В его власти. Расплата за побег - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Ульяна Соколова (самиздат)

Глава 1: Разбитое стекло

Дождь хлестал по лобовому стеклу такси с остервенением обиженной женщины. Дворники жалобно скрипели, размазывая мутные огни вечерней Москвы по стеклу, а я сидела на заднем сиденье, прижимая к груди картонную коробку с любимым фисташковым тортом Антона и бутылку коллекционного Шато Марго, которую берегла к нашей годовщине. Годовщина была только через месяц, но командировка в Питер отменилась в последнюю минуту из-за накладки с документами, и я решила, что это знак. Спонтанность. То, чего нам так не хватало в последнее время. Мой муж постоянно жаловался, что наша жизнь превратилась в расписание идеальных менеджеров среднего звена. Что ж, Антон, сюрприз. Идеальная Вероника сегодня нарушает правила.

Я расплатилась с водителем и выскользнула под ледяные струи дождя, на ходу раскрывая зонт. Воздух был промозглым, пах мокрым асфальтом и выхлопными газами, но внутри меня всё трепетало от предвкушения. Я представляла, как тихо открою дверь своим ключом, как скину влажный тренч, как пройду в спальню и… Боже, мы не занимались любовью уже больше месяца. То усталость, то стресс на работе, то его поздние совещания. Сегодня я собиралась исправить это упущение. На мне было то самое кружевное белье цвета спелой вишни, которое он так любил. Точнее, любил в первый год нашего брака.

Тяжелая дубовая дверь нашей элитной квартиры в престижном ЖК поддалась бесшумно. Я провернула ключ с профессиональной осторожностью вора-форточника. Щелчок. Еще один. Темная прихожая встретила меня тишиной. Но эта тишина была… неправильной. Она не была пустой. Воздух казался густым, тяжелым, словно наэлектризованным. И запах. Мои ноздри мгновенно уловили чужеродную ноту. Сквозь привычный аромат нашего домашнего диффузора с сандалом и бергамотом пробивался наглый, приторно-сладкий шлейф дешевой ванили и каких-то удушливых химических цветов. Так пахнут женщины, которые выливают на себя полфлакона духов перед охотой в ночном клубе.

Мой взгляд скользнул вниз, к банкетке. И сердце, до этого радостно отбивавшее ритм, вдруг ухнуло куда-то в желудок, оставив в груди зияющую ледяную пустоту.

Там, на светлом итальянском керамограните, рядом с идеально вычищенными оксфордами Антона, валялись они. Ярко-алые лаковые шпильки с открытым мыском. Вульгарные. Кричащие. Чужие. А на вешалке, небрежно брошенное поверх моего кашемирового пальто, висело мокрое кожаное леопардовое нечто.

Паника — забавная штука. В кино героини начинают кричать, метаться, ронять вещи. В реальности моё тело просто заледенело. Кровь отхлынула от лица, кончики пальцев закололо мелкими иглами. Дыхание перехватило, словно кто-то невидимый сжал горло железными пальцами. Разум отчаянно пытался найти логическое объяснение. Сестра приехала? Нет, у нее 41 размер ноги, а эти красные уродцы тянули максимум на 37-й. Коллега зашла за документами? И решила разуться, попутно сбросив верхнюю одежду так поспешно, будто горела?

Я заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Коробка с тортом и бутылка вина вдруг стали весить тонну. Я шла по коридору, и с каждым метром звуки, которые я поначалу принимала за шум дождя за окном, становились всё отчетливее.

Сначала это был просто приглушенный стон. Тонкий, женский, наигранно-протяжный. Затем звук ударяющихся друг о друга тел. Влажный, ритмичный, тошнотворно шлепающий звук, от которого к горлу подкатила желчь. Мой идеальный муж. Мой Антон, который на прошлой неделе рассуждал о том, как важно доверие в семье, пока мы выбирали новую плитку для ванной.

