Укол наперстком

Пролог

Мир кружился, словно она стояла в центре огромной карусели. Перед глазами плыли разноцветные пятна, похожие на огоньки свечей, пахло дымом и абрикосами, откуда-то доносился приглушенный собачий лай и лошадиное ржание. А потом кто-то громко и настойчиво спросил:

— Отвечай, Марья, да или нет?!

— Мне надо подумать, — быстро ответила Маша, не имеющая привычки соглашаться непонятно на что.

— Ну уж нет! — возмутился тот же голос. — Ты, Марья, с самого Крещения все раздумываешь, пора бы уж и ответ дать. Говори немедля, согласна ты, али отказываешься?

Поморгав, чтобы прогнать мельтешащую перед глазами рябь, Маша с удивлением вгляделась в своего собеседника. Посреди комнаты, в которой она неведомым образом очутилась, стоял молодой человек, чуть старше ее самой, с круглым невыразительным лицом, на котором в данный момент читалось нетерпение и озабоченность. Одет он был крайне странно, в поношенный, вытертый на локтях темно-серый сюртук грубого сукна, из-под которого виднелся вылинявший бархатный жилет, брюки в мелкую полоску и мягкие стоптанные сапоги.

— Ну так что же? — нахмурился незнакомец.

Усилием воли выкинув из головы звенящий там вопрос «Что вообще происходит?», Маша закусила губу, лихорадочно соображая, что бы такое ответить. Если она — или не она — сразу не согласилась на это неизвестное предложение, значит, в нем точно имеется какой-то подвох. И вообще, ничего хорошего таким тоном не предлагают. Значит, нужно отказываться, а потом постараться как-то узнать, о чем ее вообще спрашивали.

— Нет, — твердо ответила она. — Я не согласна.

Ее собеседник тяжело вздохнул, и вдруг обмяк, словно мяч, из которого выпустили воздух. Плечи его поникли, лицо приобрело расстроенно-плаксивое выражение, и даже полные румяные щеки горестно обвисли.

— Жаль, ах, как жаль, — пробормотал он. — Так бы хорошо все сложилось... Что же, пойду поговорю с Евгением Алексеичем, а ты, Марья, вели прислуге, пусть на стол собирает. Хотя нет, погоди пока, я сам распоряжусь. Мало ли, как оно обернется.

Кивнув, Маша дождалась, пока он выйдет из комнаты и прижала ладони к горящим щекам. Какая прислуга, какой Евгений как-там-его? Кто все эти люди, и что это за место?! Она ведь только что была в музее!

Выставка под многообещающим названием «Быт губернского мещанства ХIХ века» оказалась удивительно неинтересной. Сначала небольшая экскурсионная группа под монотонное бормотание сопровождающего полюбовалась на десяток чугунных утюгов разных размеров, после чего плавно переместилась к коллекции самоваров.

— Обратите внимание на этот экспонат, — скучным голосом бубнил экскурсовод. — Чеканка на кромке характерна для...

Группа сосредоточенно внимала. Маша прикрыла рот рукой, маскируя зевок, и начала осторожно пробираться мимо самоваров к выходу из зала. В общем-то, она и не ждала от похода на выставку ничего хорошего. Ни новых знакомств, ни интересных сведений, ни с пользой проведенного времени. Просто еще один серый и унылый день в ее серой и унылой жизни, такой же бесцветной и неинтересной, как она сама.

Иногда Маше казалось, что какие-то высшие силы, то ли в насмешку, то ли из вредности, хорошенько потерли ее ластиком. Немногочисленные подруги с трудом вспоминали о ее существовании. Еще более редкие парни никогда не перезванивали и не назначали второй встречи. К ней никто не клеился в метро, ей не уступали места в транспорте, не дарили цветов и никогда не пытались втянуть в общий разговор. Да что там, она уже полгода работала в новом коллективе, и только три человека из десяти запомнили, как ее все-таки зовут.

Когда-то Маша пыталась это изменить. Один из психологов рассеянно выслушал ее жалобы, посоветовал работать над уверенностью в себе, и вышел из кабинета, словно забыв о посетительнице. Вторая безапелляционно велела Маше сменить гардероб, прическу и стиль макияжа, вручив ей визитку «чудесного стилиста, умеющего решать подобные проблемы». От пробного образа, предложенного стилистом, Маша испуганно заикалась еще часа два, и твердо решила, что ничего в своей внешности менять не будет.

Постепенно она смирилась. Отсиживала свои восемь часов за монитором, возвращалась в безликую съемную квартиру, ужинала, читала и ложилась спать. Проблему составляли выходные. Сколько-то времени удавалось убить на уборку, поход в магазины и приготовление пищи, но все равно к вечеру воскресенья на нее начинала наваливаться тоска.

Решив совместить приятное с полезным, Маша приняла решение заполнять излишнее свободное время походами в музеи и на выставки. И вот, пожалуйста — вместо интересного рассказа об особенностях русского быта такая скучища. Все как всегда.

Не слушая экскурсовода, она побрела вдоль витрин, рассеянно разглядывая вышитые полотенца, костяные гребни и сношенные атласные туфельки.

В одной из витрин, почему-то не прикрытой стеклом, лежал старинный набор для шитья. В потертой шкатулке, обитой изнутри пыльным бархатом, были уложены аккуратные ножницы с фигурными ручками, несколько иголок, наперсток и шило. Все блестящее, сверкающее, словно только что из галантерейной лавки.

Быстро оглядевшись по сторонам, Маша провела пальцем по чудесному растительному узору на лезвиях ножниц, прикоснулась к наперстку и отдернула руку, почувствовав резкий укол. На подушечке пальца тут же набухла алая капля.

Кажется, после этого она спускалась по лестнице. В памяти промелькнул высокий сводчатый потолок, странная роспись на стенах... А потом, внезапно, оказалась здесь. Интересно, здесь — это где? И главное, когда?

Додумать мысль она не успела. В коридоре послышались тяжелые шаги, а потом заскрипела, открываясь, дверь.

Глава 1

— Барышня, обед накрывать ли? — осведомилась заглянувшая в комнату тетка. — Щи стынут, скока их на печке держать, капуста ж перепреет.

— Погоди пока, — пробормотала Маша. — Скажет... в смысле, распорядится, ну...

Тетка, ничуть не удивившись, кивнула и потопала обратно. Видимо, на кухню, поближе к щам.

Из глубины дома донеслись мужские голоса, потом захлопали двери, и в открытое окно послышался цокот лошадиных копыт. Маша помотала головой, потерла глаза, но непонятно откуда взявшаяся реальность и не думала исчезать. Она все так же сидела на лоснящемся от старости диване в странно обставленной комнате, явно знававшей лучшие времена.

Низкий потолок всем своим видом намекал, что его неплохо бы побелить. Скромные обои в мелкий цветочек отклеивались по углам, диванные подушки разной степени потертости требовали чистки.

Посреди комнаты царил круглый стол на единственной ножке, покрытый тяжелой, явно не новой скатертью с обтрепанной бахромой. На столе, корешком вверх, валялась недочитанная книга, колода засаленных карт и какое-то рукоделие. Ковер на полу тоже был старым, с отпечатками ножек мебели, а на стоящем возле стены фортепиано кое-где начал трескаться лак.

Поднявшись с дивана, Маша медленно подошла к окну, оглядела заросший бурьяном двор и покосившийся колодезный сруб и поморщилась. Назвать этот дом уютным смог бы только очень непритязательный человек.

— Марья, ты обедать-то иди, — заглянул в комнату давешний молодой человек. — Щи стынут, а ты все в окошко смотришь.

— А-а-а...

— Евгений Алексеич уехал, не стал обедать, — сокрушенно сообщил ее собеседник. — Очень уж твой отказ его расстроил. Пойдем, сестрица, откушаем, да опосля того мне с тобой поговорить надобно будет.

«Братец, значит, — ошеломленно подумала Маша. — Вот это номер. Осталось узнать, как его зовут».

Есть Маше не хотелось совершенно, но возражать она не решилась. Покорно проследовала в столовую, уселась на скрипучий стул с продавленным сиденьем и принялась болтать ложкой в тарелке со щами, изображая трапезу, и мечтая выйти из-за стола. То ли от мысли о неминуемом разоблачении, то ли от запаха вареной капусты ее начало мутить, а руки то и дело мелко подрагивали.

— Что-то ты не ешь ничего, сестрица, — озаботился ее сотрапезник, вмиг расправившийся со своей порцией, и потянувшийся к дымящимся на блюде котлетам. — Ты не заболела ли? Вон и щеки у тебя горят.

— Да, — немедленно подтвердила Маша, обрадовавшись, что нашелся предлог увильнуть от общения. — Заболела! Неможется мне, в голове шумит, перед глазами все плывет, и аппетита нет совсем.

— Ах, несчастье какое! Ты поди к себе, отдохни. Да кликни Фроську, пусть малины тебе заварит, али еще какой травки. Только вначале меня послушай, чего скажу. Ты, Марья, вдругорядь, когда к тебе кто свататься будет, об одной вещи подумай. Годов тебе уже изрядно, к двадцати трем подбирается. А женихов в Ветлужске не так чтобы на каждом углу натыкано было. Коли будешь перебирать да нос воротить, так старой девой и останешься. Чем вот тебе Евгений Алексеич нехорош? Неглуп, обеспечен, воспитан хорошо, и видом представительный, не сморчок какой.

Сообразив, что братец ждет ответа, Маша потупилась и пробормотала:

— Не люб он мне.

— Знаешь, как говорят? Стерпится — слюбится, — нахмурился брат и грозно ткнул вилкой в очередную котлету. — Я тебя, сестрица, неволить не стану, я маменьке обещал, что супротив твоей воли тебя замуж не выдам. А только ты хорошо поразмысли о будущности своей. А теперь иди, приляг, подремай. Чайку попей. Да и я, пожалуй, вздремну часок.

