Узоры судьбы

Пролог. Трещина в лаковой глади

Майя Колосова ненавидела запах скипидара. Он въедался в волосы, пропитывал кожу, стоял в легких едким, терпким туманом. Десять лет в реставрационной мастерской Государственного музея превратили этот запах в синоним её жизни: застойной, бесцветной, безнадежно застрявшей между прошлым и будущим.

Она отложила скальпель и откинулась на спинку старого деревянного стула, который жалобно скрипнул. Перед ней лежал почти законченный портрет – молодая девушка в платье цвета увядшей розы, с невидящим взглядом темных глаз. Майя вернула этим глазам блеск, тщательно, слой за слоем, восстанавливая утраченный лак. Но сама она чувствовала себя именно так: утраченной. Ей тридцать два, у неё нет ни семьи, ни страсти, ни даже кошки. Только эти молчаливые лица с холстов, которые требовали ее внимания, души, ничего не давая взамен.

«Ещё одна душа, которой ты подарила вечность, пока твоя собственная пылится на полке», – ядовито подумала она.

В мастерскую, пропуская скудный осенний свет, заглянул начальник, Леонид Сергеевич.

– Колосова, завтра привезут новую партию из имения Каменских. Подвалы вскрыли, там целый склад забытой живописи и декора. Первичный осмотр и опись на тебе. Особенно внимательно посмотри на большой восточный ковёр. Говорят, состояние плачевное, но сюжет уникальный.

– Хорошо, – монотонно ответила Майя, даже не оборачиваясь.

– Майя… – голос Леонида Сергеевича смягчился. – Может, отпуск возьмешь? Ты вся выгоревшая.

– Кто же будет спасать ваши души? – она кивнула на портреты. – Я в порядке, Леонид Сергеевич.

Но она не была в порядке. Была пустой. Как эта мастерская по вечерам, когда уходил последний сотрудник и оставались только тени от подрамников да призраки ушедших эпох.

На следующий день привезли «новую партию». Два грузчика с осторожностью, достойной обращения со святыней, внесли в мастерскую огромный, свернутый в рулон, ковер. Когда его развернули на специальном столе, Майя ахнула, забыв на мгновение про свою усталость.

Это был шедевр. И он действительно умирал. Основа протерта до дыр, краски поблекли, бахрома истлела. Но угадывавшийся узор завораживал. Это не были привычные восточные мотивы. В центре, в обрамлении причудливых, переплетающихся как корни деревьев орнаментов, была выткана сцена: молодая женщина в платье второй половины XIX века стояла на пороге богатого деревянного дома, а перед ней на коленях – мужчина. Их руки почти соприкасались, но не соединялись. А вокруг – буйство природы: могучие дубы, поле диких цветов, река, убегающая вдаль. Сцена была полной такой тоски и такого напряжения, что у Майи сжалось сердце.

Она надела увеличительные очки, взяла пинцет и мягкую кисть. Нужно было аккуратно очистить поверхность от вековой пыли. Её пальцы, привычные и точные, скользили по шершавой поверхности. И вдруг она нащупала нечто иное. В самом центре, в месте, где должны были соприкасаться руки пары, из глубины основы проступала одна-единственная нить. Она была не шерстяной и не хлопковой, а шелковой и мерцала странным, теплым золотом, которого не могло быть при тусклом свете люминесцентных ламп.

Любопытство, то самое, что когда-то привело ее в реставрацию, шевельнулось в груди. Майя попыталась поддеть кончик нити пинцетом, чтобы понять способ ее крепления. В тот момент, когда металл коснулся шелка, по её руке пробежала волна жара. Не ожога, а глубокого, внутреннего тепла, идущего от самого сердца ковра. В ушах зазвенело, свет ламп поплыл и заискрился. Перед глазами замелькали обрывки образов: то самое поле с цветами, лицо мужчины с карими глазами, полными боли, чей-то испуганный женский крик, запах дыма и сирени…

Майя резко отдернула руку, сбив очки. Сердце колотилось как бешеное. «Галлюцинации. Переработка. Леонид Сергеевич прав», – пыталась она убедить себя, делая глубокий вдох. Но запах скипидара сменился. В воздухе явственно витал тонкий, сладковатый аромат сирени. Посреди октября.

