Уравнение любви. Он младше вдвое

Глава 1

В моей лаборатории квантовой физики всегда пахло одинаково: озоном после высоковольтного разряда, едкой сосновой канифолью и дешёвым растворимым кофе, который мы, научные сотрудники и аспиранты, глушили литрами. Этот запах, казалось, въелся не просто в мою одежду или волосы, а проник под кожу, став частью моей ДНК.

Здесь, на цокольном этаже старого корпуса НИИ, куда редко заглядывало солнце, а мобильная связь ловила только у подоконника, время текло иначе. Не линейно, как там, наверху, в мире обычных людей с их пробками, ипотеками и планёрками, а вязко, словно густой гречишный мёд. Или вовсе застывало, запутавшись в бесконечных мотках проводов и мигающих индикаторах серверных стоек.

Я медленно сняла очки в тонкой золотистой оправе и устало помассировала виски. Под пальцами пульсировала тупая, привычная боль. Десять часов на ногах. Десять часов непрерывной юстировки лазеров, проверки кодов и борьбы с капризным оборудованием, которое было старше большинства моих студентов. Спина ныла, напоминая, что те благословенные студенческие годы, когда можно было сутками сидеть над расчётами, скрючившись в три погибели, и чувствовать себя прекрасно, остались в далёком прошлом.

— Артём, скажите честно, Вы бы хотели узнать своё будущее? — спросила я, не оборачиваясь.

Я продолжала смотреть в окуляры оптических часов, делая вид, что занята настройкой интерферометра, но на самом деле просто боялась встретиться с ним взглядом. Вопрос вырвался сам собой, словно просочился сквозь толстую броню моего профессионализма, которую я выстраивала годами.

За спиной послышался шорох, скрип вращающегося стула, а затем — тихий, бархатистый смешок. Я знала каждое его движение, даже не глядя. Я знала, что сейчас он наверняка откинулся на спинку неудобного лабораторного стула, вытянул свои длинные ноги в потёртых джинсах, едва не задевая ими стойку с осциллографами, и крутит в руках какую-нибудь мелкую деталь — резистор или колпачок от ручки.

— Зачем, Марина Александровна? — в его голосе слышалась улыбка. Та самая, от которой у меня, взрослой, серьёзной женщины, доктора наук, внутри всё переворачивалось, как у школьницы. — Чтобы узнать, защищу ли я диссертацию? Или дадут ли мне, наконец, премию, чтобы я купил себе нормальный ноутбук?

— Защитите. Куда Вы денетесь с такой головой, — я выпрямилась, чувствуя, как предательски хрустнул позвоночник. Я медленно повернулась к нему, стараясь сохранять маску строгого руководителя. — Нет, я имею в виду глобально. По-настоящему.

Белый лабораторный халат натянулся на моей груди, когда я вдохнула поглубже, пытаясь унять внезапное волнение. Артём перестал крутить ручку. Он поднял голову, и я поймала на себе его взгляд. Быстрый, скользящий, но внимательный. Он прошёлся по моей фигуре — всё ещё стройной, которую я поддерживала ненавистным пилатесом и утренними пробежками, — задержался на расстёгнутой верхней пуговице халата и тут же вернулся к лицу.

Внутри всё сжалось. «Не смотри так. Пожалуйста, не смотри», — взмолилась я про себя, чувствуя, как к щекам приливает жар. Мне сорок четыре года. У меня морщинки в уголках глаз, которые я называю «смешинками», хотя смеюсь в последнее время редко. У меня серебряная нить седины в русом каре, которую приходится закрашивать каждые три недели. В его глазах, в глазах двадцатипятилетнего парня, у которого вся жизнь — чистый лист, я должна быть динозавром. Ископаемым. Музейным экспонатом, который интересно изучать, но невозможно желать.

«Это официальное обращение, это вечное «Вы», это «Марина Александровна»... — с горечью подумала я. Эти слова стояли между нами, как бетонная стена. Непробиваемая, холодная, и вечная. Как же отчаянно, до боли в груди, мне хотелось разбить эту стену кувалдой. Хотелось, чтобы он хоть раз, хотя бы шёпотом, когда никого нет рядом, просто назвал меня по имени. «Марина». Просто Марина».

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и подошла к своему столу, заваленному распечатками графиков.

— Мы с Вами сейчас на пороге сенсационного открытия, Артём. И всё-таки... если наша теория верна, если мы действительно сможем пробить барьер линейности времени... Вы бы рискнули заглянуть туда? Узнать, будете ли Вы счастливы? Кого полюбите по-настоящему? Как и где встретите свой финал?

Артём пожал плечами, доставая из кармана халата помятую пачку мятной жвачки. Он выщелкнул подушечку и закинул её в рот. Жест был таким простым, таким мальчишеским и непринуждённым, что у меня снова защемило сердце.

