Узел сердец (2). Сплетение сердец

ГЛАВА 1. Тень в нашем свете.

Тишина бывает разной. Бывает тишина пустоты, от которой звенит в ушах и сжимается сердце. А бывает тишина полная — густая, медленная, сладкая, как тёплый мёд. Та, что складывается из скрипа половиц под неторопливой поступью, из равномерного постукивания молотка из мастерской, из шуршания переворачиваемых страниц у камина, из довольного мурлыканья в ногах. Тишина, в которой не нужно ничего говорить, потому что всё и так понятно. Тишина дома.

Он вошел в дом, и Булочка, не открывая глаз, издал довольное урчание — он узнавал его шаг даже во сне. Кай поставил на стол свежеспиленный горбыль, пахнущий смолой и осенней сыростью. «Для новых полок в кладовой», — сказал он, не глядя на меня, зная, что я уже заметила. Я кивнула, хотя он этого не видел, погруженный в изучение древесных колец. Мы могли молчать часами, и это молчание было нашим диалогом. Он подошел к очагу, поправил полено, и свет пламя выхватил из полумрака профиль с привычной сосредоточенной складкой у губ. Мое сердце, как всегда, отозвалось тихим, сладким щемлением. Не страстью, а признанием. Вот он. Мой человек. Мое место в этом мире.

Я сидела на широком подоконнике нашей спальни, поджав ноги, и смотрела, как Кай во дворе колет дрова. Делал он это с той же размеренной, экономичной точностью, с какой делал всё — будь то выковывание скобы или наложение защитного круга. Замах, короткий, резкий удар, чистый раскол. Полено раскалывалось пополам с удовлетворяющим хрустом. Он наклонялся, складывал плахи в аккуратную поленницу, брал следующее. Мускулы на его спине играли под тонкой льняной рубахой, смоченной потом даже в прохладный осенний день.

Его движения были медитативны в своей простоте. Широкий замах, короткий удар — не силой мышц, а точной передачей импульса через плечо, локоть, запястье. Древесина раскалывалась с чистым, почти музыкальным звуком, обнажая свежую, влажную сердцевину, пахнущую лесом и обещанием тепла в зимнем очаге.

Он работал, и в этой работе было то же удовлетворение, что и в любом его созидании — будь то выкованный гвоздь или сложнейший защитный амулет. Здесь не было места сомнениям или рефлексии. Была ясная цель, правильный инструмент и ясный результат.

Я завидовала ему в эту минуту. Завидовала этой простоте, этой способности быть полностью здесь, в своем теле, в этом движении, не уносясь мыслями в прошлое или будущее. Мой же ум, даже в покое, всегда был полон вопросов, сравнений, анализа — наследие другой жизни, которое не стиралось. Ловила себя на том, что размышляю о биохимии запаха свежеспиленного дерева, о распределении нагрузки на его позвоночник, и улыбалась собственному неисправимому "исследовательству".

Я смотрела и чувствовала странное, спокойное счастье, которое уже не было острым, как в первые дни. Оно стало глубинным, как корень, как фундамент. Частью меня.

На моём пальце, обхватывающем колено, лежало его кольцо. Широкое, тёмное, с золотистыми искорками внутри. Я привыкла к его весу. Он стал ощущением правильности, как собственное сердцебиение. Я повертела его, поймав солнечный луч. Искринки внутри отозвались слабым, тёплым мерцанием, синхронным с лёгкой пульсацией нити на запястье. Наша связь. Она уже не горела ярко, как в первые дни после битвы. Она тлела ровно, как хорошо сложенный очаг, излучая постоянное, ненавязчивое тепло. Мы научились её приглушать, чтобы не мешала в быту, но я всегда чувствовала её присутствие — тихую уверенность в том, что он рядом. Что я не одна.

Солнце клонилось к вершинам сосен, отливая лес в золоте и багрянце. Воздух был прозрачным и пах дымком, прелой листвой и — домом. Нашим домом. Мастерская, чей каркас он когда-то с таким азартом обсуждал с Гилом, теперь стояла законченная, с крепкой дверью и дымком, вьющимся из трубы. У её порога лежала груда какого-то нового металлолома, привезённого на днях, — очередной проект. У забора зеленели мои грядки, с уже собранными пряными травами и поздними ягодами. Всё было прочно, обжито, настоящее.

Булочка, свернувшись у моих ног на тёплом полу, сладко посапывал. Его пушистый бочок мерно вздымался. Мир. Самый настоящий, выстраданный, отлитый из боли и надежды мир.

Я вздохнула, откинулась на раму, закрыла глаза, впитывая покой. И в этот момент случилось это.

Сначала — просто лёгкое головокружение, будто я слишком резко встала. Потом — холодная, острая игла в виске. Я ахнула, схватившись за голову.

Боль была не физической. Она была ментальной — резкий, ледяной клин, вбитый прямо между мыслей, раскалывающий привычную картину мира. Но за болью, в сотые доли секунды, хлынуло НЕЧТО. Не образ даже. Полноценное переживание, подсунутое в сознание с чудовищной, отточенной убедительностью.

Я не видела — я ЗНАЛА.

Знала с абсолютной, неопровержимой уверенностью, что он стоит за моей спиной, и в его глазах — ледяное разочарование. Что он видит меня насквозь, видит чужую, старую душу в теле лунички, видит все мои мелкие неискренности и страхи, и они ему отвратительны. Я чувствовала тяжесть этого взгляда на своей спине, холодок отчаяния в груди, предательскую слабость в коленях. И решение — чужое, навязанное, но принятое моим же парализованным сознанием как единственно возможное: уйти.

Просто развернуться и уйти, пока есть силы, потому что оставаться под этим взглядом — невыносимо. И вместе с этим "решением" — физическое ощущение разрыва. Не громкое, а тихое, как лопнувшая струна где-то в самой глубине грудной клетки, после которой наступает пустота и тишина страшнее любой боли. И все это — за одно сердцебиение. Пока я физически сидела на подоконнике, моя душа уже пережила уход и одиночество.