Умопомрачение

Глава 1

Небо было свинцовым, шёл мелкий дождь, который издали напоминал туман. Эдон стоял у окна, и смотрел на мокрые улицы Амстердама, по которым торопливо шли и ехали люди. Он смотрел на них и ненавидел. Он ненавидел их сытые лица, их деловую озабоченность и уверенность, что дела идут хорошо, что всё так и останется навсегда. Он ненавидел правительства, которые были только марионетками Ротшильдов, захвативших власть во всем мире и, словно пауки, скрывающихся в тени «демократии», и карательные органы, и пропаганду, рассчитанную на среднестатистического недоумка, не умеющего или не желающего вникать в суть. Он ненавидел евреев за их богатство, за умение приспосабливаться, за их сплочённость и тщательно скрываемый национализм. А такие, как тот, с кем Эдон сегодня встречался, вызывали у него гнев и желание проучить. Он не мог тягаться (пока не мог!) с великими мира сего, но рано или поздно они схлестнутся. И тогда они узнают всю силу его ненависти. Он заставит их страдать! Как они будут молить о пощаде! В том, что он одержит верх, Эдон не сомневался. Он знает то, чего не знают они, и обладает тем, чем они обладать не могут. Их карательная система в зародыше убивает возможность иметь и использовать что-либо недоступное их пониманию. Первое место занимают врачи и психбольницы. Туда отправляется любой, кто, по мнению полиции, странен.

Ненависть и ярость не всегда полыхали в сердце Эдона. Его научили быть таким, каким он стал. И он отплатит за это! Эдон, закусил губу. Кто не с ним – тот против него. Сейчас была очередь этого Виктора, с которым он час назад разговаривал у одного из каналов Амстердама. И он заставит его побегать! Тот пожалеет, что отказался сотрудничать. Ещё как пожалеет! Сначала пожалеет, а потом будет беспрекословно подчиняться. Не он первый, не он последний, кто начал притворяться непонимающим и не сразу подчинился. Всех нужных ему людей он заполучал тем или иным способом. Ещё не было ни одного… гм… человека, который бы не сдался.

Эдон был обычным человеком только внешне. Он видел и мог, и это отличало его от обычных людей и… остальных. Почему он был таким, он не знал, и если бы ему кто-нибудь сказал, что он уже дважды преступил грань между жизнью и смертью, то сильно бы удивил. Эдон ощущал себя живее всех живых и строил планы на будущее.

***

В открытое окно кухни задувал тёплый ветер, теребя тёмные волосы Мерджима. Молодой врач, хирург, стоял у раковины, засучив рукава рубашки, и мыл посуду, скопившуюся за целый день. Его молодая жена Ерта была на сносях, ноги её распухли и ей приходилось почти всё время лежать, подложив под них подушку. Мерджим в последние недели заменял свою супругу на кухне и не только, а она в этот момент, лёжа на диване, смотрела телевизор в гостиной. Слушая доносящийся голос из телевизора, Мерджим невольно вспомнил, как они познакомились. Он встретил свою будущую супругу, когда та оказалась в одной из больниц Приштины после небольшого дорожно-транспортного происшествия. Молодая албанка с колючим и пронзительным взглядом, почему-то сразу понравилась молодому доктору, и он, не смотря на своё смущение в её присутствии, старался почаще приходить с осмотрами. Ерта была наблюдательна, интерес молодого доктора она сразу подметила и решила взять дело в свои руки, видя, что тот нерешительно топчется на месте. Естественно, он ей тоже понравился, иначе она и пальцем бы не пошевелила ради мужчины, отирающегося возле её больничной койки. Умы Мерджима и Ерты не были обижены природой, а потому их отношения развивались органично и пришли к закономерному итогу – они поженились. Молодая женщина, работая на полную ставку бухгалтером с восьми утра до пяти вечера, каждый вечер занималась домашним хозяйством, что было весьма кстати на фоне напряженного и меняющегося графика её мужа-врача.

Всё было замечательно в их отношениях кроме одной мелочи. Для Ерты, впрочем, это была совсем не мелочь, и она порой входила в раж, когда её муж касался национальностей и произносил что-нибудь, вроде «мы, албанцы». И, хотя, по национальности они оба и были албанцами, родившимися и выросшими здесь же в Приштине, дома могла разразиться буря.