«Господи, Антон, — пронеслась в голове саркастичная, злая мысль, которая была единственным щитом между мной и полным нервным срывом. — Мы прожили в браке три года, и я точно знала, что на третьей минуте ты начинаешь задыхаться. А тут, посмотри-ка, открылось второе дыхание. Спортивная злость? Или эта обладательница красных туфель имеет встроенный кардиостимулятор?»

Я подошла к приоткрытой двери нашей спальни. Полоска теплого желтого света падала на паркет, разрезая темноту коридора. Мои пальцы онемели. Влажный холод пробежал по позвоночнику. Я не хотела смотреть. Каждая клетка моего тела вопила: «Уходи! Развернись и беги!». Но какая-то мазохистская, разрушительная сила заставила меня толкнуть дверь кончиками пальцев.

Дверь бесшумно распахнулась шире.

Моя итальянская шелковая простыня за восемьдесят тысяч рублей, которую я стирала только специальным средством, сбилась в грязный ком. На ней, в тусклом свете прикроватной лампы, сплелись два тела. Я видела напряженную спину Антона, его покрытую испариной кожу, видела, как он грубо сжимает чужие бедра, вколачиваясь в женщину с такой первобытной яростью, какой я никогда от него не видела. Девица под ним выгибалась, вцепившись длинными нарощенными ногтями в его плечи, и ее лицо, искаженное гримасой дешевого экстаза, было повернуто прямо к двери. Запрокинутая голова, спутанные белые волосы, размазанная по подбородку помада.

Она открыла глаза первой. Ее взгляд, затуманенный похотью, сфокусировался на мне. Стон застрял в ее горле, превратившись в нелепое бульканье.

— Твою мать… — пискнула она, резко отталкивая Антона.

Он замер. Медленно, словно в дурном сне, обернулся через плечо. На его лице отразилась целая гамма эмоций: от пьяного животного кайфа до абсолютного, первобытного ужаса.

— Ника… — выдохнул он. Его голос дрогнул, ломаясь на высокой ноте. — Ника, это… это не то, что ты думаешь.

Классика. Какая же пошлая, затасканная классика. «Это не то, что ты думаешь». А что это, Антон? Репетиция анатомического театра? Курсы оказания первой помощи методом глубокого проникновения?

Мои руки разжались сами собой.

Коллекционное Шато Марго выскользнуло из онемевших пальцев. Тяжелая бутылка темного стекла с оглушительным звоном рухнула на белый мрамор у порога. Звук разбивающегося стекла разорвал липкую тишину комнаты, словно пистолетный выстрел. Темно-бордовая жидкость, густая, как кровь, брызнула во все стороны, пачкая белоснежный плинтус, заливая мои светлые туфли и растекаясь по полу уродливой лужей. Следом с глухим шлепком упала коробка с тортом, сминаясь и превращая фисташковый крем в месиво.

Глава 2: Запах лжи

Тяжелая, обитая потрескавшимся дерматином дверь бара «Чужой» с глухим стуком захлопнулась за моей спиной, отсекая шум ливня и завывания ветра. Вместе с дождем за порогом осталась и моя прежняя, выверенная до миллиметра, идеальная жизнь. Та самая жизнь, в которой по пятницам мы с мужем заказывали суши, по субботам ездили в ИКЕЮ за новыми органайзерами для гардеробной, а по воскресеньям обсуждали планы на ипотеку и будущих детей. Какая же я была идиотка. Слепая, самодовольная, правильная идиотка.

Здесь, внутри, реальность была совершенно иной. Воздух оказался густым, почти осязаемым. Он облепил меня липкой смесью запахов дешевого табака, пролитого пива, застарелого пота и дешевых женских духов — тех самых, удушливо-сладких, которые я всего двадцать минут назад обоняла в собственной прихожей. От этого сходства к горлу снова подкатил тошнотворный ком, но я сглотнула его вместе с гордостью.

Бар пульсировал. Низкие басы тяжелого блюз-рока вибрировали в досках пола, передаваясь через намокшие туфли прямо в кости. Это ритмичное, утробное гудение странным образом успокаивало. Оно заглушало тот мерзкий, влажный звук шлепающих друг о друга тел, который навсегда отпечатался на подкорке моего мозга.

