Убийственные фотографии

Мистическая история

Михаил Иванович

   В один погожий летний день я вошёл в тихий полумрак красноярского фотоателье с загадочной вывеской «Ф.Е.А.». Меня привлекла в витрине фотография выпуска одной из женских гимназий: несколько девочек, с лицами, отражавшими целую радугу эмоций – от искрящейся радости до тихой грусти. Пожилой хозяин-фотограф, вышедший на звон колокольчика, радушно приветствовал меня и поинтересовался, какое фото я желаю заказать:

   – Совершенно любые услуги: могу выехать к вам домой, чтобы с супругой и детишками, портреты высочайшего качества с ретушью, есть прекрасные задники, – он протянул руку в сторону сменного щита, изображавшего Медного всадника на фоне тропического заката.

   – Нет, у меня другой вопрос… Скажите, а что означает «Ф.Е.А.»?

   – Ах, это… – старик сник. – Имя моей покойной жены Феодоры Евгеньевны Аникиной. А я – Иван Терентьевич Аникин, приобрёл фотоателье на её приданое и, как видите, процветаю. Так вы – из любопытства?

   – Нет… То есть, спросил из любопытства. Но я по делу: хотел бы арендовать у вас на день-два фотоаппарат с треногой, а потом воспользоваться вашей фотолабораторией.

   Старик потрогал очки в металлической оправе и воззрился на меня.

   – Зачем такие странные хлопоты? Я могу снять что угодно, сделать фото, а вам останется только оценить моё старание. Да так и дешевле выйдет. Точно-точно!

   – Нет. Меня интересует именно аренда. Зовут меня Михаил Иванович. Сам я – фотограф-любитель, но не тащить же через всю страну в Сибирь свой аппарат из Санкт-Петербурга?

   – Столичные причуды? – улыбнулся хозяин, потерев лоб ладонью. – Что ж: пять рублей за пользование аппаратом, пять за лабораторию (в стоимость входят препараты), бумагу посчитаем, когда вы решите, сколько будет снимков. Но попрошу вас внести залог за фотоаппарат, – страховка за порчу, – двести рублей.

Иван Терентьевич Аникин

   Было заметно, что старик не хочет никому давать инструмент своего дохода и называет выдуманную сумму.

   – Даю вам сто пятьдесят рублей залога. Этого хватит.

   – Наверное, хватит, – неохотно согласился он. – Странное дело – столица.

   Через пять минут я вышел с фотоаппаратом и набором пластинок, крикнул извозчика и отправился снимать.

   Нельзя сказать, что я управился быстро, но уложился в один день, хотя список объектов занимал целую страницу. Дело в том, что две недели назад к моему близкому другу обратился предводитель дворянства города Красноярска, приехавший в Петербург по каким-то делам. Он спросил, нет ли у моего друга знакомого фотографа, который согласится провести каникулы в столице Сибири (все в Красноярске считают свой город столицей) и хорошо заработать. Конечно, друг порекомендовал меня. На мой вопрос, что я забыл в далёком Красноярске, он ответил, что мне, возможно, более никогда не выпадет случай посмотреть край русских богатств – Сибирь.

   Предводителя дворянства звали Иннокентий Филиппович Лаевский, и он в течение безумно долгого пути на поезде успел рассказать мне все известные ему истории и анекдоты. Суть поездки была незатейливой, но интересной: сфотографировать достопримечательности города, которые будут включены в традиционное издание «Альбома Красноярска», имеющее честь выходить с 1908 года по случаю двухсотвосьмидесятилетия столицы Сибири. Кроме вознаграждения за будущую работу мне оплачивалась дорога и проживание в гостинице «Централь», а также обещался конный выезд в заповедный край золотодобытчиков и охотников за пушниной «Столбы». Заманчиво было бы вернуться в Петербург со шкуркой подстреленного соболя или с куском руды с золотыми вкраплениями.

   На следующий день после удачной работы, хорошенько выспавшись, я навестил ателье «Ф.Е.А.» и отпечатал пробные снимки. Иван Терентьевич поинтересовался, как идут дела. Я ответил, что все здания, интересные места, памятники и пейзажи мною уже отсняты, и показал, что получилось. На фотографии женской гимназии каким-то образом очутилась случайная девочка, и мне пришло в голову в шутку спросить фотографа, узнаёт ли он её: вдруг это одна из тех выпускниц, что изображены на фото в витрине ателье. Реакция старика оказалась непредсказуемой.

