если он улыбнётся мне — в 17:45 нас всё равно убьют. И я снова проснусь в 6:37. И снова увижу, как он входит. И снова влюблюсь. С той же силой. С той же болью. С тем же безнадёжным восторгом.

Я знаю. Я проверяла тысячу раз...

И это — самое страшное и самое прекрасное, что со мной происходит.

Потому что даже в этой петле, даже зная конец, я всё равно каждый раз падаю в него, как в пропасть, и лечу, лечу, лечу… до самого последнего выстрела.

В 17:45 раздаётся крик.

Женщина у соседней стойки роняет сумочку. Монеты звенят по мрамору, и этот звук кажется оглушительным в наступившей секунду спустя мёртвой тишине. Дверь главного входа распахивается с такой силой, что стекло дрожит в раме.

Двое в чёрном. Маски. Пистолеты. «Все на пол! Лицом вниз! Быстро!» Обычно я успеваю только поднять взгляд на Даниила. Он всегда стоит у стеклянной двери в операционный зал — и всегда делает шаг вперёд. Всегда пытается сказать что-то успокаивающее.

Выстрел.

Громкий, сухой. И следом — треск ломающейся кости.

Первая пуля входит ему в грудь — чуть левее центра, туда, где под белой рубашкой бьётся сердце. Ткань мгновенно темнеет. Его тело дёргается назад, но он не падает сразу. Ещё секунду стоит, удивлённо глядя вниз, на расползающееся пятно.