Я сделала шаг вперед. Подошвы противно прилипли к грязному полу. Я выглядела, должно быть, просто феерично. Вода ручьями стекала с моих волос, пропитывая светлый бежевый тренч так, что он потяжелел килограммов на пять и превратился в ледяной панцирь. Тушь — моя дорогая, водостойкая тушь, которая обещала пережить апокалипсис, — сдалась под напором истерики и дождя, размазавшись по щекам грязными черными разводами. Я была похожа на утопленницу, сбежавшую из морга прямиком на вечеринку маргиналов.

Плевать. Абсолютно, тотально плевать.

Я стянула с себя мокрый плащ, даже не заботясь о том, куда его повесить, и просто бросила на ближайший свободный стул. Под ним оказалась моя любимая офисная блузка — когда-то идеально отглаженная, хрустящая, белоснежная, а теперь прилипшая к телу второй кожей из-за того, что плащ промок насквозь. Тонкий влажный шелк стал почти прозрачным, предательски обрисовывая контуры темно-вишневого кружевного лифа. Того самого, в котором я собиралась соблазнять мужа. Какая злая, извращенная ирония.

Я пробралась к барной стойке, стараясь не смотреть по сторонам, хотя спиной чувствовала сальные, липкие взгляды завсегдатаев. Бармен — высокий парень с татуировкой дракона, обвивающей шею, — лениво протирал стакан грязным полотенцем. Он окинул меня равнодушным, профессионально-скучающим взглядом, в котором, впрочем, мелькнула искра удивления. Женщины вроде меня — в юбках-карандашах от Hugo Boss и с остатками салонной укладки — в такие дыры не забредают.

— Текилу, — мой голос прозвучал хрипло, словно я не разговаривала несколько лет. Связки стянуло спазмом. — Двойную. Без соли. Без лимона. Просто налей.

Бармен молча кивнул, отставил стакан и потянулся к бутылке с золотистой жидкостью.

Я смотрела, как алкоголь заполняет толстое стекло шота, и в голове навязчивой каруселью крутились мысли. Почему? Чего ему не хватало? Я же была идеальной. Я строила нашу семью по кирпичику. Я терпела его закидоны, его вечную усталость, его жалобы на начальство. Я готовила эти чертовы фисташковые торты, которые он так любил! А он… Он просто привел в нашу кровать какую-то дешевку в красных лаковых копытцах.

И самое омерзительное — то, как он смотрел на меня. Этот жалкий, трусливый взгляд побитой собаки, когда он пытался прикрыться простыней. Ни капли достоинства. Ни капли мужского стержня. Тряпка. Я вышла замуж за трусливую, лживую тряпку, которая даже изменить красиво не способна.

Бармен поставил передо мной стакан. Я схватила его дрожащими пальцами и опрокинула в себя залпом.

Жидкость обожгла горло жидким огнем. Огненный шар прокатился по пищеводу и взорвался в пустом желудке, посылая по венам жаркую, пульсирующую волну. Глаза заслезились, я судорожно выдохнула, цепляясь побелевшими костяшками за край липкой барной стойки.

— Еще, — выдохнула я, пододвигая пустой шот.

Вторая порция зашла легче. Алкоголь начал свое милосердное дело, разгоняя ледяную кровь и притупляя острые края реальности. Дрожь, бившая меня последние полчаса, начала медленно отступать, сменяясь странным, пугающим онемением. Злость, до этого разрывавшая грудную клетку, трансформировалась во что-то темное, тягучее и отчаянное.

Я провела ледяными пальцами по лицу, стирая капли воды и размазанную тушь. Влага на коже раздражала, мокрая блузка холодила грудь, соски от перепада температур и нервного перенапряжения болезненно затвердели, натянувшись под кружевом белья и тонкой шелковой тканью. Я инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь согреться, и в этот момент… я почувствовала это.

Взгляд.

Это не было похоже на те скользящие, оценивающие взгляды подвыпивших мужчин, которые я поймала на входе. Это было физическое прикосновение. Тяжелое. Властное. Пронизывающее насквозь. Словно кто-то провел горячей ладонью по моему обнаженному позвоночнику, заставив все волоски на теле встать дыбом. Ощущение было настолько интенсивным, что дыхание сбилось, а сердце, только что успокоившееся под действием текилы, совершило кульбит и забилось где-то в горле.

Я медленно, словно под гипнозом, повернула голову.

В самом дальнем углу бара, там, куда почти не доставал свет от неоновых вывесок, находилась угловая кожаная кабинка. Зона VIP в месте, где не бывает VIP-персон. И там сидел он.

В полумраке я не могла детально разглядеть его лицо, но его силуэт подавлял. Он был огромным. Широкие плечи, обтянутые тканью дорогого, явно сшитого на заказ темного костюма, расслабленная, но хищная поза уверенного в себе хищника. Белая рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы, открывая смуглую кожу и отсутствие галстука. В одной руке он небрежно держал низкий стакан с виски, легонько покачивая янтарную жидкость, а другая покоилась на спинке дивана.

Глава 3: Чужой бар

Его слова повисли в воздухе, прорезав гул пьяных голосов и тяжелые басы музыки с четкостью хирургического скальпеля. Они вонзились прямо в мой воспаленный мозг, минуя все фильтры приличия, морали и здравого смысла. «Заставить кричать так громко, чтобы ты забыла свое собственное имя…» Здоровая, нормальная реакция замужней женщины из хорошего общества? Возмутиться. Отвесить звонкую пощечину. Выплеснуть остатки текилы ему в это потрясающе красивое, наглое лицо. Развернуться, гордо вскинуть подбородок и уйти в ночь, сохранив достоинство.

Но я уже оставила свое достоинство там, на итальянском керамограните, среди осколков бутылки Шато Марго.

Вместо гнева мое тело выдало совершенно предательскую, первобытную реакцию. Внизу живота, там, где еще секунду назад царил ледяной холод шока и отчаяния, внезапно расцвел горячий, пульсирующий узел. Это было похоже на разряд тока, прошивший меня от макушки до кончиков пальцев на ногах. Дыхание перехватило так резко, что я едва не поперхнулась воздухом. Мои соски, и без того болезненно отвердевшие от мокрой, прилипшей к коже ткани, сейчас натянулись до рези, просяще упираясь в кружево темно-вишневого лифа. Каждая клеточка моей кожи вдруг стала маниакально чувствительной, словно с меня заживо содрали верхний слой эпидермиса, оставив лишь обнаженные нервы.

Я смотрела в его глаза — темные, бездонные омуты, в которых плескалась откровенная, хищная мужская жажда. Он не блефовал. Он знал, какую реакцию вызывает, и откровенно наслаждался моей растерянностью. В его взгляде читалась абсолютная, раздавливающая уверенность альфа-самца, который уже загнал жертву в угол и теперь просто наблюдает, как она сама сдается на милость победителя.

«Он маньяк, — вяло трепыхнулась где-то на задворках сознания остаточная логика. — Или психопат. А может, серийный убийца, специализирующийся на брошенных женах в мокрых блузках».

«И пусть, — мрачно и отчаянно ответила ей моя новая, сломанная сущность. — Если он убьет меня сегодня, по крайней мере, я не буду завтра просыпаться в пустой постели и думать о том, как мой муж трахает другую на моих простынях».

Я медленно сглотнула пересохшим горлом. Мои пальцы, вцепившиеся в край липкой барной стойки, побелели. Я заставила себя не отводить взгляд, хотя его близость подавляла, заставляя воздух вокруг сгущаться, превращаясь в густой, электризующий кисель. Аромат его парфюма — ветивер, горький шоколад и озон — смешался с запахом его горячей кожи, дурманя рассудок сильнее любого алкоголя.

— Это звучит… — мой голос был тихим, хриплым, совершенно чужим. Я облизала пересохшие губы, и его темный взгляд мгновенно упал на мой рот, отслеживая это движение с голодной концентрацией. — Это звучит как очень самонадеянное обещание для человека, чьего имени я даже не знаю.