На выходе из столовой Маша столкнулась с подслушивавшей барские разговоры прислугой.

— Проводи меня в спальню, пожалуйста, — умирающим голосом попросила Маша, сообразив, что сама свою комнату точно не найдет. — А то голова кружится, боюсь, в обморок упаду.

Подхватив барышню под локоть, Фрося отвела ее на второй этаж. Распахнула перед ней дверь крохотной, скудно обставленной горницы и потопала вниз, бормоча что-то о кипятке и заварке.

Через четверть часа Маша получила от вернувшейся Фроси большую дымящуюся кружку, в которой плавали какие-то веточки и листочки.

— Малины заварила, барышня, и земляничного листа, — отчиталась прислуга. — Может, чего еще подать вам?

— Не нужно ничего, спасибо, — покачала головой Маша. — Я подремать лягу, не будите меня, хорошо?

Фрося закивала и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Дождавшись, пока стихнут шаги на лестнице, Маша не глядя сунула кружку с малиной на подоконник, и приступила к планомерному осмотру комнат. Ей отчаянно нужны были хоть какие-то сведения об окружающих ее людях и о доме, в котором она очутилась. Должны же тут быть какие-нибудь документы. Или письма, записки, старые газеты, хоть что-то...

В спальне с узкой девичьей кроватью и втиснутым в угол шкафом не было ничего интересного. Несколько скромных платьев, стопка белья и недочитанная книга. Маша тщательно перелистала страницы, но ни вложенных писем, ни пометок на полях не нашла.

Вторая комната, видимо, предназначалась для шитья и прочих подобных занятий. На стоящем возле окна столе были грудой навалены требующие штопки чулки, рядом красовалась корзина с шерстяными нитками. На этажерке, вперемешку с любовными романами, лежало несколько кусков ткани, топорщились вязальные спицы и поблескивала боками шкатулка с разномастными пуговицами.

Так и не отыскав ничего полезного, Маша мрачно плюхнулась на стул. Видимо, добывать сведения нужно было в какой-то другой комнате. Желательно ночью, когда все заснут, чтобы не вызвать ненужных вопросов. Мало ли, что тут делают с ни в чем не виноватыми попаданками.

От свербящей в горле пыли сильно захотелось пить. Маша с тоской помечтала о стакане воды, потом вспомнила о кружке с малиной и полезла на подоконник.

Кружка была на месте. А рядом лежала толстая тетрадка в коричневом кожаном переплете.

Забыв о жажде, Маша схватила тетрадь и, не веря своим глазам, уставилась на тщательно выписанные на титульном листе буквы:

Глава 2

Читать она закончила поздно вечером, при свете отчаянно коптящего свечного огарка. К сожалению, Марья Мятлева не придавала значения регулярности записей, да и содержательность их была под большим сомнением. Кулинарные рецепты, которые заполняли большую часть страниц, чередовались то со вздохами о красивых офицерах, то с пространными рассуждениями о моде. Но и крохи полученных из дневника сведений оказались для Маши бесценным кладом.

Братца, с которым она уже познакомилась, звали Иваном Павловичем. Был он главой семьи Мятлевых, состоявшей из него и сестры.

Жили Мятлевы скромно, на оброк, присылаемый из принадлежащей им деревни Лыковки. Каждую осень, после Покрова, приезжали в город возы с простыми деревенскими припасами: битой птицей, зерном, капустой, репой и яблоками. Кроме того, староста привозил некоторую сумму денег, которую надо было растягивать до следующего оброка.

Как поняла Маша, каждый год братец Иван грозился, что поедет в принадлежащие им угодья, выведет там всех жуликов на чистую воду, заставит крестьян работать, и настанет у них жизнь сытая и зажиточная. Однако за три года, описанные в дневнике, он так никуда и не доехал. Денежный оброк становился все более скромным, овощи привозили гнилые и мелкие. А птицу в прошлом году так и вовсе доставили не первой свежести, отчего Мятлевы изрядно задолжали мяснику.

— Похоже, братец тот еще подарок, — пробормотала Маша, перелистывая страницы дневника. — Амеба какая-то. Он на диване лежит, а я, значит, права голоса не имею, и в итоге сидим мы впроголодь. Кто вообще придумал, что женщина не может владеть имуществом и вести дела? Я б ему, вредителю...

Возмутивший Машу факт Марья, впрочем, считала единственно правильной моделью отношений. Еще и радовалась, что брат не лезет к ней с указаниями и поучениями. А то, что она полностью от него зависит, ее совершенно не смущало.

Сама Марья занималась тем, что надзирала за Фросей, взятой в услужение все из той же деревни Лыковки. Изобретала всяческие экономные блюда, чтобы дешево накормить брата и немногочисленных гостей, и мечтала о Большой и Чистой Любви. А попутно отказывала жениху, которого звали Евгений Алексеевич Свечнев.

Евгений Алексеич был близким другом братца Ивана, частенько заезжал в гости и сватался к Марье вот уже второй раз. Скептически похмыкивая, Маша пробежала глазами жалобы на то, что Евгений Алексеич совершенно неромантичный, приземленный тип и не умеет ухаживать за барышнями, и решила присмотреться к отставному жениху повнимательнее.

Захлопнув дневник, Маша повертела вложенный в него листочек со списком долгов в городские лавки. Сумма, вроде бы, была невелика — что-то около двадцати рублей. Оставалось выяснить покупательную способность местных денег, а потом вытрясти из брата нужную сумму. Он глава семьи или кто? Пусть где хочет, там финансы и изыскивает.

Затушив свечку, она переоделась в ночную рубашку и нырнула под одеяло. В душе у нее теплилась надежда, что утром она проснется уже дома, в своей постели. Ну или вернется обратно в музей, а город Ветлужск и брат Ваня останутся удивительным приключением.

К ее большому сожалению, город Ветлужск за ночь никуда не делся. Открыв глаза, Маша некоторое время тупо смотрела на стену, оклеенную дешевыми обоями в полосочку. Потом вспомнила, где находится, и со стоном сползла с кровати. Судя по всему, нужно было вживаться в местные реалии, и чем быстрее — тем лучше. Не сидеть же целыми днями в спальне.

Ну а если она волшебным образом вернется домой через несколько дней, так хотя бы будет, о чем вспомнить.

Выходить из комнаты было до дрожи страшно. Маша долго и тщательно одевалась, потом три раза переплетала косу, и даже попыталась заправить постель, попутно удивившись местным странностям.

— Одеяло-то в простыни зачем заворачивать? — бормотала она, пытаясь подпихнуть край простыни под перину. — У них тут что, все пододеяльники закончились? Как можно так спать, оно же все в комок сбивается.

Наконец, кровать приняла более-менее приемлемый вид, и поводов откладывать выход из комнаты не осталось. Маша подошла к двери, прислушалась, а потом осторожно выглянула в коридор.

Снизу доносились голоса. Один из них принадлежал чем-то недовольному братцу Ивану, а второй, Фросин, оправдывался. Слов было не разобрать, и Маша, решив, что речь идет о ней, сначала шарахнулась обратно в комнату. Потом сообразила, что от судьбы все равно не спрячешься, махнула рукой и начала спускаться по лестнице.

— Сестрица, как ты вовремя! — немедленно обрадовался Иван. — Это полнейшее безобразие!

— Что случилось? — спросила Маша, надеясь, что голос не сильно дрожит.

— Завтрак! — обиженно насупился братец Ванечка. — Вообрази себе, яичница из двух яиц и вчерашний яблочный пирог. Да разве этим наешься?!

— Так я ж вам сказываю, барин, продуктов нетути, — снова залебезила Фрося. — Яиц в доме всего два осталось, те и пожарила.

— А к лавкам дорогу позабыла? — грозно спросил Иван. — Пошла бы утром, по холодку, да принесла яиц, маслица, булок мягких. Рыбки бы заодно спросила, да огурчика свежего.

— Так ходила, барин, — развела руками Фрося. — Говорят, пока барышня им денег не отдаст хоть какую толику, не станут больше ничего в долг отпускать.

— Сестрица, о чем это она? — удивленно поднял брови Иван. — Откуда ж у нас долги? Казалось бы, мы куда как скромно живем. Нешто лавочники путают что?

— Ничего они не путают, — мрачно сообщила ему чуть успокоившаяся Маша. — Вот, братец, изволь ознакомиться. Тут все написано, сколько, чего и когда в долг брали. Как раз к тебе с этим шла.

Подцепив двумя пальцами листок, который Маша вытащила из кармана, Иван поднес его к носу и долго разглядывал, бормоча:

— Помилуйте, как это возможно? Восемь фунтов сахару! Окорок... Не припоминаю копченый окорок, да и лимоны... Нет, нет, это вздор какой-то, Марья. Двадцать рублей! За какую такую невидаль?

— За продукты, — пожала плечами Маша. — Ты братец, глава семьи, тебе деньги добывать.

Глава 3

— Никогда ты так со мной не разговаривала, — обиженно добавил он. — И с чего нынче разгневалась?

— А с того, братец, что мне уже лавочникам в глаза смотреть стыдно, — заявила Маша, нагло пересказывая одну из последних дневниковых записей. — За спиной шепчутся, а и в лицо уже зубы скалят. Вроде и вежливо обращаются, а с поддевочкой. Про нас уже дурная слава в городе идет, а цена ей — двадцать рублей.

— Откудова у меня такие деньги? Я не казначейство, — пробурчал Иван. — А коли тебе нахамил кто, так я с ним поговорю по-свойски.

— Ты денег к вечеру принеси, — отрезала Маша и гордо прошла мимо него в столовую.

В столовой выяснилось, что яблочный пирог братец Ванечка доел весь. Маше на завтрак остались три окаменевших печенья и чашка травяного чая, отчего настроение окончательно испортилось.