Всё дело было в деталях. Мерджим был выходцем из албанской христианской семьи и не было ничего удивительного в том, что он стал христианином. Это наложило свой лёгкий отпечаток на взаимоотношения с окружающими мусульманами. Особенность Ерты была куда глубже. Её родители были убеждёнными коммунистами и атеистами, и, хотя их дочь и не впитала идеи коммунизма с молоком матери, но в её сознании надёжно укоренилось осознание того, что она югославка без обозначения национальности. Своё убеждение она ревностно отстаивала при любом случае, отчего часто вспыхивала ссора, где угодно и с кем угодно. Когда после женитьбы Мерджим имел неосторожность сказать, что они - албанцы по национальности, он был удостоен гневным взглядом молодой жены, а затем был вынужден выслушать лекцию о югославском естестве проживающих здесь народов. Ерта и его называла югославом, хотя не спорила, если он только себя называл албанцем с кем-нибудь в разговоре. Но она быстро дала понять, что к ней можно обращаться только, как к югославке, и не как иначе. Все прочие отличительные черты, будь то национальность или религиозные предпочтения, были на её взгляд излишни для укрепления югославского общества. Муж иногда шутил, дивясь тому, что она до сих пор не решила посвятить свою жизнь политике. Ерта же в таких случаях со снисходительной улыбкой отвечала мужу, что у каждого своя задача в стране. Цель её жизни заключается в строительстве югославского общества снизу-вверх.

И вот, майским вечером 4 мая 1980 года, убеждённая югославка Ерта с будущим несомненно не албанцем, а югославом в её животе смотрела телевизор, пока её муж мыл посуду на кухне. Внезапно трансляция прервалась, экран остался чёрным. Ерта не шевелилась и терпеливо ждала возобновления подачи сигнала.

Внезапная тишина в гостиной озадачила Мерджима, и он, перестав мыть посуду, повернулся в сторону двери, прислушиваясь. Он уже хотел было окликнуть жену и спросить, что случилось, но не успел. Послышался торжественный голос диктора:

Глава 2

Ерта не раз вспоминала свои ощущения в первые минуты после объявления о кончине председателя Коммунистической Партии и с досадой думала о том, как она была тогда права в своих предчувствиях: на улице стоял март 1981 года, и шла уже третья неделя беспорядков, провоцируемых албанскими националистами. Они требовавшими больше прав для края, и это, как Ерта и её муж отчётливо понимали, было только началом. Иностранные кураторы продолжали подстрекать местных и накалять обстановку в городах края. Неалбанцы избивались и брались в заложники с целью запугать остальных неалбанцев и вынудить их покинуть их дома, покинуть Косово. Улицы Приштины кипели от ненависти и насилия, несомых безумной толпой, умело управляемой и подогреваемой провокаторами. Ерта боялась лишний раз выйти в магазины, которые среди бела дня поджигались, если их владелец был не албанец. Дома тоже поджигались. Силы правопорядка Югославии уже не были способны справиться с ситуацией, и им на помощь пришла армия. Каждый простой человек, который не участвовал в беспорядках и расправах, старался не покидать дом без крайней необходимости.

Ерта сразу по окончанию декретного отпуска взяла отпуск по уходу за ребёнком до трёх лет и могла себе позволить сидеть дома с малышом. Их семья жила в многоквартирном доме, где жили люди разных национальностей. Враждебности внешней никто из соседей ни к кому не проявлял, но Ерта всё равно боялась поджога какой-либо квартиры в их доме, поэтому у них с мужем были собраны сумки. Случись что – можно будет быстро покинуть жилище, унося документы и вещи первой необходимости.

Сегодняшний день не обещал принести какие-либо неприятности, но Ерта то и дело подходила к плотно закрытому окну и с беспокойством вглядывалась в улицу за стеклом. Пока беспорядки были вдали от их дома. Как долго их дом ещё продержится вне конфликта? Она была албанкой по национальности, поэтому на неё и её семью легла тень националистов, а если она будет открыто придерживаться своих «югославских» принципов, то обозлятся албанцы, проживающие в доме. Из этих соображений Ерта была со всеми соседями вежливой, но в разговоры не вступала. Так их не тронут. «Пока не тронут», - поправляла она себя. Ерта поёжилась, представив, что с ними могут сделать, и быстро отошла от окна к ползающему по полу маленькому Рилинду, чтобы сесть рядом с ним. Ребёнок, не ведая о драматических событиях, разворачивающихся за стенами квартиры, мирно исследовал мир вокруг себя. Искренне улыбнувшись матери, он протянул к ней свою пухлую ручонку и пустил слюну из своего ротика с первыми зубами. Быстро справившись с обуревавшими её чувствами, Ерта улыбнулась сыну в ответ и, взяв его на руки, стала играть с ребёнком, дожидаясь мужа с работы.

