Убийственная привязанность

Глава 1: Знакомство

Сумеречный Чикаго осенью 2021 года был похож на гигантскую акварель, написанную уставшей рукой. Небо, еще недавно синее и безмятежное, взорвалось градиентом розовых и фиолетовых красок, которые медленно растекались по горизонту, сливаясь с глубокой, почти бархатной чернотой над небоскребами. Последние лучи солнца цеплялись за шпили высоток, как будто не желали отпускать еще один день, еще одну жизнь. Город погружался в ночную жизнь — где-то уже зажигались неоновые вывески баров, слышался отдаленный гул машин и сдержанный шёпот прохожих, спешащих по своим делам. Но в самом сердце этого живого, дышащего организма царила иная, почти священная тишина.

Госпиталь Святой Марии возвышался, как белый исполин, островок стерильного порядка в хаосе мегаполиса. Его окна, ярко освещенные, казались бесчисленными глазами, наблюдающими за городом. Внутри царил свой, отличный от внешнего, ритм времени. Здесь оно текло не линейно, а толчками — от сигнала тревоги до тишины палаты, от тиканья кардиомонитора до внезапной суеты реанимации.

Доктор Эндрю Ловел стоял в полутемном коридоре хирургического крыла, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна. За его спиной, за тяжелой звуконепроницаемой дверью, только что закончилась шестичасовая операция. Сложнейшее шунтирование. Победа, но какая цена? Его руки, все еще в стерильных перчатках, будто хранили в себе отголоски недавнего напряжения — легкое дрожание кончиков пальцев, тепло, смешанное с холодным потом. Он снял шапочку, и темные, влажные от напряжения волосы упали на лоб. Закрыв глаза, он глубоко вдохнул, пытаясь прогнать усталость, которая осела на плечах свинцовым плащом.

«Шесть часов до конца смены, — механически прокрутил он в голове. — Всего шесть часов».

Но это были не обычные шесть часов. Это была бесконечность, растянутая между надеждой и отчаянием, между жизнью и тишиной мониторов. Он мысленно видел обаятельные, улыбающиеся лица своих друзей, свою уютную, но такую пустую в последнее время квартиру. Там ждали его тишина и покой, кружка хорошего чая и уютное кресло-качалка у камина. Но здесь, в этом храме белых халатов и антисептика, его мир сузился до ярких вспышек скальпелей под лампами, монотонного гула аппаратов и тихого, но никогда не стихающего фона человеческой боли — сдавленных стонов, приглушенных рыданий за тонкими перегородками, шепота молитв.

Его размышления прервали торопливые, почти бегущие шаги. По коридору промчалась молодая медсестра, ее лицо было бледным, а глаза широко раскрыты от неопытного ужаса. За ней с грохотом, нарушающим больничную тишину, пронеслась каталка. Эндрю лишь вздохнул. Он помнил это чувство — адреналин, смешанный с растерянностью, когда каждая секунда на счету, а ответственность давит так, что нечем дышать. Теперь эта ответственность была его привычной средой, второй кожей, но от этого она не становилась легче.

Он собирался отправиться в ординаторскую, чтобы наконец снять халат и выпить кружку обжигающего кофе, как оглушительный грохот распахнувшейся двери ворвался в коридор. В приемное отделение влетела, словно ураган, молодая женщина. Воздух вокруг нее будто вибрировал от паники.

Эндрю замер. Это была она. Джери Барнс. Дочь его пациентки, миссис Элеоноры Барнс, которая уже третью неделю балансировала между жизнью и смертью в отделении интенсивной терапии после тяжелейшей черепно-мозговой травмы. Он видел Джери каждый день — всегда собранную, всегда с томиком стихов или вязанием в руках, всегда тихую, сидящую у дверей палаты матери. Но сейчас от той сдержанности не осталось и следа.

Ее длинные светлые волосы, обычно собранные в небрежный, но элегантный пучок, рассыпались по плечам, разлетевшиеся, как от сильного ветра. Лицо, обычно спокойное и задумчивое, искажала гримаса чистого, животного страха. Глаза, цвета осеннего неба, теперь были огромны и блестели влажным, нездоровым блеском, словно потухшие лампочки, в которые на мгновение резко подали ток.

Она металась взглядом по коридору и, увидев Эндрю в его белом халате, бросилась к нему. Каблуки отчаянно стучали по линолеуму, нарушая больничную тишину, как молоток по хрусталю.

