В долгу у альфы 2

1. Где я?

Амелия

Тело просыпается не вместе со мной, а раньше. Я ещё где-то на краю сознания, а оно уже ноет, тянет, жалуется на каждую мелочь.

Чужие голоса рядом. Глухие, словно через воду. Кто-то наклоняется надо мной, тень перекрывает свет. Пахнет спиртом и чем-то металлическим. Пальцы касаются запястья — быстро, профессионально.

— Давление в норме.

— Реакция есть. Зрачки реагируют.

Руки кажутся чужими. Тяжёлыми, как если бы их наполнили песком. Я пытаюсь пошевелить пальцами. Движение есть, но запаздывает. Ноги ощущаются хуже. Они где-то далеко, за пределами осязания, и я не уверена, что смогу ими управлять.

— Седация ещё держит, — говорит кто-то.

Мысли вязкие. Они есть, но идут не в ту сторону. Воспоминания беспорядочно всплывают кусками. Имена, обрывки фраз, чьё-то лицо и сразу провал. Поймать что-то целиком невозможно. Сознание словно с дефектом фокусировки.

Темнота накрывает мягко, почти заботливо.

Второе пробуждение выходит более резким.

Я часто моргаю. Глаза щиплет, картинка плывёт, но не исчезает. Голова гудит. Не острая боль, а скорее распирающая. При каждом вдохе она усиливается, отдаёт в виски и затылок. Там всё щипет.

Во рту мерзкий лекарственный привкус. Я облизываю губы. Они сухие и шершавые, как наждачная бумага. Хочется пить до отчаяния, но сама мысль о воде вызывает тошноту.

Врачи. Двое. В масках, халатах, перчатках. Они стоят у металлического стола, переговариваются вполголоса.

— Пациентка пришла в себя. — говорит один, замечая мой взгляд.

— Уже? Дозировка была стандартной.

Они подходят ближе.

— Записывай показатели. Я сообщу боссу.

Инстинктивно напрягаюсь из-за незнакомцев. Они обсуждают меня как лабораторный образец. Дозировка. Метаболизм. Показатели.

По спине проходит слабая волна дрожи, и я стискиваю челюсти. Самое неприятное — беспомощность. Ощущение, что если захочу вскочить, убежать, закричать, то не смогу.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает врач ровным тоном.

Плохо. Неправильно. Чуждо.

Я морщусь от резкой боли в висках. С трудом приподнимаюсь и машинально тянусь к голове. Под пальцами обнаруживаю широкую повязку, перетянутую пластырями. Под ней всё печёт и ноет, будто в черепе дыра.

Ауч.

— Вам пока рано вставать. — бросается ко мне врач, чтобы уложить обратно, но я дёргаюсь в сторону.

Сама решу, рано или нет.

— Где я? — выдыхаю, прогоняя темноту из глаз. Мужчины обмениваются взглядами. Я это подмечаю. Значит ответа можно не ждать. — Надеюсь, что это сон. — из горла вырывается хрип. По голове словно бьют кирпичом. Голова начинает кружиться.

Последнее, что я помню — наш разговор с Тамерланом. Ссора. Правда о том, что он не человек, а монстр воплоти.

Потом дорога.

Авария.

Теперь всё встаёт на свои места. Я ударилась головой о стекло, когда машину занесло. Этим и объясняется повязка и боль, которая не отпускает ни на секунду.

— Нет, — говорит он после паузы. — Это не сон.

Жаль.

Фокусирую зрение, присматриваясь к деталям. Помещение хорошо освещено, но здесь нет окон. В одном углу пристроена ванная комната. Как я это поняла? Там нет двери. Как в камере. Никакого уединения. Никакой приватности.

Я перевожу взгляд на металлическую дверь в противоположной стороне. Закрыта.

— Это не больница. — не спрашиваю, скорее утверждаю. — Вы люди Тамерлана?

Вопрос повисает в пустоте. Ответа нет.

Механизм пиликает. Замок открывается.

Заходит мужчина. В первый миг я не узнаю его и только после того, как я приглядываюсь к лицу, приходит узнавание.

Он делает жест рукой, и врачи отступают в сторону, освобождая ему путь. В их движениях читается безоговорочное подчинение. Затем они оставляют нас наедине. В их компании мне было спокойнее.

Мариам подходит без лишних движений — методично, как человек, которому некуда торопиться. Он знает, что я никуда не денусь.