***

Мерджиму не так повезло, как его жене: он должен был кормить семью, а значит каждый день выходить на улицу и заботиться о продуктах и прочих необходимых семье вещах. К тому же, будучи врачом, он оказывал помощь пострадавшим, кем бы они не были. Чаще всего в больницу поступали простые жители города, оказавшиеся не в том месте и не в то время. Иногда требовалось оказать медицинскую помощь какому-нибудь солдату, если ему нужна была срочная помощь, а военные медики были далеко. Но вот он увидел в окно, как в больницу доставили юношу. Окровавленного молодого человека вели под конвоем четверо вооруженных солдат. «Ну, вот, кажется, мой первый националист пожаловал, - между прочим подумал Мерджим. - Не многовато ли для одного парня конвоиров?» Мерджим оценил физическую форму арестованного как весьма посредственную. Тем временем все пятеро вошли в здание и пропали из поля зрения врача. Отойдя от окна, врач нервно помассировал виски, чувствуя гулкий стук пульса в них. Он почему-то занервничал. С чего вдруг? Он обработал множество ран и провёл ещё больше осмотров, волноваться причин не было. И тем не менее, он волновался. Ещё никогда в его жизни не было такого напряженного месяца. Погромы, столкновения, ненависть и страх на улицах города, беспокойство за жену и ребёнка, остающихся одних – всё это закручивало нервы в тугой узел. Чувства неконтролируемо метались от сочувствия к националистам из-за осточертевшего социалистического уклада жизни до возмущения методами косовских албанцев и понимания необходимости сохранения страны, а потому душа буквально рвалась пополам. Хотелось что-нибудь бросить об стену. Хотелось закричать. Как сейчас, например. Мерджим сжал кулаки и зубы, закрыл глаза и сосчитал до десяти. Это помогло. Слава богу, что он не поддался разрастающемуся безумию на улицах и не присоединился ни к одной из сторон! Конечно, не малую роль в этом сыграла его жена с её убеждениями, но ведь и он тоже далеко не дурак…

В дверь громко и настойчиво постучали, отчего молодой врач вздрогнул и очнулся от размышлений.

- Войдите! – громко произнёс он, и дверь тут же открылась.

Привели того самого молодого человека, которого он пару минут назад видел внизу в сопровождении солдат. Это был молодой худощавый албанец с острыми чертами лица. Чёрные густые волосы на его голове слиплись от крови. «Видимо, к ней хорошо приложились чем-то тяжёлым», - вскользь отметил врач. Пострадавшего грубо втолкнули в кабинет, следом вошли все четыре солдата.

- Вы - доктор? Осмотрите арестованного, - обратился один из солдат, рослый мужчина, скорее всего серб.

Мерджим кивнул и постарался отделаться от раздражения, которое вызвал резкий тон солдата.

– Сюда, пожалуйста, – он указал пострадавшему на стул.

Пострадавший не сдвинулся с места, лишь исподлобья мрачно посмотрел на солдат.

- Оглох?! Сядь! – последовал приказ военного, при этом он подтолкнул арестованного к стулу.

- Пожалуйста… это больница… – невольно вырвалось у поморщившегося Мерджима.

Солдат выразительно посмотрел на врача и шумно выдохнул через нос. Он был явно на взводе.

- Подождите за дверью, пока я буду осматривать пострадавшего. Прошу вас, – врач вежливо указал на дверь.

Глава 3

Сегодня, 5 июля 1982 года, Ерта снова осталась одна с Рилиндом дома, а муж ушел на работу. Мерджим по приезду в Белград сразу же устроился в одну из больниц столицы, самой же Ерте пока не удалось устроится на работу: оказалось, что не так-то просто устроить их двухлетнего сына в ясельную группу детского сада, а нанять няню было слишком дорого. Бабушек и дедушек не было рядом, чтобы посидеть с ребёнком, они все остались в Приштине и наотрез отказывались переезжать. Место в детском саду было обещано с сентября, оставалось только ждать.

Включив телевизор, Ерта готовила завтрак сыну. Показывали Ионна Павла II во всём его великолепии. «Живут, как короли, а должны были отказаться от всего мирского, тем более роскоши», - презрительно подумала Ерта, слушая, как журналисты с придыханием говорят о делах Павла II. Конечно же, никто из них не сообщал, что Папа Римский ещё в прошлом месяце требовал отделения Хорватии и Словении от Югославии, считая их католическими территориями, что ведя переписку с президентом США Рональдом Рейганом, Иоанн заключил с ним «Священный» союз, заручившись финансовой и другой поддержкой для вычленения католических территорий в государствах Восточного блока, сея там для этого смуту и подкупая партийных деятелей. Никто не рассказывал по телевидению или радио, что, поддерживая националистические и сепаратистские стремления Словении и Хорватии, Папа Римский лично принял у себя одного из хорватских политических деятелей, на которого возлагалась особая надежда, и высказал тому слова поддержки в его стремлениях устроить в будущем распад государства. Если бы об этом знали, то мировая история получила бы иное развитие.

Покормив ребёнка, молодая мать привела его и себя в порядок, оделась и вывела Рилинда на улицу. Стояло тёплое летнее утро. На Ерте было лёгкое платье, немногим чуть выше колен. У неё были красивые ноги, и она знала это. Мужу было грех её ревновать. Когда она одевала короткие платья, то делала она это либо для него, либо для себя, ей в такой одежде было не так жарко. Сегодня был как раз такой случай.

Когда она проходила мимо группы мужчин в рабочей одежде, стоявших недалеко от открытого люка в земле, один из них поздоровался. Ерта решила, что это коммунальные работники. Она кивнула в ответ.

- Брось заигрывать с замужними женщинами и лезь вниз! – услышала Ерта слова другого мужчины.

Улыбнувшись своим мыслям, она покрепче сжала руку маленького Рилинда и пошла с ним прочь со двора. Хорошая погода располагала к прогулке подальше от дома.

