Ужин

Зимой, после новогодних и рождественских праздников, высшее общество предпочитало съезжаться со своих вилл в южной Франции и с островов Индонезии, с зимних квартир и яхт — хотя бы на непродолжительное время обратно в столицу Матушки-России. Проводить яркий насыщенный марафон окультуренной праздности: в театрах ли, на выставках или за зваными ужинами, когда иные гости встречались чуть ли не каждый день. Это стало славной традицией, признаком хорошего тона. И тем, кто соблюдал предписания — тому сопутствовала удача в делах весь год, ибо с тем дела предпочитали и вести.

Сегодня ужинали в почти домашней обстановке в ресторане на Владимирском бульваре, что в самом центре. Ресторан владельцы Кирьяновы-Тихинен предпочитали именовать «гранд-кафе» для пущей мягкости. Здесь было действительно очень уютно, чувствовалась двойная вложенная душа. У четы Кирьяновых-Тихинен была репутация идеальной красивой пары, они будто даже и находились неизменно один подле другого, точно два лебедя, их и воспринимать нужно было непременно на пару, как двуединую сущность. И фамилия у них была двойная. Их гармония и передалась ресторану.

Живительное место. С большой буквы Ресторан — это же от французского Restaurer, «восстанавливать», «укреплять» тело и дух. Вокруг много живых цветов. Интерьер в викторианском стиле, выполнен в основном из дуба и красного дерева, наполнен намоленными раритетными вещами: здесь огромный старинный голландский глобус XVII века, французский клавесин XVIII века, инкрустированные книжные шкафы с учёными и эзотерическими массивными фолиантами, наряду с художественными томами, хитами прошедших времён, поучительными брошюрами, сатирическими памфлетами последних четырёх столетий.

Столы и стулья арт-нуво, с плавными очертаниями. Пол из полированного известняка. Огромные ореховые часы с боем на стене. Кстати, о часах. Подобные ужины редко начинались ранее восьми — праздная публика зимой поздно просыпалась и разъезжалась отдыхать далеко за полночь, особенно легкомысленные могли засиживаться здесь и до утра.

Преобладали оттенки коричневого, жёлтого, серебристого и белых тонов. Свет давали газовые лампы. И вкус здесь спорил с оригинальностью. Обеденный зал обладал будоражащей L-аурой, вызывавшей искреннее желания жить и есть, хорошо плюсуя к аппетиту.

Да и было чем славно закусить сегодня: угощали императорской имбирной ухой, финским супом с судаком и беломорскими мидиями, фаршированной щукой с трюфелями, малосольной сёмгой на лунном льду, карельской форелью в соусе из раков, камчатским крабом с подливой из медуз, печёной в глине стерлядью с кисликой, тартаром из морских ежей с одуванчиковым соком, рапанами со сморчками и сибирской черемшой, обязательным ритуальным новогодним российским кушаньем — оливье в тарталетках, с раковыми шейками и лососёвой икрой. Да и прочей несчётной съедобицей. Как говорят на Руси: всё что есть в печи — на стол мечи!

— Понравилась ли вам, Эдвард, вчерашняя опера в Большом? Вы любите Пуччини? — мягко и медоточиво поинтересовалась сидевшая напротив Анастасия Рогожская, весьма petite, с точёными чертами лица, стрижкой в стиле томбой, в больших очках, делавших её хрупкие черты чрезвычайно интеллектуальными, успевшими передумать и пережить невероятно многое.

— Ах, опера… — вспомнил Кавон, блаженно задумавшийся было над ароматным бокалом Pauillac начала века, совещаясь с Бахусом о тонкостях фруктово-вяжущих нот вина, но тут ожил своей заразительной энергичностью, глаза его неподдельно вспыхнули. — Я думаю, что опера роскошна! Сам жанр оперы раскошен! Барочный. Романтичный. Мне также любопытны исторические европейские сюжеты.

Кавон был с недружественного Туманного Альбина. Хоть внешне и совсем не походил на классического британца, а скорее напоминал о британском колониальном прошлом. Правды ради, Кавон являлся не столько англичанином, сколько лондонцем, последние лет десять не выезжал в английскую местность дальше Уэмбли. А Лондон, как и подобные ему города, давно уже стали отдельными государствами со своими новыми гражданами.

Южноазиатская внешность, черноглазый, волос тоже чёрный как воронье крыло, лицом не слишком привлекателен, совсем маленького роста, полноватый, округлый и с виду благодушный. Кавон напоминал медвежонка с блескучими глазами-пуговками. Комично неуклюжий, особенно когда куда-нибудь усаживался, тщательно прицеливаясь задом. Но за благодушием и забавной наружностью скрывалась значительная сложноустроенная личность.

У него была некая необычная должность спецпосланника при посольстве. Абсолютно все подозревали в нём шпиона или даже руководителя шпионского гнезда. Вероятно, так и было, но власти и не думали изгонять его из страны. Зачем? Даже если такое и возможно, то вызовет невероятный переполох. Британия, с которой отношения и так крайне натянуты, вышлет точно так же наших дипломатов и шпионов. А взамен Кавона пришлют нового дурака, гораздо хуже и неприятней.

Эдвард же, а для избранного круга и Эд — решительно почти всем нравился, был душкой и звездой на вечерах. Да, публика чувствовала в нём антагонистичную позицию по главным политическим вопросам, идущую вразрез с отечественными геополитическими интересами. Но он излагал эту позицию так, что на него не обижались, а смотрели скорее словно на диковинную птицу с ярчайшим опереньем, чудесным образом впорхнувшую в наш морозный климат.

Гости порой общались с ним на английском, дабы продемонстрировать, что не лыком шиты. Но и Эдвард отменно говорил на русском и охотно переключался на него, демонстрируя свои глубочайшие познания. Помимо латыни, санскрита, пали и древнегреческого, на разговорном уровне он владел двенадцатью языками, пятью из них в полном совершенстве, включая русский. Что опять же нетипично для англичанина, которые с трудом учат иностранные лингвы, а с другими народами говорят на намеренно примитивном английском, только чуть громче, как будто для глуховатых.

На русском Кавон также писал стихи, в романтическом стиле и свободолюбивого содержания: