В его власти. Расплата за побег

1

Дождь хлестал по лобовому стеклу такси с остервенением обиженной женщины. Дворники жалобно скрипели, размазывая мутные огни вечерней Москвы по стеклу, а я сидела на заднем сиденье, прижимая к груди картонную коробку с любимым фисташковым тортом Антона и бутылку коллекционного Шато Марго, которую берегла к нашей годовщине. Годовщина была только через месяц, но командировка в Питер отменилась в последнюю минуту из-за накладки с документами, и я решила, что это знак. Спонтанность. То, чего нам так не хватало в последнее время. Мой муж постоянно жаловался, что наша жизнь превратилась в расписание идеальных менеджеров среднего звена. Что ж, Антон, сюрприз. Идеальная Вероника сегодня нарушает правила.

Я расплатилась с водителем и выскользнула под ледяные струи дождя, на ходу раскрывая зонт. Воздух был промозглым, пах мокрым асфальтом и выхлопными газами, но внутри меня всё трепетало от предвкушения. Я представляла, как тихо открою дверь своим ключом, как скину влажный тренч, как пройду в спальню и… Боже, мы не занимались любовью уже больше месяца. То усталость, то стресс на работе, то его поздние совещания. Сегодня я собиралась исправить это упущение. На мне было то самое кружевное белье цвета спелой вишни, которое он так любил. Точнее, любил в первый год нашего брака.

Тяжелая дубовая дверь нашей элитной квартиры в престижном ЖК поддалась бесшумно. Я провернула ключ с профессиональной осторожностью вора-форточника. Щелчок. Еще один. Темная прихожая встретила меня тишиной. Но эта тишина была… неправильной. Она не была пустой. Воздух казался густым, тяжелым, словно наэлектризованным. И запах. Мои ноздри мгновенно уловили чужеродную ноту. Сквозь привычный аромат нашего домашнего диффузора с сандалом и бергамотом пробивался наглый, приторно-сладкий шлейф дешевой ванили и каких-то удушливых химических цветов. Так пахнут женщины, которые выливают на себя полфлакона духов перед охотой в ночном клубе.

Мой взгляд скользнул вниз, к банкетке. И сердце, до этого радостно отбивавшее ритм, вдруг ухнуло куда-то в желудок, оставив в груди зияющую ледяную пустоту.

Там, на светлом итальянском керамограните, рядом с идеально вычищенными оксфордами Антона, валялись они. Ярко-алые лаковые шпильки с открытым мыском. Вульгарные. Кричащие. Чужие. А на вешалке, небрежно брошенное поверх моего кашемирового пальто, висело мокрое кожаное леопардовое нечто.

Паника — забавная штука. В кино героини начинают кричать, метаться, ронять вещи. В реальности моё тело просто заледенело. Кровь отхлынула от лица, кончики пальцев закололо мелкими иглами. Дыхание перехватило, словно кто-то невидимый сжал горло железными пальцами. Разум отчаянно пытался найти логическое объяснение. Сестра приехала? Нет, у нее 41 размер ноги, а эти красные уродцы тянули максимум на 37-й. Коллега зашла за документами? И решила разуться, попутно сбросив верхнюю одежду так поспешно, будто горела?

Я заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Коробка с тортом и бутылка вина вдруг стали весить тонну. Я шла по коридору, и с каждым метром звуки, которые я поначалу принимала за шум дождя за окном, становились всё отчетливее.

Сначала это был просто приглушенный стон. Тонкий, женский, наигранно-протяжный. Затем звук ударяющихся друг о друга тел. Влажный, ритмичный, тошнотворно шлепающий звук, от которого к горлу подкатила желчь. Мой идеальный муж. Мой Антон, который на прошлой неделе рассуждал о том, как важно доверие в семье, пока мы выбирали новую плитку для ванной.

«Господи, Антон, — пронеслась в голове саркастичная, злая мысль, которая была единственным щитом между мной и полным нервным срывом. — Мы прожили в браке три года, и я точно знала, что на третьей минуте ты начинаешь задыхаться. А тут, посмотри-ка, открылось второе дыхание. Спортивная злость? Или эта обладательница красных туфель имеет встроенный кардиостимулятор?»