Рилинд шел рядом с матерью и во все глаза смотрел на мир вокруг себя. Увидев что-то особенно для него необычное, он переводил глаза на мать, чтобы убедиться, что ему ничего не угрожает, и получал в ответ её улыбку. Значит, можно быть спокойным. Удивление окружающему миру и широко распахнутые, жадно вбирающие в себя всё глаза, временами буквально светящиеся от восторга, вызывали умиление у Ерты, которая и предположить себе не могла, что её ребёнку открыто гораздо больше, чем ей. Её сын, как и любой другой ребёнок его возраста, изучал мир вокруг себя, удивлялся, пугался, осмысливал, но тем не менее Рилинд был необычным ребёнком. Для него улицы были наполнены обычными людьми и людьми, такими же светящимися, как его отец. Их было мало, эти люди заставляли трепетать его маленькое сердечко. Со временем Рилинд стал не просто смотреть вокруг себя, но высматривать таких людей. Они его интересовали больше всего на свете. Когда мальчик их замечал, восхищение вспыхивало на его личике, он переводил взгляд на родителей, думая, что они тоже это видят. Разве могло быть иначе?

Рилинд любил рисовать. Со временем его рисунки перестали походить на каракули, и на них уже можно было что-то угадать. Например, людей с большими головами без шеи и палками-конечностями. Первое время родители Рилинда удивлялись его рисункам, где он изображал людей, неумело раскрашенных жёлтым карандашом.

- Рилинд, – спрашивали они сына, – почему эти люди жёлтые?

- Сетятся, – отвечал маленький Рилинд, не выговаривая ещё правильно слова.

- Светятся? – улыбались родители. – Как солнышко?

- Да! – радостно отвечал он, хотя свечение не очень походило на солнечное, но у малыша ещё не было богатого словарного запаса для более точного описания, увиденного им.

Родители рассказывали всем, какое богатое воображение у их сынишки, им и в голову не приходило, что ребёнок рисует то, что видит.

- Кого это ты нарисовал? - как-то раз спросила Ерта, разглядывая рисунок с маленьким человечком, которого держали за руки двое больших человечков.

- Я, – отвечал Рилинд, показав пальчиком на маленькую фигурку.

- А это? – мать, улыбаясь, показала на жёлтую фигуру на рисунке.

-Папа! Ты! – маленький пальчик быстро ткнулся в нарисованные фигуры, и Рилинд засмеялся.

Ерта улыбнулась. Видимо, папу сын особенно сильно любит, раз изобразил его светящимся, словно солнышко.

- Рилинд, а почему папа светится? – поинтересовалась она у сына, решив услышать объяснения от самого мальчика, но тот в ответ лишь пожал плечами и убежал к игрушкам.

Он понятия не имел, почему папа светится. Светится и всё тут! Для него это была обыденность. Одни светятся, другие – нет.

Ерта решила, что она приметила у сына необычную манеру выражать любовь и восхищение. Дети – это особенный народ. Они непредсказуемы и свои чувства и мысли выражают совсем не так, как взрослые. Поэтому она вечером со смехом рассказала мужу о том, что сын его любит больше, чем её, а выражает это, раскрашивая отца жёлтым цветом. А что касается других жёлтых людей на рисунках, то они, скорее всего, чем-то поразили Рилинда, поэтому он их тоже нарисовал жёлтыми.

- Мам! – пискнул Рилинд, прервав её размышления. – Моёженое бум?

- Мороженое хочешь? Я тоже хочу, – Ерта огляделась, ища, где его можно купить поблизости. – Сейчас купим.

Долго искать не пришлось. В ближайшем продуктовом магазине они зашли в кондитерский отдел и купили два вафельных стаканчика со сливочным мороженым. Выйдя из магазина на улицу, Ерта огляделась.

Глава 4

В детском саду день для Рилинда начался так же, как и любой другой день. Он торчал в группе с другими детьми с раннего утра, он был сонным и вялым, а день обещал быть долгим. В октябре 1983 года маленький Рилинд всё ещё оставался в своём уютном мирке беззаботного детства. Всё, что творилось вокруг его почти не касалось. Родители при нём ничего не обсуждали, еда была, новые игрушки покупались. Правда, теперь приходилось ходить в детский сад, потому что мама и папа работали. Рилинд попытался было протестовать, но быстро понял, что протесты ни к чему не приведут. Ранние побудки он терпеть не мог, но приходилось с ними мириться. О том, чтобы мать не работала, не могло быть и речи. В стране началась галопирующая инфляция и значительный рост цен. Ситуация в стране складывалась всё хуже и хуже. Предыдущие годы правительство страны так часто делало внешние заимствования, что к концу 1982 года в бюджете Югославии не оказалось средств не только на то, чтобы погасить сами долги по кредитам, но было невозможно даже выплатить по ним проценты. А кредиторы в лице Международного валютного фонда настойчиво и с весьма определёнными целями требовали возврата средств. Над страной повисла угроза объявления дефолта, а это привело бы к распродаже всего зарубежного имущества с аукциона. Перед такой угрозой правительство Югославии решилось на частичную оплату внешних долгов средствами золотого резерва страны. Начались массовые принудительные увольнения, недовольство людей быстро разрасталось.