Притопавший следом брат, как ни в чем не бывало, уселся напротив нее, и принялся рассказывать ей, какую чудесную книгу вчера привез ему Евгений Алексеич.

— Очень глубокое произведение, сестрица! Автор так верно и тонко подмечает малейшие нюансы человеческих отношений, — восторженно вещал он. — Как окончу, непременно дам и тебе почитать.

— Ты мне лучше денег дай, — перебила его Маша.

— Ты сегодня, сестра, просто невыносима, — обиделся Ванечка. — Я тебе о возвышенном толкую, а ты все об одном, как глухарь на току.

— О возвышенном хорошо на сытый желудок, — фыркнула Маша, пытаясь размочить печенье в чае. — После, например, глухаря жареного. А когда в доме еды нет, не до высоких рассуждений.

— Глухаря бы я откушал, — оживился Иван. — С солеными рыжиками, да к нему еще пирога с капустой, супу из потрохов, да...

Завязшая зубами в каменном печенье Маша ожгла его злым взглядом. Иван тут же сник, тяжело вздохнул и вышел из столовой.

После скудного завтрака злая и голодная Маша решила осмотреть дом. Раз уж она тут застряла, нужно хотя бы понимать, где что находится.

Семейное гнездо Мятлевых ее не впечатлило. Во всех комнатах витал дух привычного разгильдяйства и лени, отчего Маша ужасно заскучала по своей крохотной, но чистой квартирке. Шкафы и полки были припорошены пылью, в углах клоками висела паутина, а стекла пестрели жирными отпечатками. На подоконнике в гостиной Маша обнаружила грязный стакан в потемневшем подстаканнике, а в книжном шкафу, между томиками философских трактатов — засохшую булку.

К моменту своего появления на кухне она кипела от гнева и раздражения. Мирно дремавшая на лавке Фрося, завидев нахмуренную барышню, тут же уселась, позевывая, и пробормотала:

— Чего изволите?

— Что у тебя тут за бардак? — наморщила нос Маша, брезгливо оглядывая заляпанный стол, почерневшие кастрюли и таз с грязной водой. — Ты бы хоть порядок навела. Да и в доме уборку сделать не помешает.

— Дак прибирались же на той неделе, барышня, — вытаращилась на нее Фрося. — Куды ж чаще, эдак и счастье из дома вымести недолго.

— Ну да, а счастья у нас завались, — пробормотала Маша. — От помоев от этих тоже счастья прибавляется?

Сообразив, что хозяйка сильно не в духе, Фрося подскочила с лавки и принялась бестолково метаться по кухне, имитируя бурную деятельность. С грохотом ссыпала в таз охапку ножей и вилок, погремела ведрами и принялась с жутким скрежетом тереть одну из кастрюль железной мочалкой.

Посмотрев пару минут на это безобразие, Маша вышла из кухни, сделав вид, что не услышала Фросиного бурчания: «И чаво их мыть, кастрюли эти, все одно опять закоптятся». Для начала нужно было разобраться с денежными проблемами, а потом уж перевоспитывать охамевшую прислугу.

Поднявшись наверх, Маша снова открыла дневник своей предшественницы, но вскоре раздраженно швырнула его обратно на подоконник. Ничего полезного! Ни сведений об имении, ни доходности, ни хоть списков покупок, чтобы понять, насколько это большая сумма — двадцать рублей. Одно только нытье и вздохи. Лучше бы эта Марья пыль с пианино вытерла лишний раз! А то домечталась до полной разрухи, а ей, Маше, теперь все это разгребать.

По щекам побежали злые слезы. Маше до дрожи хотелось вернуться обратно домой. К коллегам, которые не помнят, как ее зовут, к консьержке, которая регулярно отказывается пропускать ее в подъезд, и к подругам, которые, сняв трубку, недоуменно переспрашивают: «Маша? Какая Маша? Ах, Маша, ну да...»

А вместо этого у нее теперь есть братец-раздолбай, отвергнутый неромантичный жених, долги и кухарка Фрося. Нет, она, конечно, мечтала о другой жизни. Интересной, насыщенной. Но не о такой же! Долги по кредитке и грязную посуду она могла и сама себе дома устроить.

Поплакав минут пятнадцать над своей нелегкой судьбой, Маша кое-как умылась над тазом, поливая себе водой из кувшина, взглянула на свое отражение в крохотном настольном зеркальце и вздохнула. Как была серой мышью, так и осталась. Лицо круглое, глаза серые, волосы какие-то... Тоже серенькие, в общем. Ни красоты, ни богатства, ни что там еще при попадании в другой мир полагается. Ну что же, остается надеяться только на себя. Думать-то она не разучилась, а умная женщина найдет выход из любых обстоятельств.

В столовой забрякала посудой Фрося, и Маша, оторвавшись от невеселых размышлений, поспешила в столовую. После утреннего печенья есть хотелось ужасно.

Обнаружив, что на обед подали только вчерашние щи, братец Иван обиделся окончательно. Сидел, гордо выпрямив спину, сверлил взглядом стену напротив и даже не соизволил ответить на пожелание приятного аппетита. Пожав плечами, Маша приступила к обеду, но после нескольких ложек поняла, что погорячилась. Есть это было невозможно. Бульон отчетливо попахивал мылом и старыми тряпками, картошка похрустывала на зубах, а капуста, наоборот, разварилась в кисель.

Обедать пришлось куском темного, липкого, плохо пропеченного хлеба. Братец Ванечка молча выхлебал свои щи, ухватил с тарелки горбушку, посыпал ее крупной серой солью, но откусить не успел. Дверь столовой распахнулась, и в проеме появилась Фрося:

Глава 4

— Проси! — оживился братец. — Только не сюда веди, а в гостиную. И подай там... Сообрази чего, в дворянском доме служишь, сама понимать должна.

А потом, повернувшись к Маше, обиженно сказал:

— Иди к себе, сестра. А то, неровен час, ты и с Евгением Алексеичем поругаешься. Лучше б чем полезным занялась, чем скандалы закатывать. Ты вон мне уж сколько рубашку новую обещаешь. Вот и села бы шить, пока светло.

Возражать брату Маша не стала, поскольку встречаться с женихом пока была не готова. Опустила глаза и, изобразив на лице смирение, покорно отправилась на второй этаж.

Братец вышел следом, и вскоре из гостиной понеслись бодрые мужские голоса. Маша немного постояла по лестнице, пытаясь понять, о чем они разговаривают. Потом заметила понимающий взгляд выходящей из столовой Фроси, покраснела и бегом бросилась к себе в комнату.

Гость, впрочем, пробыл в доме недолго, не более получаса. Маша только и успела перебрать кучу наваленной на столе ткани и отыскать там раскроенную и сметанную мужскую сорочку, как из дому вышел прифрантившийся братец, а следом — отвергнутый жених.

Стараясь не высовываться из-за занавески, Маша попыталась разглядеть загадочного неромантичного ухажера, но потерпела неудачу. Уж больно неудобно было расположено окно. Все, что ей удалось понять — Евгений Алексеич темноволос, склонен к полноте, но явно следит за собой и одевается с некоторым даже намеком на щегольство.

Усевшись в коляску, запряженную парой серых лошадей, братец с другом отбыли в неизвестном направлении. Маша, подумав, устроилась возле окна так, чтобы можно было следить за калиткой, и принялась за шитье. Все равно делать нечего, а так хоть руки заняты будут.

Шить Маша, в принципе, умела и любила, но давно этим не занималась. Как-то не было необходимости, а шить просто для собственного удовольствия казалось напрасной тратой времени. Первые стежки вышли неровными, но постепенно она втянулась, и даже замурлыкала себе под нос прилипчивую песенку, которую последнюю неделю крутили на всех радиостанциях.

Братец Ванечка вернулся, когда на улице уже стемнело. Весь его вид, пока он выгружался из наемных дрожек, выражал довольство, а круглое щекастое лицо светилось благодушием.

Протопав вверх по лестнице, он без стука сунулся в комнату к Маше и заявил:

— Я, сестрица, все уладил. Проехал по лавочникам с тем листком, что ты мне дала, да и заплатил всем, кому сколько надобно было. Таперича можно смело Фроську поутру за покупками посылать, а то негоже, когда в доме шаром покати.

— Вот и славно, — облегченно вздохнула Маша, откладывая надоевшее шитье. — А ужинать...

— Мы с Евгением Алексеичем в трактире перекусили, — отмахнулся братец. — Солянки спросили, груздей соленых да бараний бок с кашей. Потому ужин можно не подавать. Я и Фроську отпустил. Чего-то она бормотала такое, то ли к куму наладилась, то ли к свату, так я решил — пускай уж.

Напоминать брату о том, что она весь день практически ничего не ела, Маша не стала. Чувствовала, что бесполезно. Внимательно выслушала жалобы на наглого мясника и охамевшего извозчика, пожелала добрых снов, дождалась, пока брат скроется у себя в комнате и спустилась на кухню, поискать хоть что-нибудь съестное.

Подсвечивая себе огарком свечи, она с ужасом оглядела творящийся на кухне бардак. В углу, в тазу, была свалена оставшаяся с обеда грязная посуда. На кухонном столе горкой лежали какие-то очистки, пол был усыпан крошками и щепками, а в углу возле печки что-то шуршало.

— Крыса! — взвизгнула Маша и швырнула туда первое, что подвернулось под руку — совок для угля. Следом отправилась ложка, а потом, сообразив поставить свечку на стол, она ухватила двумя руками валяющееся на полу полено.

— Не надо! — придушенно пискнули из угла. — Я сам уйду, зачем сразу бить! Хватит, я все понял!