Его губы изогнулись в кривой, хищной полуулыбке. Он не отстранился ни на миллиметр. Наоборот, он чуть склонил голову, так что жесткая щетина на его челюсти почти мазнула по моей щеке.

— Тебе не нужно знать мое имя, чтобы стонать его, — его бархатный, низкий шепот снова опалил мою кожу, заставив внутреннюю сторону бедер предательски затрепетать. — А обещания… я всегда выполняю. Особенно те, которые касаются красивых женщин с разбитыми сердцами и отчаянным блеском в глазах.

Он поднял руку. Я инстинктивно замерла, как кролик перед удавом. Но он не стал меня трогать. Вместо этого он положил на барную стойку несколько крупных купюр, даже не взглянув на бармена. Затем, всё тем же плавным, неумолимым движением, он снял со спинки стула мой насквозь промокший, тяжелый тренч.

— Идем, — это не было предложением. Это был приказ. Приказ, не терпящий возражений.

Он накинул ледяной плащ на мои плечи. Я невольно вздрогнула от холода ткани, но в следующую секунду его большая, горячая ладонь легла мне на поясницу, прямо поверх мокрого бежевого габардина. Жар его руки прожег ткань насквозь, оставляя на моей коже невидимое, пылающее клеймо. Это властное, собственническое прикосновение окончательно сломило мою волю. Мои ноги превратились в вату, и, если бы не его твердая поддержка, я бы, наверное, просто осела на грязный пол.

Я позволила увести себя. Как послушная кукла, лишенная собственного разума.

Мы вышли из душного, провонявшего перегаром бара в холодную московскую ночь. Ливень не прекращался. Холодные струи ударили в лицо, смывая остатки реальности. Но я не чувствовала холода. Я чувствовала только его. Его высокое, мощное тело, идущее вплотную ко мне, укрывающее от ветра. Его руку, жестко и уверенно направляющую меня к припаркованному у обочины массивному, хищному черному автомобилю, чьи формы блестели в свете уличных фонарей под потоками воды.

Он открыл передо мной пассажирскую дверь. Салон встретил меня запахом дорогой кожи, чистоты и всё того же сводящего с ума ветивера. Я скользнула на мягкое сиденье, чувствуя себя грязной, мокрой дворняжкой, которую пустили в королевские покои. Вода с моего плаща тут же начала впитываться в элитную обивку, но ему, казалось, было абсолютно плевать.

Он захлопнул мою дверь, обошел машину спереди — сквозь пелену дождя я видела, как красиво и мощно перекатываются мышцы под его промокшим костюмом, — и сел за руль. Дверь закрылась с глухим, дорогим звуком, отсекая нас от всего остального мира. Мы оказались в замкнутом, темном пространстве, и воздух мгновенно накалился до предела.

Я забилась в угол своего сиденья, обхватив себя руками за плечи. Меня начала бить крупная дрожь — то ли от ледяной мокрой одежды, то ли от дикого, неконтролируемого адреналина, который затапливал кровь.

Он не спешил заводить двигатель. В тусклом свете приборной панели я видела, как он повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моим спутанным, мокрым волосам, по размазанной туши, по дрожащим губам, и остановился на моей груди, где сквозь распахнутый плащ и прозрачный шелк блузки отчетливо проступало кружево и затвердевшие горошины сосков.

Глава 4: Обжигающий взгляд

Створки лифта бесшумно сомкнулись, отсекая нас от остального мира, и в эту же секунду воздух в кабине превратился в раскаленную плазму. Я оказалась в ловушке между холодной, гладкой поверхностью зеркала за спиной и обжигающим, подавляющим своей мощью мужским телом спереди. Его тяжелое, мускулистое бедро, обтянутое влажной от дождя тканью дорогих брюк, бескомпромиссно вклинилось между моих ног. Одно это движение — властное, собственническое, разделяющее мои колени с пугающей легкостью — выбило из моих легких весь оставшийся кислород.