Родителям Рилинда повезло, они не попали под сокращение. Отец был врачом, и его сложно просто так взять и уволить. К тому же, больные есть всегда. А чем хуже жизнь, тем больше больных. Мать Рилинда смогла сохранить своё рабочее место несмотря на то, что у них прошло сокращение штата. Осталось загадкой, что тому поспособствовало: трудолюбие и въедливость Ерты или её родственники и хорошие знакомые, оказавшие помощь в трудоустройстве. Супруги даже не пытались гадать о причинах своего везения, боясь его спугнуть.

Гудение ламп дневного света ещё больше нагоняло сон. Рилинд потёр глаза, встал и осмотрелся в поиске того, чем можно было бы заняться. Играться с игрушками совсем не хотелось. Его взгляд остановился на детском столике, который стоял у широкого окна, дающего много света даже в такие пасмурные осенние дни, как сегодня. Рилинд решительно направился к нему. На столе в специальной подставке стояли разноцветные карандаши, которые в такой серый и пасмурный день помогут внести яркости. Решение было принято моментально, хотя осознанно и не обосновывалось именно в таком ключе. Подойдя к столу, Рилинд решительно взял из стопки чистый лист бумаги для рисования и уселся. Шли минуты, Рилинд не отвлекался. На листе бумаги появлялись дороги, трава, деревья. В небе засветило летнее солнце. Потом появились люди. Он нарисовал много людей, помимо себя и своих родителей. Его отец, как всегда, был выкрашен в жёлтый цвет. Кое-кто из других нарисованных людей тоже имел такое же сияние – это Рилинд вспоминал виденных им прохожих в прошлом. Картина была почти закончена, когда мальчик почувствовал за своей спиной чьё-то присутствие. Рилинд обернулся. Позади него стояла его воспитательница, которая, склонившись, разглядывала рисунок.

- Как красиво ты нарисовал, – тут же похвалила женщина ребёнка, и Рилинд, очень довольный похвалой, улыбнулся.

- Хотите, я подарю Вам эту картинку? – спросил он.

Разговаривал Рилинд уже достаточно хорошо.

- Конечно, хочу – ответила воспитательница убедительным тоном.

- Ну, хорошо. Только закончу её сначала, – пообещал Рилинд.

- Правда? Вот спасибо, – она погладила ребёнка по головке. – Скажи, а почему у тебя некоторые люди на рисунке жёлтые?

- Потому что они светятся, – пожал плечами Рилинд, всё также искренне улыбаясь.

- Светятся? А почему они светятся?

- Не знаю, - чистосердечно ответил Рилинд. – Светятся и всё.

Рилинду ещё не пришло в голову основательно расспросить родителей о сиянии, пока он довольствовался знанием, что такие люди есть, и предположением, что его родители это сияние тоже видят. Видят ли сияние другие люди, он не задумывался.

Воспитательница много видела забавного на рисунках детей за свою многолетнюю трудовую деятельность, поэтому она просто улыбнулась в ответ.

– Хорошо, не буду тебя отвлекать. Рисуй, – и она отошла к другим детям.

Похвала – это очень важно для любого ребёнка, поэтому Рилинд продолжил работу с ещё большим старанием и даже с некоторым воодушевлением. Часам к девяти утра рисунок был закончен и торжественно подарен воспитательнице, которая ещё раз выразила восхищение и благодарность. Совершенно счастливый Рилинд уселся играть с игрушками вместе с другими детьми, когда в группу вошла заведующая детским садом в сопровождении молодой девушки. Разговор между заведующей, воспитательницей и девушкой шел за спинами детей, и никого из малышей не интересовал. Жизнь сообщества детей в таком возрасте всегда является отдельным миром, в который иногда врывались взрослые с их требованиями. Но когда они не врывались, то во взрослых не нуждались. Ну, по крайней мере, пока не проголодаются или не начнут обижать друг друга.

Молодая девушка была практиканткой, она некоторое время будет присутствовать в группе Рилинда. Обговорив все рабочие моменты, заведующая оставила практикантку под началом воспитательницы и удалилась в свой кабинет оформить оставшиеся документы для учебного заведения, откуда пришла девушка. Воспитательница стала показывать практикантке, что и где находится, и только теперь девушка заинтересовала детей. Каждый с любопытством уставился на неё, а некоторые даже подбежали, чтобы рассмотреть поближе. Когда Рилинд увидел практикантку, то завороженно уставился на неё. Девушку окутывало яркое сияние. Глаза Рилинда восхищённо распахнулись, он даже встал на ноги. Практикантка бросила на Рилинда взгляд и, улыбнувшись, помахала ему рукой. Рилинд продолжал стоять и смотреть на неё, поэтому девушка просто отвернулась.