Она посмотрела на ковер. Золотая нить теперь светилась мягко, как далекая звезда. И сцена на нем будто ожила: казалось, трава на поле колыхнулась от ветра, а фигура женщины стала чуть более отчетливой. Майя почувствовала неодолимое, почти гипнотическое желание снова коснуться этой нити. Разум кричал об опасности, но всё её существо, уставшее от серой реальности, рвалось к этой тайне, к этому обещанию иного мира.

«Вот и всё, – подумала она с горькой иронией. – Либо я схожу с ума, либо…»

Она не закончила мысль. Её пальцы, будто помимо воли, снова потянулись к мерцающему шелку. На этот раз она коснулась его кожей.

Мир взорвался светом и звуком.

Её не просто бросило в темноту, вырвало из реальности с такой силой, что тело пронзила физическая боль , будто каждую клетку разобрали на атомы, а потом собрали заново. Она летела сквозь вихрь запахов и красок: вот пахнет свежим хлебом, вот холодным железом, вот кожей и потом, вот яблоками и дымом. Она видела вспышки лиц, интерьеров, пейзажей, мелькающих с бешеной скоростью. И сквозь этот хаос пробивался один ясный, как колокольный звон, звук – голос. Мужской. Глубокий. В нём была ярость, боль и что-то ещё , от чего сжалось ее сердце, даже не понимавшее, чей это голос.

– Анфиса! Ради всего святого, где ты?!

Потом был удар. Не о твердую поверхность, а о что-то упругое, пахнущее землей и травой. Воздух вырвался из легких. И всё стихло.

Глава 1. Чужая невеста

Первым чувством стал холод. Влажный, пронизывающий до костей холод земли. Потом – боль. Голова раскалывалась на части, всё тело ныло, будто её переехал каток. Майя стонала, не открывая глаз, пытаясь собрать себя по кусочкам. Она лежала на чем-то мягком и неровном. Сквозь сомкнутые веки пробивался слепящий свет.

«Мастерская… люстры… я упала?»

Но запахи! Это были не запахи мастерской, а густая симфония: сырая земля после дождя, прелая листва, дымок (где-то явно топили печь), дикие травы и конский навоз. Резкий, неприкрытый, сельский.

Она заставила себя открыть глаза.

Над ней было небо. Огромное, бездонное, пронзительно-синее, какое бывает только ранней осенью после грозы. По нему плыли ослепительно-белые кучевые облака. Майя никогда в жизни не видела такого неба в городе. Она лежала в какой-то канаве, заросшей мокрой травой и лопухами. Справа темнела стена леса – настоящего, дремучего, пахнущего хвоей и влажным мхом. Слева уходила вдаль дорога – не асфальтовая, а грунтовая, укатанная, со следами колес и подков, заполненная лужами после недавнего ливня.

Паника, острая и слепая, вцепилась ей в горло. Она резко села, и мир завертелся. Голова закружилась так, что её едва не вырвало.

– Лежи, не двигайся! – раздался рядом повелительный мужской голос, тот самый, что она слышала в вихре.

Майя медленно, преодолевая тошноту, повернула голову.

В двух шагах от нее был человек. На лошади. Высокий гнедой конь беспокойно перебирал ногами, фыркая. А всадник… Он смотрел на неё сверху вниз, и его лицо было бледным от напряжения, а в темных, почти черных глазах бушевала буря из эмоций: гнев, невероятное облегчение, растерянность и что-то дикое, необузданное.

Он был одет странно. Темные, узкие брюки, заправленные в высокие сапоги. Светлая рубаха, расстегнутая у ворота, поверх нее надет длинный сюртук из тонкого сукна, на который местами налипли комья грязи. На голове – никакой кепки, темные волосы были всклокочены, будто он много раз проводил по ним рукой.