От неожиданности Маша разжала руки и уронила полено себе на ногу. Взвыв от боли, она запрыгала на одной ноге, от души обругала засранку Фроську, эгоиста братца и все дровяные печи в мире, и только после этого сообразила, что крысы не разговаривают. Однако, в щель между печью и стеной вряд ли поместился бы кто-то, крупнее кошки, и Маша тут же загорелась любопытством. Неужели тут есть говорящие животные? Явно ведь не человек там сидит.

— Эй, — осторожно позвала она. — Ты еще там?

— Конечно, тут, — грустно отозвался из-за печки все тот же голос. — Ты ж проход к двери перегородила.

— А ты кто? — продолжила выспрашивать Маша,

— Мефодий, — с готовностью доложили из-за печки.

— А я Маша, очень приятно. Ты это... Не обижайся, я думала, это крыса там шуршит, — проговорила Маша, потирая пострадавшую ногу. — Я тебя не хотела обижать. Выходи, чего ты прячешься.

— Да мне вроде как не положено людям показываться, — засомневались в углу. — Хотя, с другой стороны, какая уже разница. Ты только от полена отойди. На всякий случай.

Хихикнув, Маша обошла стол и уставилась на вынырнувшего из угла человечка. Ростом он оказался едва ей по пояс, круглолицый, с копной кудрявых светлых волос и смешно топорщащейся редкой бороденкой. Одет он был в смешную длинную, подпоясанную веревкой рубаху и заплатанные штаны.

— Крыса там, кстати, тоже была, — сообщил он, отряхивая штаны от паутины и мусора. — Я ее прогнал, больно наглая.

— Спа-спасибо, — икнула Маша. — Ты это... Так кто ты такой?

— Так домовой же, — тяжко вздохнул Мефодий. — Бывший. Выгнали меня из домовых, стыдно даже сказать, за что.

Глава 5

— По чести сказать, свинарник у тебя знатный, — неодобрительно наморщил нос Мефодий. — Я хоть и не домовой больше, а руки так и чешутся за веник взяться.

— У самой чешутся, — буркнула Маша, брезгливо потыкав пальцем в засаленный самовар. — Ты садись, я сейчас найду, в чем воду вскипятить, хоть чаю выпьем. Пьют домовые чай?

— Бывшие домовые, — терпеливо напомнил Мефодий. — Пьют, конечно. И едят, как и люди. Ежели приглашаешь, так я со всем своим удовольствием. Видеть уже корни и ягоды не могу.

— Приглашаю, конечно. Только с едой все плохо, — призналась Маша. — Кажется, где-то хлеб оставался...

— Вон в том шкафу, — ткнул пальцем Мефодий. — Видал я, как твоя кухарка себе половину каравая отмахнула, а остатки припрятала. Ты вот скажи, чего ты в кухне такое безобразие развела?

— А за что тебя из домовых выгнали? — прищурилась Маша.

Мефодий покраснел и принялся колупать пальцем стол:

— Оно вишь, как вышло... Неспособный я к кухонным делам оказался. Коли щи варю, так пересолю. Коли пирог пеку, так сверху сгорит, а внутри сырой будет. А уж когда мне велели сырников сготовить...

— И чего там сложного? — удивилась Маша.

— Кому несложно, тому несложно, — хмыкнул Мефодий. — А меня за сырники из домовых выперли. Собрались мы всей общиной Осенины справлять. Туда все приходят, и лешие, и водяные, и каждый со своим угощением. Лешие меду от диких пчел принесут завсегда, водяные рыбы да раков, ну а домовые, сама понимаешь, то тащат, что в лесу никак не раздобыть. Надумал наш старейшина творожных угощений на стол подать. Кому велел ватрушек напечь, кому налистников, а мне миску с творогом сунули, и велели нажарить вот это самое...

— И что? — не выдержала Маша, когда Мефодий внезапно замолчал.

— А то, — фыркнул домовой. — Явился старейшина Филарет на кухню общинную, а я там горелый творог лопаткой от сковороды отскребаю. Он возьми да и рявкни на меня, а я как дернулся — все сырники в него и полетели... Толпа сбежалась, старейшина стоит, весь в твороге, в пригаре, и масло с носа капает. Тут-то мне все и припомнили! И щи, и кашу, и картоху, которую я спалил и всех без ужина оставил. А там и Филарет в себя пришел. Творог из ушей выковырял, да тут же заклятие и прочитал, от общины меня отрекающее.

— Жестоко, — посочувствовала Маша, расставляя на столе кружки с травяным отваром и тарелки с хлебом.

— Нет, все верно он сделал, — покачал головой Мефодий. — Домовой, который кухарить не умеет, и не домовой вовсе. Один раз слабину дашь — вся община носами крутить начнет. Тот к коровам подходить брезгует, этот в подпол слезть боится, третий от пыли чихает. А дом без пригляду. Нельзя такого позволять. Вот с тех пор я и скитаюсь, десятый месяц уж пошел. В музее пожил, пауков гонял да пыль с картин вытирал. Потом в библиотеку перебрался. Ночами порядок наводил, днем прятался да книжки умные читал, хорошее было время!

— А чего ж ушел из библиотеки? — заинтересовалась Маша, подкладывая домовому на тарелку еще один ломоть хлеба.

— Не мое это — книжную пыль глотать, — вздохнул Мефодий. — Мне, вишь, тока готовка не дается, зато ежели с какими механизмами разбираться — тут я первый мастер во всем уезде! Коли, к примеру, дымоход рычажный заедает, ставни механические, мясорубка поломалась или звонок работать перестал — все в порядок приведу. Даже часы починить могу, а это дело сложное до крайности. Вот и хочу такое место найти, где моим талантам применение будет.

— А на кухню зачем залез? — улыбнулась Маша.

— Переночевать хотел за печкой, — отмахнулся Мефодий. — Оно, вроде, лето, а под кустами зябко спать. Опять же собаки, вороны... Думал, не заметит никто, а тут тебя принесло не пойми зачем. Никак, прибраться хотела?

— Поесть хотела, — пояснила Маша. — А то у меня весь день меню было... Ну, вроде того, как ты готовишь.

Мефодий, нисколько не обидевшись, залился веселым смехом. Потом отхлебнул остывшего травяного отвара и важно заявил:

— Ну вот, я тебе свою жисть изложил, теперь ты сказывай. Страсть как люблю интересное перед сном послушать. Как ты дом довела до такого состояния, хозяйка?

— Да не я это! — выпалила Маша, и вдруг, неожиданно для себя, разревелась. Перед глазами снова всплыла собственная чистенькая кухонька, выложенная голубой плиткой ванная, кресло на лоджии...

— Ты чего? — опешил Мефодий, отставив кружку. — Эй, хозяйка, не разводи сырость, грибы по стенам вырастут! Ну не ты и не ты, чего рыдать-то сразу?

— Прости, — прогундосила Маша, вытерла щеки рукавом платья и тут же снова всхлипнула. — Со мной такая история случилась, сама до сих пор поверить не могу. Не бывает так, а вот произошло.

— Излагай, — твердо сказал Мефодий и щелкнул пальцами. Стоящий в углу самовар враз засиял начищенными боками и запыхтел паром. — Сейчас чайку еще выпьем, ты мне все расскажешь, и мы вместе во всем разберемся. Ты меня приветила, накормила, не выгнала, так и я тебе добром отплачу. Чем смогу — помогу.

Рассказывать бывшему домовому о неудачном походе в музей оказалось неожиданно легко. Он не перебивал, не морщился скептически и ни разу не дал понять, что не верит Машиным словам. Слушал внимательно, кивал, а когда Маша замолчала, задумчиво проговорил:

— То-то чую я, волшбой от тебя странной тянет. Теперь ясно, почему.

— То есть, ты мне веришь? — с надеждой спросила Маша.

— А чего ж не поверить, это штука известная, — покачал головой Мефодий. — Попался твой швейный набор сильной ведьме в руки, она его и заговорила. Могла условие какое в заклятие вложить, али силу свою проверяла, а то и просто со скуки баловалась. Вот и болтался он по свету, пока ты в него пальцем не ткнула. Как же ш ты наперстком-то уколоться ухитрилась, болезная? Он ить круглый и с ямками.

— Он сам меня уколол, — надула губы Маша. — Мефодий, а делать-то мне что теперь? Ты же знаешь? По глазам вижу, что знаешь! Скажи!

Глава 6

— Спервоначалу прибраться надо, — назидательно сказал Мефодий. — А то сидим тута, как в мусорной куче. Веник в доме есть, не видала?

— Нет, — помотала головой Маша. — Тут Фрося весь день была, ну, прислуга. Не буду ж я при ней все рассматривать.

— Чегой-то? Ты в дому хозяйка, право имеешь, — вытаращился на нее бывший домовой. — Куда захотела, туда и заглянула. А то твоя Фроська так и будет у тебя хлеб тащить да помоями кормить. Тебе что, маменька не... Ах, ну да, забыл. Точно.

— Ты мне скажи, назад я вернуться смогу? — перебила его Маша.

Мефодий заерзал, завздыхал, пряча глаза, а потом ухватил Машу за рукав:

— Не хотел я тебя огорчать, но неисполнимо это. Ты тока, прежде чем реветь, меня дослушай. Никак бы ведьмин наговор не сработал, если б судьба у тебя там была лучше, чем здесь. Не выдернет заклятье человека с места, как репку с грядки, коли ему счастливая жизнь предстоит. Так что тама тебя точно ничо хорошего не ждало. Ну а тут — как сама распорядишься. Все, теперь реви.

— Я попозже, — отказалась Маша, пытаясь осмыслить слова Мефодия. — То есть, это получается... Получается, что... Блин, у меня голова уже не варит.

— Еще б она варила, второй час ночи, — ворчливо отозвался бывший домовой. — Тебе б поспать, оно бы все и улеглось само собой. Да и у меня глаза уже слипаются.

— Ой, прости, я тебя совсем заговорила, — всполошилась Маша. — Надо тебя как-то на ночь устроить. Я там видела комнату свободную, пойдем.