Глава 5

Ранним утром 8 февраля 1984 года Рилинд, проснувшись раньше, чем родители, чтобы сбегать в туалет, теперь торчал у окна и смотрел на то, как на улице валит снег. Выпавший перед самым началом Зимних Олимпийских Игр снег был настоящим чудом, поскольку уже открыто высказывались опасения, что открытие Олимпиады придётся отложить на более поздний срок. Но Рилинда, смотрящего на падающие хлопья, радовало не своевременное открытие Игр, а просто сам факт появления снега, как это радовало любого ребёнка, который в четыре года уже знал, что со снегом делать.

Снега выпало очень много. Настолько много, что он затруднил движение транспорта. Тем не менее, сегодня в четвёртом часу вечера фигуристка Сандра Дубравчич должна зажечь Олимпийский огонь, пронесённый через всю Югославию, на стадионе «Кошево».

***

Было бы непростительно медлить с утренней прогулкой, и воспитатели детского сада сразу после завтрака скомандовали одеваться своим подопечным и повели их гулять. С весёлым гомоном дети высыпали на заваленный снегом двор. Дети по дороге к территориям своих групп, не обращая внимания на взрослых, весело перебрасывались снегом. Надёжно укутанные в зимнюю одежду мальчишки и девчонки испускали изо рта клубы пара, ели снег и ложились в него. Через некоторое время ажиотаж спал, и воспитатели смогли организовать детишек для строительства снежных домов и снеговиков.

- Давай снеговика лепить? – предложил Рилинд Бранимиру.

- Давай! – быстро согласился Бранимир.

Собрав некоторое количества снега у себя под ногами, мальчишки стали катать комок снега по земле, постепенно увеличивая его в размерах. И чем больше становились шары, тем тяжелее они были.

- Хватит! – тяжело выдохнул Рилинд, остановившись.

- Давай ставить, – ответил Бранимир.

Вместе, они поставили немного в стороне самый большой снежный шар, руками его очистив от лишнего снега. Потом они благополучно донесли второй шар и водрузили его на первый. Пока Бранимир замазывал снегом шов между шарами, Рилинд занялся последним, самым маленьким шаром, которой должен был стать головой. Заодно он откопал 2 камня для глаз и ветки для носа и рук. Мальчишки установили голову снеговика и украсили её. Снеговик был готов.

- Смотрите! – крикнули они, привлекая внимание воспитательницы. – Мы снеговика слепили!

- Какие вы молодцы! – улыбнулась детям воспитательница. – А теперь помогите достроить стену, – тут она указала пальцем на остальных детей, что возились с возведением снежной стены, выкладывая её из небольших снежных шаров и замазывая щели снегом.

Два друга отправились к снежной стене, и работа пошла веселее. Когда стена была закончена, дети решили соорудить с одной её стороны подъём, а с другой - спуск. Когда всё было готово, все стали просто забегать наверх и перекатываться или сбегать вниз. Поднялся радостный крик и писк. Стало достаточно скользко, скорость скатывания возросла. Желающих было так много, что скоро очерёдность была нарушена, кроме того, дети попытались спустится сразу по несколько человек подряд, из-за чего внизу горки возникла свалка. Воспитатели стали наводить порядок среди детей, но это было не так-то просто. Дети разбаловались не на шутку. В какой-то момент Рилинд потерял равновесие и завалился на бок. Его ноги оказались между снежными комьями разрушенного участка стены. Он повернулся и встал на четвереньки, чтобы выползти, но не успел этого сделать. На его ноги обрушился очередной участок стены вместе с детьми. Рилинд дёрнулся, пытаясь вытянуть свои ноги, да не тут-то было. Мальчик запаниковал и стал кричать:

- На помощь! На помощь! Я застрял!

Тут кто-то стал тянуть его за руку. Это был Бранимир, который попытался вытащить Рилинда, но не смог этого сделать. Подбежал кто-то из взрослых, Рилинд даже не стал смотреть, кто это был. Сейчас было главным выбраться из западни. Кое-как Рилинду помогли выбраться. Отряхнувшись, мальчик посмотрел на то, что осталось от стены. Разглядеть что-либо хорошо было невозможно. Там была куча-мала из детворы, которую растаскивали воспитатель и практикантка. Отстранённые дети тут же норовили удрать к всё ещё резвящимся на развалинах снежной горки приятелям, а те, кого воспитатели тянули из общей свалки, старались выскользнуть из их рук, чтобы остаться. Включив громкий и очень строгий голос, воспитатель и практикантка кое-как растащили и разогнали детей в стороны. Рилинд обратил внимание, что свечение практикантки стало пульсировать. «Наверное, она сердится, поэтому и мигает», - подумал Рилинд. Ему теперь приходилось самому делать выводы. Как-то он спросил папу, почему тот светится, на что получил ответ, что папа светится от счастья. Ответ, данный на основе устоявшегося выражения, для четырёхлетнего мальчика прозвучал достаточно убедительно. Что касалось мамы, ответ отца мальчика не удовлетворил. Рилинд какое-то время наблюдал за мамой и пришёл к выводу, что либо мама совсем не светится, либо она всё время очень уставшая. Последнее выглядело сомнительным потому, что по утрам в выходные дни мама выглядела не уставшей и счастливой, но светиться не начинала. Значит, мама не светится, а папа ошибается. Но тогда получается, что папа не видит ни своего свечения, ни свечения у других. Странно: он, Рилинд, видит, а папа... Наверное, кто-то видит, а кто-то не видит также, как кто-то светится, а кто-то нет.