— Доктор Ловел! — выпалила она, и ее голос, обычно мягкий и мелодичный, сорвался на высокую, дрожащую ноту. — Где моя мать? Что с ней? Вы должны мне сказать! Прямо сейчас!

Она схватила его за предплечье, и ее пальцы впились в ткань халата с такой силой, что он почувствовал давление даже через нее. В ее прикосновении был отчаянный захват утопающего. Эндрю ощутил, как знакомая тяжесть — тяжесть вестника, несущего не радостные вести, — вновь навалилась на его плечи, сдавила грудь. Он задержал дыхание, чувствуя, как собственное сердце, привыкшее к виду крови и страданий, начало учащенно биться в ответ на ее панику.

Он посмотрел в ее глаза и увидел там целую вселенную страха. В такие моменты все заученные фразы, все профессиональные формулировки рассыпались в прах. Оставалась только голая, неприкрытая человеческая правда, которую нужно было облечь в слова, осторожные, как прикосновение к открытой ране.

— Мисс Барнс... Джери... — начал он, и его собственный голос показался ему чужим, излишне спокойным на фоне ее бури. Он сделал шаг навстречу, пытаясь создать хоть какое-то пространство для этого невыносимого разговора. — Мы только что закончили очередной осмотр. Команда сделала всё, что в человеческих силах.

Он сделал паузу, наблюдая, как в ее глазах вспыхивает и тут же гаснет искра надежды, похожая на последнюю спичку в темноте. Ее иссохшие, обкусанные губы дрожали.

— Но ее текущее состояние... — Эндрю вынужден был отвести взгляд, глядя куда-то мимо ее плеча, на скучную больничную стену. Произнести следующее было самой трудной частью его работы. — Оно остается крайне тяжелым. Стабильно критическим. Прогноз... неблагоприятный.

На мгновение в мире воцарилась абсолютная тишина. Казалось, даже аппараты в соседних палатах замерли. Джери застыла, как статуя. Воздух вокруг них сгустился, наполнился неподвижной, давящей тяжестью. Эндрю видел, как по ее щеке скатилась первая, предательская слеза, оставившая блестящий след на бледной коже. Дикое желание обнять ее, прижать к себе, сказать что-то утешительное, банальное вроде «все будет хорошо», схватило его за горло. Но он сдержал порыв. Он был хирургом, а не волшебником. Его инструменты — скальпель и знания, а не чудеса. Давать ложную надежду было бы преступлением хуже, чем молчание.

Глава 2: Неожиданный интерес

Время в больничных коридорах обладало особой, вязкой субстанцией. Оно не летело, а тянулось — медленно, как капельница, отмеряя секунды тиканьем часов на стене и редкими шагами дежурной медсестры. Эти коридоры, залитые приглушенным желтым светом плафонов, стали для Эндрю не просто рабочим пространством, а странным подобием дома. Здесь пахло антисептиком, старостью и тихим отчаянием, но в последние недели в этот запах вплелась новая, едва уловимая нота — ожидание.

Он прислонился к прохладной кафельной стене, дав усталости на мгновение взять верх. Белый халат казался непосильной тяжестью. Смена подходила к концу, тело кричало о сне, но мысль уйти, покинуть это здание, вызывала у него странное беспокойство. Потому что уход означал перерыв. А перерыв означал, что он не увидит её. Джери.

Его мысли, вопреки всей профессиональной выдержке, снова и снова возвращались к ней. Не как к родственнице пациента — такие лица обычно сливались в безликую массу тревожных глаз, — а как к отдельной, яркой и совершенно чужеродной точке в этой строгой реальности. Он ловил себя на том, что, просматривая график, сначала искал не время обхода миссис Барнс, а часы посещений. Он знал, что по вторникам и четвергам Джери приходит после шести, предварительно забежав из своего офиса. Что по средам она задерживается, а в пятницу всегда приносит с собой маленький термос с травяным чаем и книгу в потрепанном переплете.

Он наблюдал. Сначала невольно, краем глаза, потом — все более осознанно. Видел, как она, сняв пальто, останавливалась на пороге палаты матери, делала глубокий вдох, расправляла плечи и только потом входила — с улыбкой. Всегда с улыбкой для той, кто её, вероятно, не видел и не слышал. Слышал ли он её голос? Да, когда она говорила с медсёстрами — тихо, вежливо. Но однажды, проходя мимо приоткрытой двери, он застал ее другой. Она читала вслух. Читала стихи — негромко, монотонно, но в этом голосе звучала такая бездонная нежность, такая хрупкая надежда, что у Эндрю свело тело. Он замер за дверью, чувствуя себя шпионом, вором, присвоившим себе что-то сокровенное. Он не разобрал слов, только шепот и ритм. И этого было достаточно.

