Уже не та

Пролог

Юля Савичева - Не забывай

В тот момент я умерла. По крайней мере, часть меня — та, что ещё вчера вечером надеялась успеть попрощаться.

Последние полторы недели я готовила себя к этому. Готовила, как готовят себя к прыжку с обрыва, — в теории зная, что будет больно, но на деле не представляя этой боли. Все попытки оказались тщетны. Разве можно приготовиться к смерти мамы? Это всё равно что приготовиться к тому, что у тебя вырвут сердце, пока ты ещё дышишь.

Я стояла в проходе продуктового магазина, тупо разглядывая полки с освежителями воздуха. Бабушка попросила купить по дороге. Я помню этот момент с фотографической четкостью: синие флаконы, желтые, зеленые. Зачем-то взяла в руки «морской бриз», поставила обратно. Взяла «лаванду». В этот момент в заднем кармане джинсов завибрировал телефон.

Проводя пальцем по экрану, я уже знала. Но мозг отказывался складывать цифры в сумму.

— Соф, она не дышит, — голос бабушки в трубке звучал не как голос, а как треск сухой ветки, которую ломают пополам.

И знаете, что самое странное? Я не закричала. Не разрыдалась. Не побежала, сшибая стеллажи с консервами. Я просто... выдохнула. Впервые за полторы недели. И в этом выдохе смешались пустота, боль и какое-то чудовищное, выжженное дотла облегчение.

Мама долго мучилась. Рак — это тихая война, которую проигрывают в окопах собственного тела. Последние дни она таяла на глазах, превращаясь в тень себя прежней. Она молчала, уходя в себя, скрывая от нас самое страшное. Можно ли её судить за это молчание? Можно. Наверное, даже нужно. Нельзя просто взять и отказаться от семьи, закрыть дверь перед носом у тех, кто готов был нести этот крест с тобой. Мы могли бы успеть сказать всё. Осознать. Но кого я обманываю? Осознать смерть нельзя. Даже если бы у нас был год.

Кое-как успокоив бабушку, я схватила первый попавшийся баллончик, кинула деньги на кассу и пошла к дому. Шаг был быстрым, но тело казалось чужим, налитым свинцом. Я позвонила крёстной — мы договорились, что я позвоню сразу, как только это случится. У неё был «хороший знакомый ритуальщик». Какое жуткое, стылое слово. «Ритуальщик». Человек, который сделает всё «как надо» в мире, где «как надо» — это забрать тело, которое, еще пять минут назад, было твоей мамой.

Когда я вошла в квартиру, коридор показался бесконечным. Я шла на цыпочках, словно боялась её разбудить. Глупо. Абсурд. И тут на меня навалилось это — чувство, будто на черепушку положили невидимый тяжеленный кирпич. Голову сдавило так, что зазвенело в ушах. Она лежала на кровати, прикрытая одеялом, неподвижно. Как будто просто спала.

Только вчера вечером, вернувшись от ещё живой мамы к себе домой, к своей маленькой семье, я рыдала на кухне, задрав голову к потолку, и шептала: «Господи, забери её. Пожалуйста, забери. Не дай ей мучиться». И вот мои молитвы услышали. На следующее же утро. Сегодня. Я не успела. Я не успела прийти и просто посидеть рядом, подержать за руку, посмотреть на неё в тот самый последний раз, когда она ещё еле-еле дышала. Я не успела каких-то 20 минут. Я не успела сказать…

Последние полторы недели она почти ничего не понимала и совсем не говорила. Она, безумно любившая нас, а особенно свою маленькую внучку, смотрела на неё пустыми, остекленевшими глазами. Моей дочери всего полтора года. Она не запомнит бабушку. Так же, как я сама не запомнила своего дедушку, когда мне было полтора. Роковая закономерность? Дурная бесконечность? Не знаю. Сейчас не хочу об этом думать. Сейчас это слишком страшно.

Но знаете, что самое мерзкое? Самое тошнотворное в этом всём? Ты сидишь убитый, раздавленный этим невидимым кирпичом, практически не соображая, где ты и кто ты. А телефон уже не просто вибрирует — он разрывается. И звонят не друзья, не родные. Звонят коршуны. Похоронные бюро. Один из них, самый наглый, даже приехал и позвонил в дверь. Наш агент, молодой парень, который приехал раньше них, вышел и выпроводил его. Ни стыда, ни совести. Я понимаю, они зарабатывают на жизнь. Но пользоваться моментом, когда люди ещё ничего не осознали, когда они сидят в ступоре, накачанные горем до анестезии чувств — это подло. Это охота на раненых зверей.

Я была этим раненым зверем. Я ничего не соображала. Когда подошли те самые мужчины, которые должны были унести её, они тихо сказали: «Снимите золото. Иначе его просто... украдут. Сами понимаете».

И я, послушная, механическая, пошла к ней. Я подошла к маме и начала пальцами раскручивать серьги-гвоздики. С холодных, уже не живых мочек ушей. Когда-то, на какой-то Новый год, я дарила ей их и помогала закручивать, смеясь и борясь с её непослушными пальцами. Теперь её пальцы замерли навсегда. Я расстегнула цепочку с массивным крестом. Это был её второй крест. Первый она потеряла в огороде, когда порвалась цепочка. Она так хотела этот, новый, но поносила его совсем недолго.

А потом я добралась до правой руки. На среднем пальце было её любимое колечко — тоненькое, с маленьким бриллиантиком, которое она носила, не снимая. Я попыталась снять его, и... ничего. Палец не поддавался. Рука уже закостенела, сжалась в кулак, вцепилась в простынь — в эту жизнь до последнего.

Мне показалось это противоестественным. Чудовищным. Я тяну, а кольцо не снимается. Я пытаюсь разжать, а пальцы не разжимаются.

Да как так? Почему?

Это же просто кольцо. Просто тонкий металл.

А мама не отпускает его. Не отпускает меня.

В ту секунду мир треснул окончательно. Я, стоя на коленях перед кроватью, дергая это дурацкое кольцо, вдруг поняла: это ненормально. Всё это — ненормально. Я, теперь уже не та София, что была вчера. Не та, что была этим утром. Я — другая. Часть меня только что закостенела вместе с её пальцами. Часть меня навсегда осталась в этой комнате, пытаясь снять кольцо с мертвой руки, и тихо, беззвучно заходясь в крике, который никто никогда не услышит.