Я попыталась вдохнуть, но грудная клетка была сдавлена. Моя мокрая, прилипшая к коже шелковая блузка терлась о его жесткую, промокшую рубашку. Сквозь тонкую ткань я чувствовала исходящий от него жар, словно он был не человеком, а живым генератором первобытной энергии. Мои соски, болезненно затвердевшие от холода и нервного перенапряжения, сейчас сжались еще сильнее, царапаясь о кружево белья и упираясь в его твердую, как гранит, грудь. От этого трения по нервным окончаниям пробежал такой острый, электрический разряд, что я невольно выгнула спину, еще плотнее прижимаясь к его бедру.

— От холода? — его низкий, вибрирующий шепот, полный темной насмешки, обжег мое лицо. — Твои глаза говорят мне совершенно о другом, незнакомка.

«Оттолкни его, — вяло пропищала моя внутренняя, правильная Вероника, та самая, что три часа назад выбирала вино для годовщины. — Ударь его. Закричи».

Но я не могла пошевелиться. Мое тело больше мне не принадлежало. Оно предав меня, сдалось на милость этому пугающему, огромному хищнику. Внизу живота, там, где его бедро создавало невыносимое, дразнящее давление, начал раскручиваться тугой, пульсирующий узел. Влажное, тяжелое тепло разливалось по внутренней стороне моих бедер, заставляя мышцы предательски дрожать. Я чувствовала себя так, словно стояла на краю пропасти, и этот мужчина был гравитацией, неумолимо тянущей меня вниз, в сладкую, грязную бездну.

Он не торопился целовать меня. Это было изощренной, психологической пыткой. Его лицо находилось в жалких миллиметрах от моего. Я видела, как тяжело вздымается его грудь, слышала его хриплое, прерывистое дыхание. Капля дождевой воды сорвалась с его темных, спутанных волос и медленно, мучительно долго покатилась по его резкой скуле, прокладывая дорожку сквозь жесткую щетину. Я поймала себя на безумной, животной мысли: я хочу слизать эту каплю. Я хочу попробовать его на вкус.

Его взгляд — глубокий, черный, непроницаемый — скользнул по моему лицу, задерживаясь на полуоткрытых, дрожащих губах. В этих глазах не было ни капли романтики. Там пылал чистый, неразбавленный голод. Этот взгляд был физически осязаем; он проникал под кожу, снимал с меня слой за слоем, обнажая самую суть. Он смотрел на меня так, словно я уже принадлежала ему, словно мое согласие было лишь пустой формальностью, о которой он даже не собирался просить.

Медленно, сводя меня с ума этой тягучей неторопливостью, он поднял руку. Его крупные, горячие пальцы обхватили мою шею, большой палец лег точно на пульсирующую венку под челюстью. Его прикосновение было жестким, фиксирующим, не оставляющим ни малейшего шанса увернуться. Он чувствовал, как бешено бьется мой пульс, как птица, запертая в клетке ребер, и его губы изогнулись в хищной, удовлетворенной полуулыбке.

— Ты дрожишь, как осиновый лист, — прошептал он, склоняясь еще ниже. Его дыхание, пахнущее дорогим виски и темным шоколадом, опалило мои губы. — Но ты не боишься меня. Ты боишься того, насколько сильно ты этого хочешь.

И прежде чем я успела издать хоть звук, прежде чем мой разум успел сформулировать хоть какое-то оправдание своему падению, он накрыл мой рот своим.

Это не было нежным поцелуем. Это был захват. Абсолютное, тотальное доминирование. Его губы, горячие и властные, смяли мои с такой первобытной яростью, что из моего горла вырвался сдавленный, жалобный стон, который он тут же поглотил. Он целовал меня так, словно я была кислородом, а он провел под водой слишком много времени. Жестко, глубоко, бескомпромиссно. Его язык скользнул между моих приоткрытых губ, пробуя на вкус остатки текилы, смешанные с моими слезами, исследуя мой рот с такой хозяйской уверенностью, что у меня помутнело в глазах.

Мои руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, сами собой взметнулись вверх. Я вцепилась побелевшими пальцами в лацканы его мокрого пиджака, пытаясь удержаться на ногах, потому что колени окончательно превратились в желе. Я отвечала на его поцелуй с тем же отчаянием, с той же дикой, неконтролируемой жаждой. Я кусала его губы, впивалась ногтями в его плечи, пытаясь притянуть его еще ближе, хотя ближе было уже некуда.