— Не, я за печкой, — покачал головой Мефодий. — Мне оно как-то привычнее.

Помахав Маше рукой, он шмыгнул в щель между печкой и стеной. Пару минут было слышно, как Мефодий там возится и чем-то шуршит, а потом на кухне воцарилась тишина. О том, что напротив Маши совсем недавно сидел странный гость, напоминали только кружки с недопитым чаем, да неуместно чистый самовар, поблескивающий надраенными боками.

— Мефодий, — негромко позвала Маша.

— Ну чего? — сонным голосом пробормотал домовой из-за печки.

— Мефодий, ты же завтра не уйдешь? — жалобно спросила Маша. — Я у тебя еще спросить хотела, и вообще... Не уйдешь, останешься?

— Да не уйду, успокойся, — проворчал домовой. — Как тебя такую одну бросить.

— Мефодий, а вот...

— Спокойной ночи, — рявкнул из-за печки домовой. — Сладких снов и все такое прочее. Иди уже спать, Марья, скока можно.

Маша хотела сказать, что совершенно не хочет спать, но вместо этого широко зевнула. Глаза начали закрываться, и ее неудержимо потянуло прилечь.

Подхватив со стола свечку, она кое-как доплелась до своей спальни, с трудом переоделась в ночную рубашку и рухнула на кровать, моментально провалившись в сон.

Проснулась она от петушиного крика. Пернатая скотина голосила так, что у Маши зазвенело в ушах. Со стоном натянув одеяло на голову, она зажмурилась, пытаясь вернуть ускользающий сон, но тщетно. Петух снова заверещал, разгоняя остатки мягкой утренней дремы.

— Запретить бы тебя, — злобно пробурчала Маша, выпутываясь из комка простыней. — Взяли моду по утрам орать.

Петух издал завершающий вопль и наконец-то заткнулся. Маша, свесив ноги, уселась на кровати и зевнула. Голова гудела от недосыпа, в глаза словно насыпали песка, но сон безвозвратно ушел. Нужно было вставать, одеваться и...

— Мефодий! — подпрыгнула Маша, вихрем слетела с постели и заметалась по тесной комнатушке, то и дело натыкаясь на мебель.

Натянув простое голубое платье, она быстро умылась, заплела косу и бегом кинулась вниз по лестнице. Надо было провести домового в комнаты, пока не явилась Фрося.

Несмотря на раннее утро, кухарка была уже на месте и изумленно таращилась на самовар.

— Доброе утро, — пробормотала Маша, пытаясь выровнять сбившееся от волнения и спешки дыхание.

— И вам доброго утречка, барышня, — поклонилась Фрося. — А я вот встала ни свет ни заря, в лавку сбегала, самовар отчистила, да как раз подметать собиралася. Завтрак-то подавать, али подождать, пока барин проснуться изволят?

— Подавай, — вздохнула Маша, покосившись на самовар. Фрося тут же важно надула щеки и принялась неторопливо составлять на поднос тарелки. Маша еще немного покрутилась возле печки и пошла в столовую, надеясь, что ей удастся поговорить с домовым позже.

В коридоре она столкнулась с братцем. Иван Павлович был свеж, румян, благодушен и довольно жмурился всякий раз, когда Фрося звенела посудой.

— Доброго утра, сестрица, — поприветствовал он Машу, галантно распахивая перед ней дверь. — Как спалось?

— Спасибо, прекрасно, — вежливо ответила Маша, усаживаясь на отодвинутый братом стул.

— Вот и я ровно как в яму провалился, — сообщил Иван, принимаясь намазывать булку маслом. — И так хорошо отдохнул, даже удивительно! И аппетит появился, а то вчера к вечеру ну совсем ничего не хотелось. Видно, и я хворать начинал, как ты недавно.

— Наверное, — пробормотала Маша, с трудом проглотив кусок булки. Поданная к завтраку выпечка была черствой, масло горьковатым, а сливки жидкими, словно молоко.

Иван тем временем наляпал поверх масла толстый слой варенья, откусил от получившегося бутерброда и скривился:

— Марья, ты только посмотри, что нам подают! Разве это хлеб? Это корка древесная, а не хлеб! Чай веником пареным пахнет, сахар на зубах скрипит и несладкий вовсе, а масло! На свечку смахивает, ей-Богу!

Маша замерла, не понимая, как реагировать на эту внезапную вспышку. Уж не считает ли Иван, что она, как хозяйка, в этом виновата?

— Это не бесхозяйственность, это уже наглость откровенная! — разгоряченный Иван ударил ладонью по столу так, что зазвенела посуда. — Нет, я, право, не знаю, до чего уже свет дожил. Купчишки барина ни во что не ставят. Собственная прислуга, девка крепостная, и та норовит обмануть! Вот ужо я ей сейчас попеняю за все!

Швырнув салфетку на стол, он быстрым шагом вышел из столовой. Маша вцепилась в край стола, пытаясь сообразить, надо ли ей идти следом, и тут из кухни раздался громкий двухголосый вопль ужаса. Потом что-то грохнуло, и дом накрыла звенящая тишина.

Глава 7

— Чего горло дерешь, дура! — выговаривал Иван Павлович хлопающей глазами Фросе. — Ишь, крысенка увидала, и давай вопить! Чай, нервы не железные, крики твои слушать.

Вбежавшая на кухню Маша прикусила щеку, чтобы не засмеяться. Она точно помнила, что братец Ванечка заорал первым. Тоже крыс боится, надо же!

— Дак коли б крысенок, а то крыса здоровая, и прям по столу бежит, — принялась оправдываться Фрося. — Аж сердце зашлось, когда увидала.

— Еще и горшок разбила, — бубнил братец Иван. — Есть у тебя ум, горшком в крысу кидать? Хотя чего от тебя хотеть, ты даже булок свежих купить не можешь.

Фрося принялась клясться, что булки были свежие и зачерствели по дороге. Маша покачала головой, махнула рукой и вышла в коридор.

— Ну наконец-то, — укоризненно сказал Мефодий, высовываясь из-за шторы. — Топай во двор, а я следом.

Спустившись с крыльца, Маша хозяйским взглядом окинула свои новые владения. Не так уж и плохо, на самом деле. Двухэтажный бревенчатый дом в шапочке из красной черепицы подмигивал пыльными окнами, явно напрашиваясь на генеральную уборку. Хозяйственные постройки — пара сараев и дровяной навес — терпеливо ждали, пока они снова понадобятся обитателям дома. В углу, у покосившегося забора, тянулась к солнцу старая слива, на ветвях которой наливались синевой первые плоды.

Завернув за угол, Маша внимательно осмотрела беседку с провалившейся крышей, кучу слежавшихся веток, сквозь которые начала прорастать трава, и пришла к выводу, что жаловаться ей, в принципе, не на что. Ну, не считая того факта, что она сюда не просилась. А так — чудесный дом и отличный двор. А что неухоженное все, так это поправимо.

Заседание заговорщиков открыли в старом сарае. Маша осторожно примостилась на пыльной трехногой табуретке, а Мефодий с удобством развалился на тюке старого трухлявого сена. Приняв от Маши завернутые в салфетку булки, он сделал важное лицо и проговорил:

— Ну давай, Марья, выкладывай, чего ты там у меня спросить хотела, так, что аж спать не могла?

— Вопросов куча на самом деле, — пробормотала Маша. — Голова кругом идет. Сколько стоят продукты? Где берут дрова и уголь? Как найти нормальную прислугу? Ужас, я же ничего не знаю. Мефодий, может, ты у нас жить останешься, а? Поможешь мне дом в порядок привести.

— Я? У вас? Домовым? — вытаращился на нее Мефодий. — Не-не-не, не мое это, прости, Марья. Как представлю сковородку в руки взять — аж с души воротит.

— Да погоди, дослушай меня, — перебила его Маша. — Со сковородками я и сама управлюсь, без чужой помощи. А вот совета мне, кроме как у тебя, спросить не у кого. Будешь моим консультантом по бытовым вопросам, как тебе такое предложение?

— А взамен что? — не очень внятно спросил Мефодий, дожевывая булку.

— Ну как... Жилье, еда, это само собой, — принялся загибать пальцы Маша. — Одежду тебе могу сшить новую, а то рубашка у тебя истрепанная, да и штаны того гляди развалятся. А чего еще — так это ты мне скажи.

— Да мне, вроде как, больше и не надо ничо, — поскреб в затылке домовой. — Ай, ладно, уговорила. Сошьешь мне штаны, рубаху и кафтанчик, а я за то у тебя до весны отработаю. По рукам?

— По рукам! — обрадовалась Маша, и торжественно пожала маленькую мозолистую пятерню.

Принятый на службу Мефодий немедленно помчался осматривать дом в поисках закутка, в котором он мог бы устроить себе уютное жилье. Маша предложила ему занять любую свободную комнату, но Мефодий, покрутив пальцем у виска, шмыгнул за водосточную трубу и пропал из виду.

Сидеть у себя в комнате не хотелось, и Маша, забрав недошитую рубашку, спустилась в гостиную. Там, в глубоком кресле, обнаружился брат Ванечка, погруженный в чтение. Одной рукой он перелистывал страницы пухлого томика в потертой обложке, а другой рассеянно таскал из сухарницы печенье.

Время до обеда провели в уютном молчании. Братец то сосредоточенно вчитывался в книгу, то вдруг переводил взгляд на стену напротив, и застывал на несколько минут с глупой улыбкой. Маша шила, попутно раздумывая, с какой стороны подступиться к ведению хозяйства. Деловитый Мефодий шуршал то в стене, то за фортепиано, а один раз свесился с люстры прямо над братцевой головой. Маша тут же сделала страшные глаза и незаметно погрозила ему кулаком. Мефодий тихо ойкнул и исчез, уронив на брата Ваню здоровенный кусок паутины.