«Костюмированная вечеринка? Съёмки?» – лихорадочно соображала Майя. Но всё было слишком реально. Запах лошадиного пота, грязь на его одежде, глубокая колея на дороге – это не было бутафорией.

– Ты… – её голос прозвучал сипло и чуждо. – Где я? Что происходит?

Глаза мужчины сузились. Он резко спрыгнул с седла и двумя шагами оказался рядом, опустился на одно колено. Его лицо теперь было так близко, что Майя увидела золотистые искорки в его карих радужках, тонкие морщинки у глаз и жесткую линию сжатых губ. От него пахло конем, дождем, дорогой и чем-то ещё – кожей, можжевельником, мужчиной.

– Что с тобой, Анфиса? – произнес он тихо, но так, что каждое слово било как молот. – Ты узнаешь меня?

Анфиса. Это имя прозвучало как удар хлыстом. Майя отшатнулась, упершись локтями в мокрую землю.

– Я не Анфиса, – выдохнула она. – Я Майя. Майя Колосова. Я реставратор. Я была в музее…

Она замолчала, увидев, как его лицо исказилось гримасой не то ярости, не то отчаяния.

– Хватит! – рявкнул он, и Майя вздрогнула. – Хватит этих игр! Твоя карета перевернулась на повороте у Чертова оврага. Я искал тебя три часа! Весь дом на ногах! А ты лежишь здесь и строишь из себя сумасшедшую?

Он схватил её за плечо, и его пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань блузки (её собственной, современной, синей трикотажной блузки, которая теперь была вся в грязи и зацепах). Прикосновение было жгучим, властным.

– Посмотри на себя! – он тряхнул её. – Ты вся перепачкана, лицо в царапинах. Ты могла погибнуть!

Его голос надломился на последнем слове. И в этой трещине Майя вдруг увидела не злого незнакомца, а человека, который действительно был на грани. Которому было страшно.

Паника внутри неё немного отступила, уступив место холодному, аналитическому ужасу. Карета. Овраг. Его одежда. Ее собственные знания истории искусства. Всё складывалось в чудовищную, невозможную мозаику.

– Какой сейчас год? – прошептала она, глядя ему прямо в глаза.

Он отпрянул, будто она ударила. Несколько секунд он просто смотрел на неё, и его взгляд стал изучающим, почти клиническим.

– Ты ударилась головой, – констатировал он наконец, и гнев в его голосе сменился ледяной, отстраненной озабоченностью. – Сильно ударилась. Год, Анфиса, 1881-й от Рождества Христова. Сентябрь, двадцать второе число.

Мир вокруг Майи замер. Звуки – щебет птиц в лесу, ржание его коня, шелест листьев – отодвинулись куда-то далеко, превратившись в глухой фон. В голове гудело одно: 1881. Цифра билась о стенки черепа, как пойманная птица. Она знала этот год. Из учебников, архивных описей, дарственных надписей на картинах. Это было прошлое. Далекое, пыльное, неживое прошлое. В него не попадали – ходили на экскурсии.

И всё же, запахи. Холод земли под руками. Боль в виске. Суровая, живая красота мужского лица перед ней. Всё это было ужасающе, неоспоримо реально.

Она посмотрела на свои руки. На узкие джинсы, покрытые грязью. На кроссовки с яркой синей полоской, один из которых порвался, обнажив носок. Это была её одежда. Из XXI века. Она была здесь, в этой чужой, слишком яркой, слишком пахнущей реальности. И её принимали за другую. За Анфису.

«Ковер… – мелькнула догадка. – Золотая нить. Это он меня привёл или выбросил сюда».

– Арсений! Вы её нашли? – раздался новый голос, молодой, взволнованный.

По дороге, спотыкаясь о кочки, бежал юноша лет восемнадцати в простой холщовой рубахе и картузе. Его лицо было бледным от волнения.

– Нашёл, Гриша, – отозвался мужчина, Арсений. Его голос снова стал твердым, властным. – Беги в усадьбу, скажи, чтобы готовили горячую ванну, грели постель и звали Фёдора Кузьмича. Барышня в шоке, возможно, сотрясение.