Украсть секунду у судьбы.

Пролог

Пролог

Москва. Зима 2114 года.

Алина вскинула голову, любуясь чистотой лазурного небосвода, в искрящейся глубине коего парили незримые климатические щиты. Снег, причудливо хрупкий, сыпался вниз пушистыми хлопьями, но стоило им едва прикоснуться к мостовой из светлого композита, как они превращались в едва ощутимую мерцающую пыль.

Несмотря на нежную любовь к своему родному Петербургу, молодая девушка обожала вотчину деда за уникальные здания новой эпохи, настоящие шедевры бионики, чьи фасады напоминали сплетенные ветви гигантских деревьев или затейливый изгиб морской раковины, а окна светились теплым янтарным светом, создавая уют даже на головокружительной высоте.

Здешние зимы не казались суровыми, напоминая лишь время трепетной тишины и хрустального волшебства. Сталь небоскребов никак не давила своей монументальностью, а легко устремлялась вверх, словно застывшие струи величественного фонтана, подчеркивая гармонию образа каждой деталью.

А прекраснее всего прочего был тесный союз прогресса и магии, главным детищем коего сделался Институт Времени, настоящая жемчужина современных достижений. Огромный кристалл, парящий всего в нескольких метрах от земли, в районе Воробьевых гор. Полупрозрачные стены сферы то и дело изменяли свой цвет, отражая закатное солнце, от нежной опаловой розы до глубокого флера ночных фиалок. Воздух вокруг него дрожал и искрился, словно в нем растворилась сама вечность, а снежинки вблизи замедляли свой бег, позволяя рассматривать их безупречный узор.

Алина зажмурилась, слишком живо припомнив тот безнадежно далекий день, когда они с дедом прибыли в Институт на экскурсионном флаере. За панорамными стеклами расстилался город, где готика древних высоток тесно переплелась с биоморфными конструкциями из живого стекла.

Также, как и сейчас, возле станций парили живые сады, с вечнозелеными дубами и гордыми соснами, защищенными локальными магическими контурами, в своих царственно белоснежных сугробах. Прохожие в легких, согревающих изнутри пальто, улыбались друг другу, а над их головами проносились почтовые совы – спеша доставить срочные письма. Олени из подмосковных заповедников бродили на залитых мягким светом аллеях, совсем не опасаясь людей, ведь прогресс наконец научил человека созидать, а не разрушать. Москва-река, не скованная полностью льдом, чудилась лентой жидкого серебра, где над зеркальной гладью висели тонкие, как паутина, мосты, удерживаемые антигравитационными чарами.

И город также до безумия терпко пах корицей и хвоей, наполняя каждую минуту в его стенах – ожиданием чуда.

А потом она увидела институт, чье сияние преломляло свет так, что вокруг оного дрожала рукотворная радуга. «Смотри внимательнее, Алинка, - шептал дед, сжимая ее маленькую ладошку своей сухой и теплой рукой, - здесь время не течет в пустоту, здесь его удалось приручить и направить в нужное русло».

Внутри посетителей встречала оглушительно глубокая тишина. В гигантском гостевом вестибюле высились хроно-капсулы, похожие на застывшие капли ртути. Девушка помнила, как ее поразило полное отсутствие окон, стены сами транслировали виды разных эпох. Слева от них расцветали джунгли мезозоя, справа – заснеженная Москва времен Гиляровского, с тусклыми фонарями и скрипом полозьев.

Алина практически вздрогнула, припомнив тот миг, когда они с Ильей, закадычным приятелем ее далекого детства, спрятались в экспериментальной зале, рассматривая Центральный ротор, исполинскую сферу, парящую в магнитном поле, воздух внутри нее переливался оттенками густого индиго и золота. Она словно вживую услышала едва уловимый гул, похожий на звон тысячи хрустальных бокалов. Ощутила на коже статическое покалывание. Вновь увидела скользящих по помещению ученых, в матовых белых комбинезонах и высокую худощавую фигуру деда, стоящего у ворот терминала и внимательно всматривающегося в расписание временных витков, улыбаясь улыбкой умудренного опытом человека, который знал о будущем много больше, чем полагалось простому обывателю.

Горький узел в груди затянулся туже, мама, как и всегда, оказалась права. Возвращение к местам былого детского счастья – означало нелегкий разговор с памятью. Прошло десять лет, но боль от ухода близкого человека никуда не исчезла, оставаясь привычной раной. Каждое воспоминание об Илье обжигало ее озябшую душу, как свежий хроно-разряд.

Ей казалось, что она лишь только вчера коснулась сенсора на столе в своей комнате, увидела задрожавший воздух, и юношу, замершего на фоне портала, поправляя ремешок шлема. Это был хроно-слепок, записанный за пару минут до злосчастного старта.

- Не скучай, Лина, - его голос звучал так чисто, будто он стоял совсем рядом, у нее за спиной, - я привезу тебе настоящий кленовый лист из 1889.

Каждый раз, когда она вновь актировала это сообщение, вокруг нее на долю секунды схлопывалось пространство. Проектор выстраивал объемную голограмму в натуральную величину. Она могла обойти молодого человека со всех сторон, увидеть пылинки на его куртке, ощутить перемену температуры в комнате, так как прибор воспроизводил климат локации, где делалась запись. Поймать его смеющийся взор, создавая иллюзию живого общения.

Но стоило лишь протянуть руку и пальцы проваливались в холодный свет голограммы. Илья улыбался и его образ рассыпался на тысячу искорок, оставляя после себя лишь запах озона и звенящую тишину пустой квартиры.

Тогда им было семнадцать, возраст, когда еще веришь в собственную неуязвимость и доказанные кем-то другим теоремы. Илья предвкушал, как своими глазами увидит старую Москву, а отнюдь не ее голографическую копию.