   – Кажется, это она… – медленно выговорил он и чрезвычайно возбудился. – Вы позволите, я увеличу?

Женская гимназия

   Меня удивило его поведение, но не было причины отказать.

   – Пожалуйста, а в чём дело?..

   – Боюсь, что это снова она. Но ведь надо убедиться, – бормотал старик, быстро доставая реактивы.

   Когда он распечатал увеличенный фрагмент, лицо его пошло пятнами.

   – Это Танечка, и скоро всё случится.

   – Позвольте? – я взял снимок из его рук. На меня смотрела девочка с небольшой косой в летней шляпке-канотье и белом платье с пелеринкой, она опиралась на детский зонтик. Не было бы ничего необычного в этом ребёнке, если бы лицо её не перекосила неприятная гримаса.

Приключения жандармского чина

   Утром, заглянув к цирюльнику под вывеской «Луи Нуаре. Острѣйшія нѣжныя бритвы», я отправился на Благовещенскую, 5 в некотором волнении: прежде у меня не было дел с жандармами. Офицер проводил меня на второй этаж, постучался в кабинет и сразу после ответа исчез. Пётр Алексеевич Рюмин оказался фактурным типажом: одет он был в голубой мундир, сидевший на нём, как влитой. Небольшой рост компенсировало волевое лицо, которое украшали хищно загнутые усы пшеничного цвета. Волос на его голове было немного, виски совершенно поседели, умные глаза вчитывались в собеседника. Он поздоровался со мной и предложил присесть на небольшой диван. Сам он сел в кресло, предварительно угостив меня шустовским коньяком с долькой лимона на краю бокала.

   – Пью только так, – «по секрету» сообщил он, – чтобы после потихоньку съесть лимон.

   Лёд между нами растаял.

Пётр Алексеевич Рюмин

   – Я не из тех Рюминых, не из князей. Наверное, поэтому со всеми нахожу общий язык. Иннокентий Филиппович попросил меня, Михаил Иванович, открыть вам подробности известного дела. С одной стороны, это отвечает моим интересам, а с другой, хотел бы, чтобы всё, сказанное здесь, осталось в стенах моего кабинета.

   В этом человеке сразу чувствовался профессионал. Говорил он веско, иногда делая паузы между словами. Сожалея, что дал Аникину обещание держать его в курсе дела, я обязался хранить тайну следствия.

   – Хорошо, – продолжил Пётр Алексеевич. – Поведаю вам свою эпопею знакомства с этой странной историей. Дело попало ко мне сразу же после того, как полиция произвела обыск на квартире Зинаиды Семёновой. Возможно, этого бы никогда не случилось, если бы у Семёновой были наследники. По счастью, именно поиски родственников заставили полицейских осмотреть квартиру, которую она снимала.

   Так вот: в её дневнике иносказательно говорилось и об участниках теракта, и о подготовке покушения. Дневник обнаружился неожиданно: полицейский, проводивший обыск, попытался открыть ящик стола, запертый на ключ. Ключей нигде не было, и молодчик в сердцах стал выламывать ящик фомкой, но сделал это так грубо, что проломил днище, и оттуда выпала тетрадь. Взломай он замок аккуратно, мы бы ничего сейчас с вами не знали. Полицейские смекнули, что речь идёт о государственной безопасности, и передали дело нам.

   Мне тоже не сразу всё открылось. В дневнике Семёновой барон Лессер назывался Злодеем: «Планируем наказание Злодея». Сообщников она звала Русак, Горец и Профессор. Таким образом, стало ясно, что террористов было четверо. Пока я читал дневник, мне доложили, что в участок прибежал Вонаго и принялся рассказывать о таинственной фотографии. Я сам отправился на встречу с Людвигом Кристиановичем, проследил, чтобы его показания записали, и провёл профилактическую беседу, дабы он не трубил на каждом перекрёстке о своих изысканиях.

