Узнай меня снова

Пролог

Холод бывает разный. Есть холод первого снега, колкий и весёлый. Есть холод долгого ожидания, пронизывающий до костей. А есть холод пустоты — тихий, абсолютный, выжигающий душу дотла.

Она знала их все.
Сначала — холод школьного двора, растопленный теплом чужой варежки.
Потом — холод разлуки, согретый словами из писем, которые она заучивала наизусть.
А потом… холод, от которого нет спасения. Холод извещения. Холод одинокой постели. Холод взгляда мужа, в котором не осталось ничего человеческого.

Он своего холода не помнил. Его память началась с огня — ослепляющей вспышки, спалившей его прошлое дотла. Он проснулся в новом мире, где у него было другое имя, другое тело, сломанное и непослушное, и душа, закованная в лёд забытья. Он думал, что так и будет всегда — тихо, одиноко, больно.

Но Вселенная, устроившая им такую жестокую шутку, оказалась на редкость последовательной. Она отняла у них всё, чтобы дать последний шанс — найти друг друга не вопреки, а из-за. Из-за всей боли, из-за всех потерь, из-за той пропасти, что легла между «было» и «стало».

Их история — не о памяти. Она о том, что любовь, настоящая любовь, — это не набор воспоминаний. Это притяжение двух звёзд, которые, даже взорвавшись и превратившись в чёрные дыры, продолжают искать друг друга в бесконечной тьме. Это — молчаливая работа по спасению. Это — долгое, трудное, чудо.

Это история о том, как узнать заново. Себя. Друг друга. Мир. И согреть его заново — тем самым, первым, детским теплом.

Часть 1: До Глава 1. Детство и Юность

Сентябрь. Первый класс.

Холод пришел рано в тот год. Первое сентября встретило их не золотом листьев, а колючим, пронизывающим ветром и хлопьями мокрого снега, больше похожего на крупу. Школьный двор, еще вчера густо усыпанный асфальтовой пылью, теперь блестел лужицами-зеркалами, в которых топтались два десятка испуганных и взволнованных первоклассников.

Она стояла чуть в стороне, сжавшись в комочек. В одной руке — огромный, не по росту букет астр для учительницы, в другой — одинокая синяя варежка. Вторая, точно такая же, с белыми снежинками на тыльной стороне, исчезла. Пропала по дороге, выскользнула из кармана непослушного пальто. Мама, торопившаяся на работу, лишь безнадежно махнула рукой у школьных ворот: «Не теряй теперь эту!» Она чувствовала себя предательницей. Не только из-за варежки. Из-за всего: из-за холода, из-за толпы незнакомых детей, из-за гулкого, пахнущего краской и едой коридора, куда вот-вот должны были их завести. Её левая рука, маленькая и беспомощная, стремительно немела и краснела.

Он заметил это сразу. Не саму потерю — он не видел, как она уронила варежку. Он увидел результат: девочку с огромными глазами, полными не детской, а какой-то очень серьезной тоски, которая смотрела на свою голую ладонь, словно та была сломана. Он сам был закутан, как капуста, в зеленом пуховике, а на руках у него были не варежки, а теплые шерстяные перчатки, связанные бабушкой. Они были толстыми, колючими и немного великоваты.

Не сказав ни слова — слов он в принципе говорил мало, — он подошел к ней. Сначала она не поняла, что он делает. Он просто взял её холодную левую руку в свою, еще теплую в перчатке, и стал стягивать с себя правую. Процесс был небыстрым: перчатка сидела плотно, пальцы цеплялись. Наконец, он освободил свою маленькую руку, сунул её в карман, а раструб тёплой, колючей перчатки протянул ей.

— На.

Он не смотрел ей в глаза, его взгляд блуждал где-то у её макушки.

— Но… — начала она.

— У меня карманы теплые, — отрывисто пояснил он, все так же глядя в сторону. — А тебе холодно. Носи.

Он не ждал благодарности. Просто сунул ей перчатку в руку вместе с той одинокой синей варежкой и отвернулся, когда прозвенел звонок и учительница стала звать их в школу. Она надела перчатку. Она была огромной, бесформенной, и пальчики терялись где-то на половине длины. Но она была невероятно, божественно тёплой. Тепло разливалось по руке, потом по всей левой стороне тела, отгоняя холод и тот странный, сжимающий сердце страх.

В классе они оказались за одной партой. Учительница, рассаживая их, просто махнула рукой: «Садитесь рядом, мальчик, девочка». Он молча положил портфель. Она аккуратно повесила его перчатку на спинку своего стула, рядом с мокрым плащом.

На перемене она протянула её обратно.

— Спасибо.

— Не надо, — буркнул он, но перчатку взял. Его рука в кармане уже успела остыть.

— Меня Аней зовут, — сказала она, решив, что теперь они знакомы. Раз уж он поделился с ней самым важным, что есть на свете в такой холод — теплом.

— Я знаю, — сказал он. — Меня — Миша.

— Откуда знаешь?

— Мама твою маму у ворот окликнула, — объяснил он просто.

И тут она заметила, что из кармана его брюк торчит уголок чего-то синего. С белой снежинкой. Её потерянная варежка. Она не потеряла её. Она выпала, а он поднял. И всё это время молча носил в кармане, не зная, как вернуть, или стесняясь. Вместо того чтобы просто отдать, он отдал своё.

Она не сказала ничего. Просто улыбнулась. И впервые за этот холодный, страшный и волнующий день почувствовала себя по-настоящему хорошо. Тепло от колючей бабушкиной перчатки, казалось, так и осталось с ней, поселившись где-то глубоко внутри, у самого сердца.

Так началась их история. С одной перчатки, двух варежек и тихого, не требующего слов поступка, который в шесть лет кажется самым естественным делом на свете. Они еще не знали, что это тепло им обоим предстоит хранить очень-очень долго.

---