— Не знаю, честно, — ответил он, становясь серьёзным. Он встал и подошёл к окну, за которым сгущались ранние сентябрьские сумерки. — Принцип неопределённости Гейзенберга мне как-то ближе в мои двадцать пять лет, Марина Александровна. Пока не знаешь — все варианты возможны. Ты и герой, и неудачник. Ты и влюблён, и одинок одновременно. Весь мир — это суперпозиция возможностей. А узнаешь — волновая функция схлопнется. Останется только один вариант. И жить станет скучно.

Он обернулся ко мне, и в полумраке лаборатории его глаза казались почти чёрными.

— А Вам? Вам бы хотелось знать?

Я грустно улыбнулась одними уголками губ, опираясь бедром о край стола.

«Скучно ему... — эхом отозвалось в голове. — Ему скучно, а мне страшно».

Мне было до ужаса страшно узнать, что в мои сорок четыре года «варианты» уже закончились. Что волновая функция моей жизни схлопнулась в точку под названием «Одиночество». Я стала привыкать к нему, как люди привыкают к хронической боли в суставах или к шуму дороги за окном. Вроде и мешает, но жить можно. Можно приходить в пустую квартиру, где никто не ждёт, кроме робота-пылесоса. Можно заказывать еду на одного. Можно ложиться в холодную постель и убеждать себя, что карьера и наука — это и есть счастье.

— А мне страшно, Артём, — тихо призналась я. — Иногда незнание — это благословение. Надежда на то, что завтра всё может измениться, даже если статистика говорит об обратном.

Глава 2

Мир не исчез, он просто моргнул.

Кафельная плитка была целой, без тех сколов и трещин, которые я изучил за два года аспирантуры. Стены казались свежевыкрашенными, но краска была какого-то унылого, казённого синего цвета.

Я с трудом сел, опираясь спиной о ножку стола. Желудок скрутило спазмом тошноты — классический побочный эффект смещения, о котором мы только теоретизировали в статьях. Теперь я знал: теория верна, и на практике это чертовски неприятно.

Я ощупал себя. Руки ноги на месте. Халат был помят, но цел.

— Марина Александровна? — хрипло позвал я. Голос сорвался. — У нас получилось? Мы живы?

Паника холодной змеёй шевельнулась в животе. Где она? Где Марина Александровна?

Я вспомнил её лицо за секунду до вспышки — бледное, решительное, с расширенными от ужаса зрачками. Она пыталась меня спасти. Она всегда пыталась всех спасти. Если её выбросило где-то в другом времени… Или, что хуже всего, просто расщепило на атомы, пока я тут сижу.

Тишина.

Только звуки музыки. Не гудение серверов, не шум вентиляции, а музыка. Ритмичная, глухая, словно кто-то слушал её через наушники.

Я встал, пошатнувшись. Меня мутило. Я схватился за край стола, чтобы не упасть, и огляделся.

Установка «Звездные врата» — их гордость, их детище, стояла на месте. Но она выглядела... новее? Нет, скорее, проще. Кожух блестел свежей заводской краской, не было царапин, не было наклеек «Осторожно, высокое напряжение», которые он сам клеил месяц назад. Не было дополнительных контуров охлаждения, которые они монтировали прошлым летом.

«Где я? В прошлом?», — мелькнула догадка, от которой по спине пробежал мороз. — «Или в параллельной вселенной, где финансирование науки чуть лучше, и плитку меняют чаще».

Но самое странное было не это.

За столом, где обычно сидела Марина Александровна — строгая, в очках, с идеальной осанкой, — сидела девушка.

Спиной ко мне.

Длинные, густые русые волосы рассыпались по плечам, закрывая спинку стула. На ней был объёмный короткий свитер, сползающий с одного плеча, и широкие джинсы-клеш со стразами, волочащиеся по полу. Я видел такие только в старых клипах Бритни Спирс или в фотоальбомах мамы начала двухтысячных.

Она ритмично кивала головой в такт той самой еле слышной музыке, доносившейся из больших, поролоновых наушников, и что-то быстро строчила в тетради.

— Эй? — я сделал неуверенный шаг вперёд, ботинки скрипнули по чистому полу. — Девушка? Вы кто? Лаборант?

Девушка вздрогнула так сильно, что ручка вылетела из её пальцев. Она резко обернулась, срывая с головы наушники.

Я замер, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Красивая. До боли, до спазма в горле красивая.

Огромные, испуганные серые глаза цвета грозового неба. Ей лет девятнадцать, не больше. В ушах болтались дурацкие, смешные пластмассовые серёжки в форме модели атома — жёлтое ядро и синие орбиты с маленькими шариками. На шее — чёрная бархатная лента с подвеской.