К обеду Фрося снова подала щи и котлеты. Из тарелки с супом все так же пахло вареными тряпками, а овощи разварились в склизкую массу. От блюда с котлетами, в свою очередь, отчетливо тянуло горелым.

— Надо нам, Ванечка, что-то делать с прислугой, — озабоченно сказала Маша, поворачиваясь к брату. — Ты ж на нее посмотри! Готовить не умеет, грязь по дому развела, в кухню зайти страшно, в лавку послать — и то проблема. И врет бесконечно.

— А где другую взять? — уныло вопросил братец. — Ладно, отправлю я Фроську в деревню. Старосте напишу, он еще бабу пришлет. Марфушку там какую или Глашку, а толку? Эта хоть чему-то уже научилась, а та явится, дура деревенская, и объясняй ей все заново. А то ты не помнишь, как Фроська в лавку пошла да заблудилась, с урядником искали. Коли б были у нас средства на нормальную кухарку да горничную, разве стал бы я Фроськиной стряпней давиться?

— Да я лучше сама готовить буду, — фыркнула Маша, отодвигая от себя тарелку.

— Что-о? — побагровел брат. — Ты? Готовить?! Нешто заради этого папенька тебя в пансион посылал, изящным манерам учиться? Али матушка наша когда на кухне кашеварила? Как тебе, Марья, в голову только пришло такое! Мало тебе достойных занятий? Ты, девица старого рода, дворянского, образованная, и вдруг на кухню, щи варить!

— А заради чего меня папенька в пансион посылал, если мы теперь в грязи сидим, и помоями обедаем? — вспылила Маша. — Да от меня все женихи разбегутся, коли увидят, как у нас тут хозяйство ведется!

— Ну, Евгений Алексеич не сбежал же, — пробормотал ошеломленный Иван. — А на кухню... Сестрица, не принято это. Осудят нас за то, что ты достоинства не блюдешь. Какая дворянка на выданье станет у плиты маяться? Не могу я такого безобразия допустить.

Глава 8

— От меня тебе что надо, Марья? — с подозрением спросил Иван. — Коли денег, дак я последние лавочникам раздал, а у Евгения Алексеича занимать... неловко, в общем, опосля того, что ты устроила.

Подавив в себе желание врезать брату по лбу ложкой, Маша сделала невинное лицо:

— Да что ты, Ванечка, я о деньгах речь и не веду. Я же вижу, как тебе непросто. И не хлопот тебе добавить хочу, а наоборот, позаботиться. А то как можно, ты глава семьи, а крестьянские щи хлебаешь.

— Ну, коли так — тогда делай, что хочешь, — великодушно разрешил Иван, потыкав вилкой в подгоревшую котлету. — Только смотри, Марья, чтоб никто ничего не видел! Чтоб все прилично было, и репутация твоя не замаралась.

Заверив брата, что репутация останется кристально чистой, Маша улизнула из столовой.

— Здорово ты его, — хихикнул Мефодий, высовываясь из-за горшка с чахлым фикусом. — Женихи — это аргумент! Железный!

— Зато теперь под ногами путаться не будет, — буркнула Маша. — Сам разрешил делать, что хочу. Осудят нас, ишь ты... А за срач в доме не осудят!

— Ну тогда пошли разгребать, — потер руки Мефодий. — Предлагаю начать с кухни. Фроську тока отошли... да вон хоть во дворе пусть подметет. Не готов я с ней встречаться пока.

Приказание взять метлу и навести порядок перед домом Фрося встретила удивленным взглядом:

— Да кто ж опосля полудня двор метет, барышня. На то утро есть, а ввечеру негоже таким заниматься. Эдак и счастье недолго вымести.

— Делай, что велено! — прикрикнула на нее Маша.

Тяжко вздыхая, Фрося вытащила из угла метлу и поплелась во двор. Через некоторое время в окно понеслось ленивое шарканье прутьев о землю.

— Сурова, как настоящая барыня, — одобрительно проговорил Мефодий. — Давай, командуй, чем тебе помогать? Тока уговор помнишь? Готовить не стану.

— Да помню, помню, — хихикнула Маша. — А помогать... Ну, надо тут уборку сделать, наверное.

— Уборку так уборку, — пожал плечами домовой. — Ты присядь в уголку, чтоб тебя не зашибло случайно.

Прижавшись к стене, Маша круглыми глазами следила за творящимся в кухне волшебством. Зачарованные метелки порхали под потолком, сметая паутину и счищая с побелки нагар и копоть. В тазу, которому Мефодий щелчком пальцев вернул первозданную чистоту, в шапке мыльной пены полоскалась грязная посуда. Бодро громыхал прыгающий по полу совок, в который заговоренный веник сметал мелкий мусор, а следом за ним ползла мокрая тряпка, оттирающая потеки и пятна.

Сам бывший домовой, вооружившись длинным ножом, деловито скоблил деревянный стол, небрежно смахивая стружки в мусорное ведро.

Через полчаса кухня приобрела вполне приличный вид.

— Невероятно, — ахнула Маша. — Все как новенькое!

— Ну, скажешь тоже, — отмахнулся Мефодий, тихо раздуваясь от гордости. — Так только, поверху прибрались. Потолок да печь побелить надо, рамы почистить, шкафы оттереть... Кстати, ты припасы для ужина доставать собираешься? Я, Марья, ни на что не намекаю, но булки с утра были черствые, а обеда мне и вовсе не досталось.

— Ой, сейчас, — покраснела Маша и принялась одну за другой распахивать дверцы.

Принцип, по которому Фрося складывала продукты, она так и не поняла. На полках вперемешку лежали кульки с крупой, проросшая картошка, сушеные грибы, стояли плошки с солеными огурцами и квашеной капустой, и валялся отруб говядины. Нашелся и оплывший кусок масла, и половина мешка муки, и даже миска с начавшим подсыхать творогом.

— Мясо свежее, — принюхавшись, постановила Маша. — Тогда... мясное рагу, гречка с грибами и королевская ватрушка. Как думаешь, нормальное меню?

— Опосля ваших щей? Еще бы нет, — фыркнул Мефодий. — Ну, ты кухарь, а я на чердак. Вы там все равно не ходите, а я себе спаленку оборудую. Коли одеялом поделишься, благодарен буду.

— Конечно, о чем ты говоришь, — всплеснула руками Маша. — Бери, что нужно, не стесняйся!

Кивнув, бывший домовой скользнул за печку. Маша, вздохнув, засучила рукава платья, и принялась чистить вялую морковь.

Вернулся Мефодий как раз, когда Маша достала из печи сковороду с ватрушкой, распространяющей умопомрачительный запах запеченного творога. Готовая каша тихо пыхтела в чугунке, а рядом побулькивал горшок с тушеным мясом.

— Эк ты ловко управилась, — покачал головой домовой, потянул воздух носом и облизнулся.

— С трудом, — призналась Маша, устало присаживаясь на табуретку. — Эти ваши ухваты...

Мефодий мелко захихикал:

— Ничо, привыкнешь. Давай-ка, Марья, чайку изопьем с пирогом. Брат твой в комнате у себя дрыхнет над книжкой, Фроська под кустом, с метлой в обнимку, так что нам никто не помешает.

Горячий чай, пахнущий медом и малиной, смыл усталость и раздражение от отсутствия привычных удобств. Щурясь на закатное солнце, заливающее кухню теплым оранжевым светом, Маша мелкими глотками пила ароматный напиток. Устроившийся напротив нее Мефодий уже успел приговорить две тарелки каши, и теперь доедал третий кусок ватрушки.

— Знатный пирог вышел, — признал он, подобрав с тарелки все крошки. — Таперича надо лечь, подремать, чтоб еда впрок пошла, а там можно и дальше за уборку приниматься. Да и привычней оно мне, по ночам-то. Испокон веков домовые от людей таятся, а днем разве спрячешься... особливо, ежели детишки в доме имеются. Вот и приходится ночами всю работу справлять.

— А что вообще домовые умеют делать? — заинтересовалась Маша.

— В доме прибраться, обед сготовить, это само собой, — принялся неторопливо перечислять Мефодий. — Кладовку заговорить, чтоб припасы не портились. Сны хорошие приманивать, а дурные отгонять, за скотиной присмотреть. Дитёв оберечь, коли не туда полезли, ну и по мелочи там всякое, стирка, ремонт кой-какой, то-се...

— Как это — заговорить кладовку? — насторожилась Маша. — Это как холодильник получится?

— Холодильников не ведаю, — покачал головой бывший домовой. — Это ты про ледник, штоль? Тогда не так. В леднике от холода все сохраняется, а в заговоренной кладовке время останавливается. Коли дверь открыта, так время идет, а коли закрыта, так продукт не портится совсем. В старых-то домах, где не живет никто, и посейчас такое находят. Бывало, хлеб десять лет назад испекли да в кладовую снесли, и не заходили больше. Так он десять лет свежий и останется. Потому как у него пять минут прошло.

Глава 9

— Подумаешь, перестарался малость, — пробубнил Мефодий. — Ничо страшного ведь не случилось.

— Ага, — кивнула Маша, с интересом разглядывая проросшие внутри шкафа ветки. — Это что получается, если я туда сухарь положу, он хлебом станет?

— Неси сухарь, проверим, — буркнул Мефодий. — Булки-то от завтрака остались еще?

Закинутая в шкаф каменная булка через две минуты стала мягкой, через три — приобрела хрустящую зажаристую корочку, а через пять ее стало невозможно отличить от только вынутой из печи.

— Во, а ты боялась, — возрадовался Мефодий, пряча булку в карман. — Это ж какая экономия в хозяйстве. Купила, к примеру, жесткого петуха, в шкаф кинула, и вот тебе молоденькая курочка!