Моё тело реагирует раньше, чем разум. Плечи напрягаются, пальцы вцепляются в простыню так сильно, что костяшки белеют. Я стараюсь не делать резких движений, будто перед хищником, который реагирует на каждый вздох.

Я прекрасно помню нашу последнюю встречу. Холодное дуло пистолета до сих пор снится мне в кошмарах.

Мужчина смотрит на меня так, словно я не живая. Скорее, как на нечто, что можно изучать, ломать, собирать заново. Восторженно-безумный блеск в глазах не гаснет ни на секунду. За внешней невозмутимостью прячется нечто дикое и голодное — то, что умеет ждать, но не умеет останавливаться. Выстуживает изнутри, будто кто-то гасит в теле тепло. Потом ужас сдавливает горло, не давая ни закричать, ни попросить о пощаде.

Мне хочется отойти в самую дальнюю точку комнаты, но я не двигаюсь.

— Вы… — даже не знаю, как закончить предложение. Вопрос в голове ещё не сформировался, но звуки уже прорвались.

Уголок его губ дёргается. Не улыбка. Тик.

— Ты проснулась быстрее, чем мы рассчитывали, — говорит он, широко распахнутыми глазами рассматривая меня. Он подходит к изножью кровати так, как обходят экспонат в музее. — Интересно и очень интригующе. А на вид обычная слабая девчонка.

Его взгляд медленно скользит по мне сверху вниз. Не оценивающий, а препарирующий. Я натягиваю одеяло повыше и почти сразу понимаю, насколько этот жест бессмысленен.

— Реакция на седативные препараты нетипичная. Регенерация ускоренная. — продолжает он, словно размышляя вслух. — Пауза. Он наклоняется и без предупреждения берёт мою руку — холодными, сухими пальцами. — Это подтверждает теорию.

Выдёргиваю руку из захвата.

«Мы». «Теорию». Какую, чёрт возьми, теорию?

Эти слова оседают внутри. Я выравниваю дыхание.

— Почему я здесь?

Он усмехается. Не зло. Почти снисходительно. Как взрослый, которого ребёнок спросил, откуда берутся дети.

— Тебе не понадобится эта информация. Твоя главная задача — полностью посвятить себя науке.

2. Причина

Амелия

По ощущениям прошло много часов. Комната застыла. Свет давит равномерно и безжалостно. Здесь нет времени. Его вырезали, как больной орган, чтобы не мешал эксперименту.

Дверь распахивается без предупреждения.

Входят двое в халатах. Движения синхронные, отработанные до автоматизма. Один толкает металлическую тележку. Колёса скрипят — тонко, пронзительно. Меня передёргивает от этого звука.

Внимание цепляется за поднос. Еда. Разложенная с педантичной аккуратностью. Слишком обыденная для такого места.

Желудок скручивается, но не от голода, а от тошнотворной мысли, что они будут поддерживать мою жизнедеятельность, чтобы потом разбирать по кусочкам. Как подопытное животное или расходный материал.

— Ужин, — произносит один.

Скольжу взглядом по его лицу — узкое, с пухлыми щеками и загорелой кожей. Глаза прячутся за толстыми линзами очков. Избегает прямого взгляда, будто ему стыдно.

Качаю головой.

— Не буду. — вдруг там яд.

Второй делает шаг вперёд. Худой мужчина с квадратными очками. Губы поджимаются из-за раздражения.

Кажется кому-то не нравится, когда не выполняют его приказы. Ну хоть так их пораздражаю.

— Амелия, вы ослабнете. Это усложнит последующее пребывание здесь.

Чуть не смеюсь. Горько, без юмора.

— Отпустите меня.

Голос звучит ровнее, чем ожидала. Это удивляет даже меня. Я не чувствую в себе этого спокойствия, только дрожь где-то глубоко.

— Мы не уполномочены принимать подобные решения, — отвечает первый.

Ну, конечно.

Горло сжимается. Жгучая злость поднимается из груди, почти живительная.

— Уберите это, — киваю на поднос.

— Съешьте хотя бы немного.

Хватаю край подноса и сметаю его на пол.

Грохот. Осколки. Металлический звон. Суп из тарелки растекается по белому полу тёмной кляксой. Булочка отлетает в сторону. Стакан разбивается вдребезги.