— А ты кто такой? — спросила она дерзким голосом, чуть с хрипотцой. — И как ты сюда попал? Дверь же заперта!

Я открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Мозг отказывался обрабатывать информацию.

— Я... я, кажется, заблудился, — наконец пробормотал я первое, что пришло в голову. — Во времени. Но сам я ещё не понял, пошутил я или это было реальностью.

Я попытался улыбнуться своей фирменной улыбкой, которая обычно действовала на студенток, но вышла, вероятно, гримаса боли.

Девушка нахмурилась, окинула меня быстрым, оценивающим взглядом с головы до ног. Её взгляд задержался на моей одежде.

— Философ? Или с физмата? — фыркнула она. — Только они так тупо подкатывают. «Заблудился во времени». Очень оригинально. Прямо на пять баллов.

— Я... — я потёр висок, пытаясь унять пульсацию. — Я Артём. Аспирант. Меня, кажется, током шибануло во время эксперимента. Я, наверное, дверью ошибся.

Девушка недоверчиво прищурилась, а потом вдруг прыснула в кулак. Смех был звонким, живым.

— Аспирант? Тоже у Олега Борисовича? Он мне не говорил про нового сотрудника. Ты выглядишь так, будто тебя не током шибануло, а катком переехало.

— У кого? — переспросил я, чувствуя себя идиотом. — Нет, я... У меня руководитель Марина Александровна. Она только что была здесь. Мы проводили эксперимент, и...

Я осекся. Девушка смотрела на меня теперь не просто с подозрением, а как на сумасшедшего.

— Марина Александровна? — переспросила она медленно. — Слушай, парень, ты головой сильно ударился? Здесь нет никакой Марины Александровны. Есть профессор Самойлов, доцент Кривицкий... ну, и я. Но я пока только студентка. Кстати, тоже Марина, и тоже Александровна.

Я уставился на неё. Пазл в голове начал складываться, но картинка была слишком пугающей.

Я перевел взгляд на стол. Рядом с тетрадью лежал странный круглый прибор серебристого цвета.

— А что это у тебя? — я ткнул пальцем в «блин».

Она посмотрела на меня как на пришельца.

— Ты прикалываешься или с Луны свалился? Или ты из деревни староверов? — она постучала пальцем по крышке прибора. — Это CD-плеер. «Sony Walkman». Папа из командировки привез. Антишок, басы, встроенный динамик, все дела.

— CD-плеер... — пробормотал я.

Он помнил такие штуки. Видел их в коробках у родителей на антресолях, среди старых кассет и ёлочных игрушек. Раритет. Музейная древность.

Она нажала кнопку, и диск внутри закрутился с лёгким жужжанием. Музыка заиграла снова — теперь громче, через встроенный динамик.

Мелодия была до боли знакомой. Попсовой, простой, прилипчивой.

«А я простила, я простила,

Его опять-пять-пять-пять-пять,

О, как намаялась я с тобой,

Моя попытка номер пять...»

Я вспомнил. «ВИА Гра». Эту песню крутили на ретро-радиостанциях.

— Это же старье... — вырвалось у меня.

— Эй! — возмутилась девушка. — Это хит! Альбом только вышел! Ты вообще с какой планеты, Аспирант?

Глава 3

Прошло два бесконечно долгих часа.

Вспышка была такой яркой, что ослепила меня на несколько секунд. Гул трансформаторов оборвался, сменившись звенящей тишиной, в которой был слышен только свист втягиваемого воздуха.

Я моргнула, прогоняя цветные пятна перед глазами.

Артём лежал на полу.

Его тело было неестественно расслаблено, руки раскинуты.

— Артём! Господи, Артём! — мой голос сорвался на крик.

Я бросилась к нему, не чувствуя ног. Упала на колени рядом, схватила за плечи, перевернула на спину. Халат на нём был помят, лицо белое, как бумага.

Он не дышал. Или мне показалось?

Я судорожно ощупывала его плечи, руки, лицо, проверяя целостность костей, как врач на поле боя. Датчики показали скачок напряжения в 300 процентов. Я думала... я думала, его разорвало на атомы.

— Артём, дыши! — приказала я, хватая его за запястье. Пульс был. Нитевидный.

Он судорожно вздохнул, закашлялся, словно вынырнул с огромной глубины. Ресницы дрогнули.

Он открыл глаза.

Взгляд был мутным, расфокусированным. Он смотрел на меня. Такое впечатление, что он не узнавал меня.

— Вы живой... — выдохнула я, чувствуя, как от облегчения кружится голова.

Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, по волосам, очкам, которые съехали на кончик носа. В его глазах читалось странное выражение — смесь узнавания и неверия.

— Мара... — хрипло прошептал он.