— Главное, чтобы не яйцо, — фыркнула Маша. — Но вообще неплохо вышло. Только Мефодий, пожалуйста, пусть кладовка обычная будет. Без омоложения продуктов, а?

— Не ценишь ты меня, — вздохнул Мефодий. — Но как скажешь. Ладно, я спать, а ты иди, буди кухарку свою. Не будешь же ты сама ужин на стол подавать.

Фрося отыскалась в дальнем углу двора, под кустом чубушника. Кинув на землю какую-то подстилку, она действительно сладко спала, изредка всхрапывая. Метла валялась неподалеку, поверх небольшой кучки мусора.

Заслышав хозяйские шаги, она приоткрыла один глаз, тут же вскочила и принялась тараторить:

— Я, барышня, двор подмела, как вы велели, а потом смотрю — рогожка под кустом валяется. Хорошая рогожка, почти новая, я и думаю, дай гляну, чего она там лежит, вот под куст и полезла.

— Иди на кухню, ужин подавать пора, — отмахнулась от нее Маша. Фроська, позабыв про метлу, потрусила к дому и Маша, спохватившись, крикнула ей вслед:

— Руки не забудь помыть!

Переменив платье и умывшись, Маша спустилась в столовую. Там уже сидел Иван, и удивленно созерцал тарелку с кашей и тушеным мясом.

— Сестрица, неужто ты и впрямь сама это все приготовила? — каким-то жалобным тоном спросил он, увидев вошедшую в столовую Машу. — Фроська-то сбрехала, что это она варила, но я же видел, как она во дворе метлой махала. Да и не умеет она так вкусно.

— Кушай, Ванечка, кушай, — ласково улыбнулась Маша. — Я еще ватрушку испекла, будет что к чаю подать.

— Удивительно мне это, — вздохнул братец, занес вилку над тарелкой, и тут в столовую сунулась Фрося:

— Тама Евгений Алексеич прибыли, изволите принять?

— Проси, — велел Иван, дождался, пока за прислугой закроется дверь, и суетливо пробормотал:

— Марья, ты же помнишь, никому не слова!

Ответить Маша не успела, потому что дверь снова хлопнула, и в столовой появился ее несостоявшийся жених.

— Рад, очень рад тебя видеть, — чуточку громче, чем нужно, возликовал Иван Павлович, поднимаясь навстречу гостю и раскрывая ему свои объятия. — Гость на порог — удача в дом! Отужинай с нами, друг любезный, чем богаты.

Евгений Алексеич явно собирался отказаться от предложенной чести, потом заинтересованно принюхался и спросил:

— Неужто вы кухарку наняли?

— Что ты, что ты, — замахал руками Иван. — Все наши, деревенские, по дому справляют.

Евгений Алексеевич недоверчиво покрутил головой, сел на предложенный стул и, не чинясь, принялся уписывать кашу с мясом, нахваливая новую стряпуху. Нервничающий Иван невпопад ему поддакивал, а Маша, стараясь не пялиться слишком откровенно, присматривалась к новому лицу в своей новой жизни.

Красавцем Евгения Алексеевича назвать было трудно, однако чувствовалось в нем то неуловимое, что принято называть «породой». Прекрасная осанка, уверенный взгляд серых глаз, превосходные манеры, дорогая одежда и ухоженные руки сразу указывали на положение в обществе. Аккуратная стрижка и со вкусом подобранный шейный платок выдавали в нем некую склонность к франтовству, впрочем, не переходящую в безвкусицу, а участие в застольной беседе раскрыло гостя как человека, несомненно, образованного и начитанного.

К концу ужина Маша окончательно перестала понимать свою предшественницу, которая обзывала Евгения Алексеича унылым, скучным и приземленным человеком. Гость был весьма галантен, вручил ей перевитый лентой букетик фиалок и сделал несколько комплиментов ее красоте, уму и хозяйственности. От такого ухажера Маша и в прошлой жизни не отказалась бы. И чего этой Марье нужно было? Чтобы он ей серенады под окном пел, и с розой в зубах по водосточной трубе ползал?

После ужина перешли в гостиную. Фроська принесла чай, нарезанную ватрушку, посопела под дверью, подслушивая, и утопала на кухню. Евгений Алексеич с Иваном Павловичем затеяли нудный спор о какой-то железнодорожной концессии, а Маша, отговорившись хозяйственными заботами, поспешила на кухню.

Фрося, свалив по своему обыкновению грязную посуду в угол, явно собиралась укладываться спать. Увидев барышню, она тут же бестолково забегала вокруг стола, бормоча что-то невнятное.

— Тарелки почему не вымыла? — нахмурилась Маша. — Тараканов тут развести хочешь?

— Таракан, он к счастью в доме заводится, — глубокомысленно выдала Фрося. — А тарелки завтра вымою, барышня. Умаялася я сегодня. Видите, как чисто кухню прибрала?

От такой наглости Маша утратила дар речи, и злобно уставилась на прислугу. Та, ничуть не смущаясь, преданно смотрела на нее и глупо улыбалась.

— Ладно, — покачала головой Маша, сообразив, что Фроськино разоблачение приведет к огромным проблемам. — Слушай меня внимательно. Завтра как по лавкам пойдешь, так купишь все, что я тебе сейчас скажу... Да ты слушай меня, что ты на потолок таращишься!

— Муха тама ползет, большая, — пояснила Фрося. — Да вы не сумлевайтесь, барышня, все в лучшем виде исполню.

Заставить Фроську затвердить список покупок оказалось той еще задачей. Она отвлекалась, путалась, поминутно хваталась за тряпку, гремела горшками и стучала ухватами. Маша терпеливо повторяла одно и то же, пока кухарка не запомнила все накрепко, после чего со вздохом облегчения вышла из кухни.

Вернувшись в гостиную, Маша шмыгнула в самый темный угол, прикрывшись первой попавшейся книжкой. Иван Павлович с Евгением Алексеичем уже закончили обсуждать вложения в государственные предприятия, и сплетничали об общих знакомых.

Глава 10

— Что с тобой? — встревожился Иван. — Ты словно привидение увидал.

— Померещилось, — с отчетливым оттенком сомнения покачал головой гость. — Должно быть, тени так легли. Удивительный обман чувств, показалось, что там чьи-то глаза. Смотрят на меня эдак пристально и моргают. И борода сквозь листья торчит.

— Эко ты, друг мой, загнул, — покачал головой Иван. — Это все от нервов.

— Может быть, распорядиться чаем? — ангельским голосом предложила Маша, незаметно погрозив лимонному деревцу кулаком. — Нервы успокоить парой чашечек.

Евгений Алексеич от чая отказался, а вскоре и вовсе откланялся. Братец Ванечка, проводив гостя, тут же засобирался спать, и Маша решила последовать его примеру.

Ночь прошла неспокойно. Маша то и дело просыпалась от того, что на первом этаже что-то гремело и постукивало, журчала вода, и раздражающе шлепалась мокрая тряпка. Пару раз она порывалась встать и попросить Мефодия, чтобы он вел себя потише, но глаза слипались, голова сама опускалась на подушку, и она снова погружалась в сон.

Под утро Мефодий, видимо, закончил с уборкой и удалился на чердак, по дороге несколько раз уронив ведро. От грохота Маша окончательно проснулась, быстро умылась, заплела косу и спустилась вниз, изумленно оглядываясь по сторонам.

За ночь старый, неприбранный и не слишком уютный дом преобразился. Деревянные ступени, еще вчера серые от въевшейся пыли, словно светились изнутри янтарным светом. Перила были гладкими, прохладными, и издавали едва уловимый запах мыла и свежей смолы. Раскатанная в коридоре ковровая дорожка пушилась коротеньким ворсом, словно ее только что сняли с ткацкого станка.

Гостиная тоже сияла чистотой. Из углов исчезла паутина, хрусталики на люстре сверкали, дробя рассветные лучи на стайку солнечных зайчиков. Книги на этажерке блистали начищенными корешками, со скатерти исчезло застарелое пятно от варенья. Даже ветхая обивка кресел стала выглядеть опрятнее, будто ее вычистили и выгладили.

Зайти в столовую Маша не успела, потому что в коридоре зашаркала Фрося, собирающаяся в утренний вояж по лавкам.

— Доброго вам утра, барышня, — немного удивленно пробормотала она, завидев Машу. — Изволите чего?

— Ты все помнишь, что купить нужно?

— А то ж... Луку вы вроде просили, — задумчиво протянула прислуга. — И, кажись, яиц. Или сметаны? Да оно, барышня, как угадаешь, чего будет, а чего нет! Что в лавки привезли, то и куплю.

Выругавшись про себя, Маша снова принялась перечислять нужные продукты. Фроська зевала, почесывалась, и явно ждала, пока барышне надоест.

Минут через десять Маша отчаялась окончательно, махнула рукой, отпуская прислугу, и зашла на кухню. Там уже пыхтел закипающий самовар, а бодрый, словно не работал всю ночь, Мефодий выкладывал на тарелку остатки ватрушки.

— Я даже не знаю, что сказать, — призналась Маша. — То, что ты сделал... это что-то невероятное! Спасибо тебе огромное, я бы сама в жизни не справилась. Так бы и сидела в пыли и паутине.

— Чепуха, — мотнул головой Мефодий. — Мне, вишь, самому приятнее, в чистом-то доме. Да и не закончил я еще, тока первый этаж прибрал. Ты, Марья, как Фроську в лавку посылать станешь, скажи, чтоб мела купила толченого. А то серебро столовое есть, а чистить его нечем. И щелок заканчивается, и скипидару нужно.

— Сделаю, — кивнула Маша. — А щелок нам зачем?

— Дык для стирки же, — вытаращился на нее Мефодий. — Тебе разве... А, прости, запамятовал. В обчем, желаешь на чистом белье спать — купи сначала, чего для этого потребно.

Спросить, для чего нужен скипидар, Маша не успела, потому что Мефодий щелчком пальцев убрал со стола грязную посуду и шмыгнул за печку.