— Я не ваш подопытный, — шиплю сквозь зубы. — Не образец. Не —

Свист из динамика прерывает мою бравадную речь. Затем доносится голос сразу отовсюду, будто стены заговорили.

— Какая экспрессия, — спокойно роняет Мариам.

Замираю.

Медленно поднимаю голову, и замечаю камеру в углу. И ещё одну над дверью. Чёрные, блестящие линзы.

Он наблюдал за мной всё время.

— Ты всё ещё нужна живой, Амелия, — продолжает он. — Очень нужна. Не стоит подгонять собственную кончину.

Под кожей разливается липкий холод.

— Но, — интонация меняется, становится режущей, — Раз испытуемая отказывается от сотрудничества… не будем напрасно терять время и силы. Приступим к работе.

Дверь неожиданно громко распахивается.

Мужчины врываются стремительно. Двое в чёрной форме без опознавательных знаков. Крупные, жилистые. У одного шрам через всю скулу — старый, грубо сросшийся. У второго — мутный взгляд. Он сжимает челюсть так, что желваки ходят под кожей.

Успеваю отступить на шаг — один-единственный. Потом меня хватают. За запястья и плечи. Выворачивают руки профессионально, безжалостно.

Вырываюсь, но бесполезно.

— Не трогайте меня! — срываюсь на крик.

Никто не отвечает. Они даже не смотрят, только тащат вперёд.

Коридоры тянутся бесконечно — одинаковые, безликие. Белые стены, но не больничные — грязноватые, с потёками ржавчины у вентиляционных решёток. Свет бьёт в глаза. Пытаюсь запомнить повороты, двери, любые метки, но всё сливается в лабиринт. Словно здание живое и заглатывает меня целиком.

Тамерлан большой, тяжёлый. Рядом с ним не было покоя, но не было и этого смертельно-скользкого ужаса. Он мог сломать морально, но не делал этого. Здесь же меня разберут по винтику. Причём с превеликим удовольствием!

Большая металлическая дверь открывается с тихим писком.

Мы останавливаемся почти сразу и меня отпускают.

Помещение огромное. Высоченные потолки, промышленные лампы, бросающие тени. Металлические конструкции с кабелями и датчиками. Мониторы с бегущими графиками — волны, цифры, непонятные схемы. Капельницы на стойках. Столы заставленые инструментами: скальпелями, зажимами, иглами, приспособлениями, назначения которых я отказываюсь угадывать.

В центре — операционный стол. Холодный металл. Ремни.

За стеклом на противоположной стене работают люди. Много людей. В масках, защитных очках, перчатках до локтей. Переговариваются приглушённо, делают записи, изучают экраны. Каждый занят своим делом.

Женщина в очках поворачивается первой. Движение резкое, точное, как удар скальпелем. Лицо собранное, почти аскетичное: острый подбородок, высокие скулы, тонкие губы, но глаза…вот где живёт что-то неправильное. Она скользит взглядом по мне с такой концентрацией и жадным вниманием, что кожа начинает зудеть. Словно перед ней не человек, а загадка. Головоломка, которую она жаждет вскрыть.

— Разденьтесь.

Смотрю на неё, как на умалишённую.

— Ещё чего.

Уголок её рта едва заметно дёргается. Не злость. Нетерпение учёного, которому мешают начать работу.

— Это не просьба.

— Хоть приказ самого президента. Не буду.

Она кивает охране — короткий, небрежный жест, словно смахивает пыль с полки.

— Раздеть. — тут же отворачивается, листая бумаги, полностью теряя интерес к моей персоне.

Холодные руки снова впиваются в меня. Футболку тянут вверх — грубо, без церемоний. Сопротивляюсь, но движения у них отточенные, профессиональные. Я кричу, бью кулаками, вырываюсь, но они лишь меняют тактику. Один держит, второй снимает одежду. Чужие пальцы оставляют синяки на коже.

Джинсы расстёгивают. Стягивают вниз.

Когда всё заканчивается, чувствую себя униженной. Выпотрошенной. Учёные не поднимают взгляда от мониторов, а вот охранники внимательно разглядывают. Наслаждаются видом.

Скрещиваю руки, чтобы хоть немного прикрыть грудь. Лифчик и трусы оставили и на этом спасибо.

Всё хорошо, — повторяю про себя мантру. — Не насиловать же тебя будут, Амелия.