   Тем не менее, сведения, полученные от Вонаго, помогли мне прийти к выводу, что Семёнова связана с покушением на Лессера. Сравнив даты записей с датой покушения, я с удивлением пришёл к выводу, что бомбистом был не Горец, а Русак. Дело в том, что мы установили личность бомбометальщика, – им оказался рабочий вагоноремонтного завода Руслан Дадашев, инородец. Вот, почему сначала я решил, что Горец – кличка Дадашева. На самом деле Семёнова называла его Русак, в шутку, что ли…

   Итак, Семёнова и Дадашев мертвы, остаются Горец и Профессор. Знаете, я не верю во всякую чертовщину и проклятия – так уж научил меня опыт. Однако любую версию стараюсь проверять, пусть и самую фантастическую. Я затребовал материалы о несчастном случае на железнодорожном мосту. Утонувшего велосипедиста звали Эммануил Волонтович. К сожалению, в его квартире обыск не проводился: полиция, естественно, посчитала его гибель несчастным случаем. Чтобы всё проверить, я послал своих людей к хозяйке квартиры, но она выбросила все бумаги, не читая, поскольку наследников у Волонтовича тоже не нашлось. Однако и от хозяйки был толк: по её словам постоялец ранее был политическим ссыльным и как-то обронил в разговоре, что окончил Иркутское горное училище. «Э-э-э! – сказал я себе. – Вот я и нашёл Горца».

   Рюмин ловко подцепил вилкой кружок лимона и с удовольствием прожевал. Честно говоря, я не мог смотреть на этот фокус, не сморщившись, поэтому, чтобы скрыть набежавшую слюну, допил свой коньяк. Пётр Алексеевич глубоко вздохнул и продолжил:

   – Спокойствие в гигантской Российской империи – вещь тонкая и хрупкая, поэтому в нашей работе всё нужно проверять. Вы не слушайте уличных горлопанов и товарищей волонтовичей: это для них мы сатрапы и палачи. А что сделал наш Горец, отбыв ссылку? Пошёл работать по специальности?.. – Нет, он стал работать каким-то смотрителем в депо, где, скорее всего, познакомился с Дадашевым. Я вообще думаю, что в их шайке он был главным пропагандистом. Социал-демократишка, одним словом.

   Так вот: стал я проверять – не поверите! – Танечку Лещинову. Тайно, конечно. Представляете: прихожу я к начальству и докладываю, что пришлось навестить в сумасшедшем доме девочку, насылавшую проклятие на убийц своей семьи. Не представляете? – Я тоже. Взял извозчика и поехал в Таракановскую слободу, Таракановку по-нашему. Начальник мне понравился: молодой, но учёный, ещё в пятом году прибыл к нам из Томска – Игорь Михайлович Авруцкий. Я – к нему: «Надёжно ли у вас содержатся пациенты?». Он говорит: «Будьте покойны, при мне ни один не сбежал». – «Сомневаюсь, – говорю, – что в вашем хозяйстве всё идеально». – И показываю фотографию Танечки у железнодорожного моста и у Пушкинского театра. Он аж посерел. Была у меня мыслишка, что станет доктор выкручиваться, но – нет: побежал в другое крыло больницы. Я – за ним. Что ж вы думаете? – К палате мы подошли вместе, а он запретил мне входить. Мне, коллежскому советнику… Ладно. Походил он там, походил, выходит и заявляет: «Всё в порядке, девочка выйти не могла». Я, спокойно так, замечаю: «У меня на руках доказательства, что ваша Таня выходила отсюда дважды – в 1907 и в 1908 году летом, а последствиями её прогулок были два якобы несчастных случая. Так что, открывайте и показывайте, что у вас там за тайны мадридского двора». Доктору крыть нечем, он кричит: «Варвара! Сюда, к Танечке». Пришла бабка, так он её вперёд меня в комнату запустил, подождал минут пять, а потом говорит: «Я вас очень прошу: не напугайте ребёнка. Просто проверьте всё, как надо». Отвечаю: «Проверим, как надо, не беспокойтесь». Захожу в палату: крошечная комнатёнка, видно, что делили какое-то большое помещение. Вдоль стены – одна кровать, ногами к окну. На кровати сидит бабка Варвара и с головой укрывает кого-то одеялом. Ладно. Осмотрел стены: повреждений нет; проверил пол: доски на месте, не шевелятся. Потолок исследовать незачем – слишком высокий для такой конуры. Зато есть окно и ещё одна дверь. Осматриваю окно: подоконник пыльный, но это нам не помеха, – требую открыть. Пытались открыть створки вдвоём с Авруцким, потом плюнули. Думаю, что всё рассохлось давным-давно. Слегка открывается форточка. Допрыгнет ли до неё ребёнок и пролезет ли – непонятно; я же не могу заставить сумасшедшую девочку пролезать в форточку, тем более что за окном – железная решётка. Встал на подоконник, еле дотянулся, но за решётку дёрнул изо всех сил: стоит, сердешная.