С каждым движением его языка, с каждым влажным, жадным звуком наших сплетенных губ, напряжение внизу моего живота закручивалось всё туже. Его бедро, зажатое между моих ног, начало едва заметно, ритмично двигаться. Вверх-вниз. Миллиметр за миллиметром. Плотная ткань его брюк терлась о тонкий шелк моей влажной юбки, создавая убийственное, сводящее с ума трение прямо там, где пульсировал центр моего естества.

— Ах… — сорвалось с моих губ, когда он разорвал поцелуй, чтобы тут же прижаться горячими, влажными губами к моей шее.

Его небритость царапала мою нежную кожу, посылая по телу миллионы электрических разрядов. Он втягивал мою кожу, покусывал пульсирующую венку, оставляя на ней горячие, влажные следы. Каждый его поцелуй, каждый хриплый выдох у моего уха отдавался сладким, тянущим спазмом глубоко внутри меня. Мое лоно налилось невыносимой, горячей тяжестью, влага пропитала кружево трусиков, превращаясь в скользкую дорожку, умоляющую о большем давлении.

Я инстинктивно подалась вперед, выгибая бедра навстречу его ноге, пытаясь усилить трение, ища спасения от этой сладкой пытки. В ответ он глухо зарычал, его рука скользнула с моей шеи вниз, вдоль позвоночника, грубо сминая мокрый шелк блузки, и легла на мою поясницу, с силой впечатывая мой таз в свое твердое, напряженное бедро.

Глава 5: Вкус текилы

Его жесткие, обжигающе горячие пальцы скользнули под влажный пояс моей офисной юбки. Узкая ткань карандаша, созданная для того, чтобы сковывать шаги и придавать образу строгую элегантность, сейчас превратилась в предательскую ловушку. Она плотно облегала бедра, и его руке пришлось с силой протискиваться между жестким материалом и моим животом. Это трение — грубая ткань юбки снаружи и его шершавая, мозолистая ладонь, скользящая по моей дрожащей коже изнутри, — вызвало такую острую вспышку наслаждения, что у меня подогнулись колени.

Если бы не его вторая рука, всё еще властно удерживающая меня за плечо и впечатывающая в деревянную панель двери, я бы просто осела на пол.

В полумраке прихожей царила звенящая тишина, нарушаемая лишь звуком нашего прерывистого, сбитого дыхания. Я смотрела в его глаза. Они изменились. Исчезла та ленивая, издевательская насмешка, с которой он наблюдал за мной в баре. Сейчас его зрачки расширились настолько, что почти поглотили темную радужку, превратив глаза в две черные, бездонные воронки, затягивающие меня на самое дно. В них читалась абсолютная, звериная концентрация хищника, который наконец-то догнал свою жертву и теперь наслаждается ее беспомощностью.

Его пальцы медленно, издевательски неторопливо продвигались ниже. Миллиметр за миллиметром. Он миновал плоский живот, заставляя мышцы рефлекторно сжиматься от исходящего от его кожи жара. Воздух в пентхаусе был прохладным, из разорванной блузки на обнаженную грудь веяло свежестью, но там, где находилась его рука, полыхал настоящий пожар.

И вот он достиг цели.

Его пальцы наткнулись на преграду — тонкое, кружевное белье, которое я надела утром с совершенно иными намерениями. Но сейчас это кружево было насквозь пропитано моим собственным, постыдным, диким желанием. Я была настолько влажной, что ткань буквально прилипла к чувствительным лепесткам, скользя и отяжелевая.

Он замер. Я видела, как дрогнули его ноздри, втягивая воздух, как судорожно сжались челюсти, выделяя резкие желваки. Он почувствовал это. Он понял, насколько сильно мое тело предало меня, насколько отчаянно оно откликнулось на одного лишь его присутствие, на один только его властный взгляд. Мужское эго, помноженное на первобытный инстинкт собственника, отразилось на его лице хищным, торжествующим оскалом.