— Чтой-та вы тута, барышня? — удивилась Фрося, затащившая в кухню две полные корзины. — Никак меня ждете?

— Тебя, тебя, — покивала Маша. — Дело для тебя есть. Только скажи сначала, ты поела?

— Маковой росинки со вчера во рту не было, — горестно пробормотала Фрося. — Коли позволите, барышня, так я хлебца ломоть отрежу, хлебца я черного купила, людского.

К хлебу Фрося прихватила половину пучка зеленого лука, два пряника и кусок масла, а когда Маша отвернулась, сунула в карман передника кольцо домашней колбасы. Милосердно не заметив растрату барской снеди, Маша дождалась, пока прислуга утопает в свою каморку, и принялась разбирать корзины.

Покупки Фрося явно делала по принципу «на чем глаза задержались». Вместо курицы она притащила свинину, вместо моркови — свеклу, а яиц принесла всего полдюжины, зато утиных.

Скрипя зубами от злости, Маша вывалила в большую миску бодро подпрыгивающих карасей, которыми инициативная прислуга заменила заказанную селедку, поставила вариться бульон и занялась завтраком.

Вскоре по кухне поплыл сдобный аромат свежеиспеченных оладий, на который потихоньку принялись сползаться все обитатели дома.

Первым явился Мефодий, потянул носом воздух и исчез, чтобы тут же вернуться с двумя пыльными банками варенья. Потом в кухню сунулась Фрося и бочком принялась подбираться к миске со свежей выпечкой. Маша мстительно отправила ее чистить рыбу, а потом велела продолжить уборку двора. Следом за прислугой явился заспанный Иван в бархатном халате, зевнул и пробормотал:

— Ты бы, сестрица, занавесочку задернула, а то неровен час тебя кто с улицы увидит.

— Окно во двор выходит, — напомнила ему раскрасневшаяся от печного жара Маша.

— А мне все-таки как-то тревожно, — вздохнул братец. — Пойду-ка я, пожалуй, с улицы на дом гляну, видать тебя в окошко, али нет.

Маша закатила глаза, но от комментариев удержалась. Иван еще немного потоптался по кухне, печально глядя на миску с оладьями, и ушел инспектировать окна.

Вернулся он через четверть часа, чрезвычайно оживленный, забежал в кухню и выпалил:

— Сестрица, вообрази, у нас появился новый сосед! Помнишь Перпетую Семеновну, что канареек разводила? Так это ее племянник, двоюродный, Николаем Григорьичем звать. Молодой еще, лет двадцати семи, не старше. Сказывает, служил по ведомству путей сообщения, в самой столице, при министерстве — и, представь, бросил все! Нервы, говорит, расстроены, столичная жизнь не по нем. Ну и тетушкино наследство надобно принять да дела уладить. А наследство, сама знаешь, за Перпетуей Семеновной богатое осталось, ревизских под полтыщи душ. Я, признаться, сразу его и пригласил к обеду. Милости просим, говорю, к нам, без чинов, по соседски. Так что ты, сестрица, распорядись, поприличнее чего к столу собрать.

Глава 11

— Какое еще предприятие? — нахмурилась Маша. — Сделай милость, объясни, что ты задумал.

— Так с дворянским кругом отношения сызнова наладить, — развел руками Иван.

— Подробнее, — велела Маша. — Мы что, с кем-то в ссоре?

— Что ты, сестрица, не было ничего такого, — заверил ее Иван. — Только сама знаешь, светская жизнь нам не по средствам. А местное общество так себя ставит... Можно подумать, в деньгах счастье. Вот и сидим, ровно бирюки какие. Видишь ведь, никто, кроме Евгения Алексеича и носу к нам не кажет. А Николай Григорьич-то, он с благородным собранием знакомиться начнет, и непременно упомянет, что есть вот соседи у меня, люди приятные и душевные... Глядишь, и начнут с нами обращаться сообразно происхождению, а не богатству. Так что ты уж расстарайся, Марья, чтобы обед выше всех похвал был.

— Я подумаю, что можно сделать, — вздохнула Маша. — Только, Ванечка, ты в другой раз как соберешься гостей звать — хоть за день меня предупреждай, а то можно в неловкое положение попасть. Приличный обед заранее готовить нужно.

— Да неужто? — искренне удивился братец. — Хотя, конечно, я в этом ничего не понимаю, кухня дело женское.

Утренний чай пили в молчании. Маша прикидывала, что можно приготовить из имеющихся припасов. Братец лопал оладьи, намазывая их сметаной и вареньем, и мечтательно поблескивал глазами. Мефодий, притаившийся в углу за спиной у Ивана, штопал обтрепанный край ковра.

После завтрака Иван засел в гостиной с томиком стихов, а Маша со вздохом отправилась на кухню. Принесло же этого племянника, сидел бы себе в столице — так нет, потащился в Ветлужск, корми его теперь.

— Мефодий, — задумчиво спросила она. — А что тут вообще гостям подают? Сварю я, к примеру, какой-нибудь суп...

— Супу свари какого попроще, к нему пирожков с кислой капустой. Пресное тесто на них небось и Фроська заведет, — охотно отозвался домовой, доедающий остатки сливового варенья прямо из банки. — На рыбное карасей пожарь, холодное вычеркнем, а на горячее... мясо вчерашнее доели?

— Мясо можно запечь, — пробормотала Маша. — А на гарнир что?

— Той же капусты кислой, я в кладовке половину бочонка нашел, яблок моченых да каши сварить. И пирог с вареньем. Осилишь?

— Пожалуй что и осилю, — прикинула Маша. — Тогда надо начинать, времени не так много.

Через полчаса работа на кухне закипела вовсю. Подвязав волосы косынкой, Маша лепила фрикадельки для супа, то и дело отрываясь, чтобы помешать тушащуюся капусту. Спешно вызванная со двора Фрося месила тесто на пирожки. На печке, уютно побулькивая, томился бульон, варилась в чугунках свекла и картошка для винегрета, а в глубокой миске мариновалось нашпигованное морковью, натертое солью и чесноком мясо.

С обедом еле успели закончить до прихода гостя. Сунув в печку сладкий пирог, Маша брякнула на стол в кухне песочные часы, велела Фроське вытащить противень, когда весь песок пересыплется и побежала наверх, переодеваться и отмываться от запаха рыбы и капусты.

Гость явился ровно в четыре часа пополудни, как и было уговорено. Иван, заслышав стук в дверь, едва не опрокинул стул, вскочил, торопливо одернул сюртук и выбежал в прихожую.

— Николай Григорьевич! Голубчик, милости просим, — воскликнул он. — Ну слава Богу, не побрезговали нашим хлебосольством.

— Помилуйте, Иван Павлович, — раздался в ответ приятный баритон. — Я счел за честь.

— Сюда, в гостиную, — провозгласил Иван. — Позвольте представить вам, любезнейший Николай Григорьевич, сестру мою, Марью Павловну. Она у меня, доложу вам, и хозяйка, и советчица, и правая рука.

— Очень рада познакомиться, — сдержанно проговорила Маша, окинув гостя любопытным взглядом. — Братец рассказывал о вас. Говорит, вы недавно из столицы?

Николай Григорьевич был высок, строен и держался со спокойной уверенностью. Темно-русые волосы, зачесанные назад, открывали лицо с правильными, немного строгими чертами. Серые глаза его смотрели прямо и открыто, с внимательным участием к собеседнику. Одет он был со вкусом, но без франтовства: безукоризненно сидящий темно-синий сюртук, белоснежная рубашка и серый шейный платок, завязанный простым узлом.

Поприветствовав Машу поклоном, он охотно пустился в объяснения о своей службе, внезапном наследстве от тетушки и срочной отставке.

— К сельской жизни я непривычен, поэтому обосновался в Ветлужске, чему, признаться, очень рад. Соседство с вами, смею надеяться, будет приятнейшим впечатлением в моей жизни, — улыбнулся он.

Иван, довольный началом встречи, уже открыл рот, чтобы позвать к столу, как вдруг снова хлопнула входная дверь, и в коридоре послышались быстрые, уверенные шаги.

— А вот и я, — раздался знакомый голос, и в гостиную, сияя широкой улыбкой, вошел Евгений Алексеевич. — Без доклада, без церемоний! Но ты, я вижу, не один? Прости, друг мой, что не вовремя.

— Что ты, что ты! — всплеснул руками Иван. — В самый раз! Позвольте, господа, я вас представлю. Евгений Алексеевич Свечнев, друг мой старинный. А это наш новый сосед, Николай Григорьевич Вереснев, племянник Перпетуи Семеновны.

Евгений Алексеевич шагнул вперед с фальшивой приветливостью на лице.

— Весьма рад, — произнес он, слегка склонив голову.

Вереснев ответил ему холодным формальным поклоном. В воздухе повисла едва уловимая пауза, как бывает, когда встречаются два воспитанных, но не нравящихся друг другу человека.

— Славно, славно, — потер руки не заметивший заминки Иван. — Обед, стало быть, нынче будет совсем уж семейный. Сестрица, что там, Фроська уж все накрыла?

— Все готово, — спокойно ответила Маша. — Прошу к столу, господа. Не обессудьте на угощение, дом наш небогат, но мы рады всякому гостю.

— Для меня честь уже то, что вы приняли меня в своем доме, — склонил голову Николай Григорьевич.

Евгений, недовольно дернув бровью, тут же оттер его плечом и предложил Маше руку, чтобы сопроводить ее в столовую.

Обед был ужасен. Иван, живостью и дружелюбием напоминавший щенка лабрадора, болтал без умолку, то и дело предпринимая попытки втянуть ее в беседу. Гости же словно задались целью перещеголять друг друга в любезности, отвешивая Маше комплименты, на которые нужно было как-то реагировать.