Удовлетворившись такими выводами, Рилинд даже забыл тот разговор с отцом, но спустя несколько недель к нему мама и папа стали приставать с расспросами про то, как именно светится папа, и светится ли только папа. Мерджим упомянул о разговоре с сыном, потом им пришли на ум его рисунки. И вот тут-то у Мерджима и Ерты возникли вопросы. И чем больше Рилинд озвучивал подробностей, тем чаще переглядывались родители. Рилинд не сразу понял, что родители обеспокоены его, как они думали, необузданной и странной фантазией, а когда понял, то ему это совсем не понравилось, поэтому он сделал единственное, что мог: сбежал от родителей, сказав, что ему надо в туалет. Он просидел там специально достаточно долго, чтобы мама с папой переговорили вдвоём и каждый занялся своим делом, оставив его в покое. Чтобы всё выглядело натурально, он даже смыл воду. Вернувшись, мальчик увидел, что больше его не собираются донимать расспросами, но напрасно Рилинд решил, что всё позади. Родители повели его через пару дней к какому-то доктору, который его осмотрел, прослушал и задал множество вопросов. Потом Рилинд ждал в коридоре, пока доктор переговорит с родителями с глазу на глаз. Две недели Рилинду давали пить по утрам какую-то совершенно безвкусную микстуру, от которой он становился немного вялым, родители с повышенным вниманием разглядывали рисунки Рилинда и расспрашивали его о том, видит ли он всё ещё светящихся людей на улице и сияет ли папа. Рилинд сделал единственно возможный вывод: его родители не видят никакого сияния вокруг людей, и не верят ему, считают его больным, как и тот доктор, который прописал ему лекарство. Рилинд понял, что до конца откровенным быть нельзя. Даже с папой и мамой. На этом расспросы про светящихся людей с его стороны были закончены. Теперь Рилинд внимательно следил за тем, чтобы не упоминать про людей-фонариков при родителях, не рисовать их, а если увидел на улице, то не таращиться с любопытством, а то папа и мама могут это заметить и опять поведут его к доктору. Но если это нельзя делать при папе и маме, то тем более нельзя при чужих. Мама и папа уже сводили его к доктору, но хотя бы не отправили в психушку, потому что они его сильно любят. А вот чужие… чужие сразу туда отправят, и он не выйдет оттуда никогда-никогда! При слове «психушка» Рилинда пробирала дрожь, её он боялся, как огня. Он слышал, как папа и мама иногда обсуждали тихим голосом, думая, что их никто не слышит, как тех, кто себя плохо вел (именно такой вывод сделал Рилинд), отправили в психушку, а те там умерли. Воображение Рилинда рисовало ему каждый раз нечто ужасное. Поэтому Рилинд больше никому и никогда не говорил про свечение, даже Бранимиру. Вопросов Рилинд тоже не задавал. Почему одни люди сияют, а другие нет, ему предстояло выяснить самому, без посторонней помощи, но пока он об этом не задумывался серьёзно. Каждый день у четырёхлетнего мальчика были дела поважнее. Например, как сейчас: поиграть в снежки или сделать снеговика.

Глава 6

Рано утром 9 сентября 1985 года Рилинд сидел в группе на полу и играл игрушками в одиночестве. Детей пришло ещё мало, и в окна из темноты барабанил дождь. Пятилетний Рилинд продолжал посещать детский сад. Мерджим и Ерта и помыслить не могли, чтобы кто-то из них бросил работу, чтобы быть с сыном дома. Денег в семье не хватало, а ситуация в стране продолжала ухудшаться. Югославия импортировала продукты питания, а энергетический кризис привёл к повышению цен на газ и нефть, из-за чего цены подскочили абсолютно на всё. Безработица шагала семимильными шагами, особенно среди молодёжи. Правительство ввело ограничение на продажу бензина, потому что люди старались набрать его впрок. Мерджим стал мрачно шутить, что скоро придётся ходить пешком, что, по идее, должно улучшить их здоровье.

Счастливое беззаботное детство Рилинда закончилось раньше, чем это должно было бы произойти в условиях социалистической Югославии. В стенах детского сада были теперь не только друзья или хорошие знакомые, но появились враги. Это были дети, чьи родители в поисках лучшей доли мигрировали по стране. Такие дети держались обособленно, возникали ссоры между местными и приезжими детьми, порой переходившие в драки, и воспитателям приходилось постоянно держать руку на пульсе. Если же драка случалась, заведующей приходилось проводить воспитательную беседу. И, если воздействовать на ребёнка получалось всегда, то с родителями часто дело обстояло иначе: неустроенность и отсутствие уверенности в завтрашнем дне делало драку детей чем-то мелким и совсем не важным. В общем, объективную критику они воспринимали, как нападки лично на них.