Из его груди вырвался низкий, рокочущий звук — то ли тяжелый выдох, то ли сдавленный рык. Он не произнес ни слова, но это хриплое дыхание у моего уха оказалось возбуждающе любых грязных фраз.

— М-м… — непроизвольный, жалкий скулеж сорвался с моих губ, когда его ладонь полностью накрыла холмик моего лона прямо поверх влажного кружева.

Он слегка надавил. Тяжело. Уверенно. Горячее давление его крупной ладони заставило меня выгнуть спину дугой, вжимаясь затылком в дверь. Сладкая, тянущая боль пронзила низ живота, разливаясь густой патокой по венам. Центр моего естества пульсировал так сильно, словно там билось второе сердце, умоляя о ритме, умоляя о большем.

Не убирая руки от моего лона, он снова склонился ко мне. Его свободная ладонь зарылась в мои влажные, спутанные волосы на затылке, жестко фиксируя голову. Он не оставил мне путей к отступлению. Его губы обрушились на мои — жадно, властно, стирая все границы.

Это был поцелуй, в котором смешались отчаяние, ярость и чистый, неконтролируемый голод. Он ворвался в мой рот своим языком, исследуя его с хозяйской бесцеремонностью. Я ответила ему с той же дикой страстью, впиваясь пальцами в его мокрые, широкие плечи. На наших языках смешался горький вкус текилы, солоноватый привкус моих недавних слез и тот самый, сводящий с ума аромат ветивера и темного шоколада. Я пила его дыхание, словно умирающий от жажды в пустыне, чувствуя, как этот поцелуй выжигает из моей памяти всё: лицо Антона, его грязную измену, разбитую бутылку вина, мою правильную, скучную жизнь. Этот незнакомец был ластиком, стирающим мое прошлое огнем и грубой, бескомпромиссной страстью.

Пока наши губы вели свою ожесточенную войну, его рука под моей юбкой начала двигаться.

Он не пытался стянуть белье. Вместо этого его длинный, шероховатый палец начал медленно, по кругу очерчивать контур моих губ прямо сквозь скользкое, влажное кружево трусиков. Вверх. Вниз. Идеально выверенный, сводящий с ума ритм. Каждое скольжение ткани по моим набухшим, пульсирующим нервным окончаниям вызывало электрический разряд, прошивающий позвоночник до самой шеи.

— Ах… — я застонала прямо в его рот, когда его палец чуть сильнее нажал на самую чувствительную точку, заставив ее болезненно-сладко сжаться.

Мои бедра сами собой подались вперед, навязчиво ища большего давления. Я хотела трения. Я хотела, чтобы эта сладкая пустота внутри заполнилась, чтобы это мучительное натяжение нервов, наконец, оборвалось. Но он был жестоким дирижером этой симфонии. Как только я подавалась навстречу, он чуть ослаблял нажим, заставляя меня извиваться от неудовлетворенности и тихо, сдавленно стонать, глотая воздух.

— Тише, — прошептал он в мои губы, разорвав поцелуй всего на миллиметр. Его голос был хриплым, сорванным, пропитанным темной вибрацией. — Мы только начали.

Его рука, запутавшаяся в полах моей узкой юбки, одним резким, сильным движением потянула ткань вверх. Треск рвущихся по шву ниток потонул в моем судорожном вздохе. Юбка смялась гармошкой на моей талии, полностью обнажая бедра, обтянутые тонкими чулками, и то самое, насквозь промокшее вишневое белье. Прохладный воздух скользнул по горячей, влажной коже, но это лишь обострило чувствительность до предела.

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на то, что открылось его взгляду. Его глаза потемнели еще больше, в них вспыхнуло опасное, собственническое пламя. Тяжело дыша, он провел костяшками пальцев по внутренней стороне моего бедра. От этого невесомого, дразнящего прикосновения моя кожа покрылась мурашками, а мышцы непроизвольно задрожали.

— Раздвинь ноги, — это был даже не приказ. Это был темный, гипнотический шепот, которому невозможно было сопротивляться.