В ней не было театральности, ни капли показного страдания. Была какая-то ошеломляющая внутренняя стойкость. Она приходила, садилась на стул у кровати, брала руку матери в свои и просто говорила. О работе, о том, что видела по дороге — смешную вывеску, щенка в парке, первый иней на лужах. Она словно вплетала ниточки обычной, повседневной жизни в неподвижное, застывшее пространство палаты, пытаясь связать два разорванных мира.
И Эндрю, который за годы практики научился отгораживаться стеной клинического спокойствия, почувствовал, как в этой стене появилась трещина. Через неё проникал свет, от которого ему хотелось и отвернуться, и смотреть, не отрываясь.

Однажды вечером, когда осенний дождь забарабанил по оконным стеклам, а коридоры погрузились в предночную дремоту, он увидел её выходящей из палаты. Она шла медленно, устало волоча ноги, одной рукой сжимая переносицу. Она не плакала. Она просто стояла посреди пустого коридора, маленькая и потерянная, глядя в стену, словно пытаясь разглядеть в белой краске ответ. В этот момент что-то в Эндрю сломалось, переключилось. Он не подошел как врач. Он сделал шаг как человек.

— Всё в порядке? — прозвучало глупо, банально, но других слов не было.

Джери вздрогнула, резко обернулась. Глаза были сухими и огромными.

— Да, доктор Ловел. Просто... устала. — Она попыталась улыбнуться, и это получилось настолько неестественно и печально, что было больно смотреть.

— Кофе? — вырвалось у него само собой, прежде чем мозг успел проанализировать уместность предложения. — Внизу есть автомат.

Она смотрела на него с легким удивлением, словно впервые видела не белый халат, а лицо. Потом кивнула.

— Да. Спасибо. Только... без кофеина, пожалуйста. Я и так не сплю.

Они молча спустились в пустующую больничную столовую. Гул автомата, шипение пара, тиканье часов — эти звуки заполнили неловкую паузу. Эндрю протянул ей пластиковый стаканчик.

— Как она? — спросил он, уже зная ответ.

— Та же. — Джери обхватила стаканчик двумя руками, словно греясь о него. — Я сегодня читала ей Хемингуэя. «Старик и море». Она его обожала. Говорила, что это книга не о поражении, а о том, как достойно держать удар. — Она сделала глоток и сморщилась. — Ужасный кофе.

— Ужасный, — согласился Эндрю. И неожиданно для себя добавил: — Моя мама, когда я учился в ординатуре и пропадал тут сутками, привозила мне термос с фирменным эспрессо. Говорила, что даже спасать жизни нужно с хорошим вкусом.

Он не рассказывал такого посторонним. Никогда.

Джери посмотрела на него, и в её взгляде появилось что-то новое — любопытство.

— Она мудрая женщина, ваша мама.

— Была, — поправил он тихо. — Её нет уже пять лет.

Наступила тишина, но теперь она была не неловкой, а общей. Тишиной двух людей, знающих, что такое потеря.

— Простите, — сказала Джери.

— Не за что. — Он махнул рукой. — А вы... вы одна с ней? Отец...

— Умер, когда мне было семнадцать, — ответила она просто, без пафоса. — Автокатастрофа. Так что да, теперь мы с мамой были... одна команда. И теперь... я одна в этой команде.

Она говорила не для того, чтобы вызвать жалость. Она просто констатировала факт. И в этой простой фразе было больше мужества, чем в истериках, которые он иногда видел.

— Вы необыкновенно сильная, — произнес Эндрю, и сам удивился искренности своих слов.

Джери снова попыталась улыбнуться, и на этот раз получилось чуть лучше.

— Нет. Я просто делаю то, что должна. Другого выхода нет. А вы... вы ведь тоже не просто так здесь застряли в десять вечера. Только из чувства долга?

Вопрос застал его врасплох.

— Это моя работа, — сказал он, но это прозвучало как отговорка даже для его собственных ушей.

— Работа — это то, что заканчивается в конце смены, — мягко заметила она. — А долг... он другой. Он как раз такой. Заставляет оставаться, когда все ушли. Приносить кофе почти незнакомым людям.