- Привет! – Рилинд услышал хорошо знакомый голос и обернулся.

Конечно же, это был Бранимир. За прошедшие годы они сблизились ещё больше, играя вместе не только в детском саду, но и на улице, потому что он жил рядом.

- Привет, – поздоровался Рилинд и улыбнулся.

Бранимир, взяв одну из машинок, которые лежали в ящике с игрушками, уселся рядом и принялся играть с Рилиндом. Мальчики изображали гудение моторов, когда их машинки двигались по воображаемым улицам, и сигналили друг другу на разные голоса. Периодически они устанавливали на полу из подручных средств дополнительные декорации воображаемого города: то появится новое дерево, а то и целое здание вырастит с припаркованными возле него машинами.

Воспитательница поглядывала на детей в группе, внимательно следя за тем, чтобы всё было в полном порядке. Время шло, детей в группе становилось всё больше и больше.

Незадолго до полудня мальчик по имени Марко, чья семья недавно переехала в Белград, подошел к Бранимиру и Рилинду. Его никто не прогонял, мальчики внимания на него не обращали, увлечённо продолжая свою игру. Марко стоял и следил за двумя друзьями. В какой-то момент Бранимир нечаянно задел ногу Марко своим локтем, и происшествие прошло мимо сознания Бранимира, но не мимо сознания Марко. Лицо его стало злым, мальчик шумно засопел и сильно пнул Бранимира ногой, глядя на него сверху вниз с вызовом.

- Ты чего? – искренне удивился Бранимир и потёр рукой место удара.

- Ты меня первый ударил! – заявил Марко.

Бранимир опешил:

- Я тебя не бил!

- Нет, бил! Ты меня локтем по ноге со всей силы ударил!

- Я нечаянно, а ты дерёшься специально! - Бранимир встал перед Марко, готовый постоять за себя.

Рилинд тоже поднялся и встал рядом с Бранимиром. Впервые драку затевали не с кем-то, а с ними. Сердце у Рилинда сжалось в груди, но вместе с тем он впервые в жизни почувствовал настоящую злость. Какого чёрта?! Они никого не трогали и никому не мешали! Он не был конфликтным ребёнком, но ему уже успели изрядно надоесть приезжие дети, которые вечно лезли в драку. Видимо, чувства отразились на его лице, потому что Марко вдруг отступил на шаг назад. Он был несколько обескуражен тем, что их двое против него одного, но и остановиться он не мог.

- Вы, сербы, все такие! – заявил он, почерпнув из разговоров взрослых, какие сербы из себя.

В группе было шумно, и воспитатель с практиканткой не слышали произнесённых слов. Бранимир молча смотрел на своего обидчика, но кулаки его сжались. Он интуитивно почувствовал, что в нём задето что-то особое, чем он обладает.

- Не лезь к моему другу! – произнёс Рилинд, который тоже понял, что нанесена настоящая обида.

Марко зло взглянул в его сторону.

- А с тобой я вообще не хочу разговаривать! – огрызнулся Марко. – Проклятые албанцы!

Рилинда бросило в жар. Он чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. Кулаки его сжались. Он смотрел на стоящего перед ним Марко и решительно не понимал, за что его и его родителей обзывают проклятыми.

- Замолчи! – воскликнул Бранимир, делая шаг в сторону Марко.

- Вы – сербы, всё себе забираете! – выпалил Марко. – Такие, как мой папа и моя мама работают больше всех, а всё достаётся таким, как ты! А такие, как этот, – тут он указал пальцем на Рилинда, – вообще ничего не делают! Сидят на наших шеях!

- Неправда! – крикнул ему в лицо Рилинд. – Мой папа работает доктором! А мама – бухгалтер! – и тут у мальчишки от злости и обиды на глаза навернулись слёзы.

Бранимир тут же сильно толкнул Марко, тот повалился на пол и стал кричать так, словно его убивают.

К ним быстро подбежала воспитательница.

- Так! Что тут происходит?! Не кричи! – обратилась она к вопящему Марко и помогла ему встать. - Почему ты плачешь?! – спросила она Рилинда, вытирая предательскую слезу у него под глазом.

Рилинд не был в состоянии успокоиться и рассказать, что произошло, ему было горько и обидно.

- Они меня побили! – крикнул Марко, стараясь успеть первым вынести обвинение.

Воспитательница перевела взгляд с Марко на Рилинда и Бранимира, ожидая объяснений.

- Мы его не били. Это он меня ударил, а потом ещё и обзываться стал! – уверенно заявил Бранимир, указывая пальцем на Марко. – А ещё он назвал Рилинда проклятым албанцем!

- Марко такое сказал? – переспросила воспитательница, вскинув брови.