Я замерла. Мои руки, лежащие на его груди, дрогнули. Я медленно выпрямилась, машинально поправляя очки. Сердце пропустило удар.

— Что...? — тихо переспросила я дрожащим голосом. — Как Вы меня назвали....?

Артём с трудом принял сидячее положение, опираясь спиной о холодный металл установки. Его трясло.

— Мара, — повторил он. Голова его, видимо, всё ещё кружилась, но он не мог оторвать от меня взгляда. — Это ты... Это Вы...

Мои пальцы вдруг потянулись к кольцу. Я начала крутить его — тот самый нервный жест, который я делала, когда волновалась.

— Подарок бабушки, камень — для ума и гармонии, чтобы не спятить от физики, — прошептал Артём, и его губы тронула слабая улыбка. — И найти мужа... Мара...

Меня словно ледяной водой окатило.

— Меня так никто не называл... кроме...

Воспоминание, которое я хранила двадцать пять лет назад, вдруг вспыхнуло ярким пламенем. Тот парень. Странный, в белом халате...

— Я попал в прошлое, вместо нашей крысы Стрелки, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Я был там. В двухтысячном году. В этой самой лаборатории. Только она была... новее. И Вы... ты... была там. Молодая. С длинными волосами. С плеером Sony Walkman. С Nokia 3310.

Я смотрела на него, и реальность плыла. Это невозможно. Это бред контуженного человека. Но откуда он знает про кольцо? Про слова бабушки?

— Я видел тебя... Вас, — твердо сказал он. — Там. В двухтысячном.

Я потеряла дар речи. Ноги подкосились, и я едва не упала.

— Это фантастика, — прошептала я. — Это... неужели получилось...

В этот момент из моего кармана раздалась музыка.

Тихая, искаженная динамиком телефона.

А я простила, я простила

Его опять-пять-пять-пять-пять

О, как намаялась я с тобой

Моя попытка номер пять...

Артём улыбнулся. Широко, открыто — так улыбался тот парень из моей юности.

— «ВИА Гра», — сказал он. — У тебя на плеере была эта песня. Ты слушала её, когда я появился. В наушниках, со встроенным динамиком.

Я не могла пошевелиться. Телефон продолжал петь, а я стояла, прижав руку к груди, и смотрела на своего аспиранта так, будто видела призрака.

— Тебе надо ответить, — мягко сказал Артём.

Я машинально поднесла телефон к уху, не отрывая взгляда от его лица.

— Да... Алина... Нет, я... Перезвоню. Потом.

Я сбросила вызов. Уронила телефон на стол. Села на ближайший стул — ноги больше не держали.

— Рассказывай...те, — сказала я голосом, который сама не узнала. — Всё. С начала. А я заварю тебе... Вам чай.

Артём поднялся, пошатываясь, и сел напротив. Он рассказывал долго. Про вспышку. Про падение. Про то, как очнулся на этом же полу, только плитка была новее. Про девушку за столом — с длинными волосами, в объёмном свитере, с серёжками-атомами в ушах.

Я слушала, и с каждым его словом понимала, что это правда.

— Ты спросила, кто я такой, — говорил он, не сводя с меня глаз. — А я не мог ответить. Потому что понял: я в прошлом. Двадцать пять лет назад. В этой самой комнате.

У меня было странное ощущение, как будто всё, что он рассказывает случилось максимум год назад.

— Ты показывала мне свой телефон, — продолжал Артём. — Nokia 3310. Хвасталась змейкой и монофонической полифонией. Сказала, что три месяца работала в буфете, чтобы его купить.

У меня перехватило дыхание. Слезы подступили к горлу.

— Я никому об этом не рассказывала, — прошептала я. — Никому. Даже Алине.

— А потом пришли твои друзья. Алина. И Женя. В кожаной куртке. Ты назвала его «персональным сталкером».

— Господи... — я закрыла рот ладонью.

— Он схватил тебя за талию. Я вступился. Получил в нос.

Я закрыла лицо руками. Картинка сложилась. Мозаика сошлась.

Я поняла, почему меня так тянуло к Артёму все эти два года. Почему его взгляд казался мне таким знакомым.

Он напомнил мне того парня из 2000-го. Парня, в которого я влюбилась за один вечер, и который исчез, разбив мне сердце.

— Это был ты, — мой голос звучал глухо сквозь ладони. — Тот странный парень. Который появился из ниоткуда и пропал. Я искала тебя. Неделями. Спрашивала в деканате, проверяла списки...

— Меня выбросило обратно, — тихо сказал Артём. — Я не успел... Я хотел вернуться к тебе, всё рассказать. Я уже бежал к тебе, но тут вдруг пространство стало растворяться. Время вышло.

Я отняла руки от лица. Я знала, что мои глаза блестят от слез, но мне было всё равно.