Я подошла к приоткрытой двери нашей спальни. Полоска теплого желтого света падала на паркет, разрезая темноту коридора. Мои пальцы онемели. Влажный холод пробежал по позвоночнику. Я не хотела смотреть. Каждая клетка моего тела вопила: «Уходи! Развернись и беги!». Но какая-то мазохистская, разрушительная сила заставила меня толкнуть дверь кончиками пальцев.

Дверь бесшумно распахнулась шире.

Моя итальянская шелковая простыня за восемьдесят тысяч рублей, которую я стирала только специальным средством, сбилась в грязный ком. На ней, в тусклом свете прикроватной лампы, сплелись два тела. Я видела напряженную спину Антона, его покрытую испариной кожу, видела, как он грубо сжимает чужие бедра, вколачиваясь в женщину с такой первобытной яростью, какой я никогда от него не видела. Девица под ним выгибалась, вцепившись длинными нарощенными ногтями в его плечи, и ее лицо, искаженное гримасой дешевого экстаза, было повернуто прямо к двери. Запрокинутая голова, спутанные белые волосы, размазанная по подбородку помада.

Она открыла глаза первой. Ее взгляд, затуманенный похотью, сфокусировался на мне. Стон застрял в ее горле, превратившись в нелепое бульканье.

— Твою мать… — пискнула она, резко отталкивая Антона.

Он замер. Медленно, словно в дурном сне, обернулся через плечо. На его лице отразилась целая гамма эмоций: от пьяного животного кайфа до абсолютного, первобытного ужаса.

— Ника… — выдохнул он. Его голос дрогнул, ломаясь на высокой ноте. — Ника, это… это не то, что ты думаешь.

Классика. Какая же пошлая, затасканная классика. «Это не то, что ты думаешь». А что это, Антон? Репетиция анатомического театра? Курсы оказания первой помощи методом глубокого проникновения?

Мои руки разжались сами собой.

Коллекционное Шато Марго выскользнуло из онемевших пальцев. Тяжелая бутылка темного стекла с оглушительным звоном рухнула на белый мрамор у порога. Звук разбивающегося стекла разорвал липкую тишину комнаты, словно пистолетный выстрел. Темно-бордовая жидкость, густая, как кровь, брызнула во все стороны, пачкая белоснежный плинтус, заливая мои светлые туфли и растекаясь по полу уродливой лужей. Следом с глухим шлепком упала коробка с тортом, сминаясь и превращая фисташковый крем в месиво.

2

Тяжелая, обитая потрескавшимся дерматином дверь бара «Чужой» с глухим стуком захлопнулась за моей спиной, отсекая шум ливня и завывания ветра. Вместе с дождем за порогом осталась и моя прежняя, выверенная до миллиметра, идеальная жизнь. Та самая жизнь, в которой по пятницам мы с мужем заказывали суши, по субботам ездили в ИКЕЮ за новыми органайзерами для гардеробной, а по воскресеньям обсуждали планы на ипотеку и будущих детей. Какая же я была идиотка. Слепая, самодовольная, правильная идиотка.

Здесь, внутри, реальность была совершенно иной. Воздух оказался густым, почти осязаемым. Он облепил меня липкой смесью запахов дешевого табака, пролитого пива, застарелого пота и дешевых женских духов — тех самых, удушливо-сладких, которые я всего двадцать минут назад обоняла в собственной прихожей. От этого сходства к горлу снова подкатил тошнотворный ком, но я сглотнула его вместе с гордостью.

Бар пульсировал. Низкие басы тяжелого блюз-рока вибрировали в досках пола, передаваясь через намокшие туфли прямо в кости. Это ритмичное, утробное гудение странным образом успокаивало. Оно заглушало тот мерзкий, влажный звук шлепающих друг о друга тел, который навсегда отпечатался на подкорке моего мозга.

Я сделала шаг вперед. Подошвы противно прилипли к грязному полу. Я выглядела, должно быть, просто феерично. Вода ручьями стекала с моих волос, пропитывая светлый бежевый тренч так, что он потяжелел килограммов на пять и превратился в ледяной панцирь. Тушь — моя дорогая, водостойкая тушь, которая обещала пережить апокалипсис, — сдалась под напором истерики и дождя, размазавшись по щекам грязными черными разводами. Я была похожа на утопленницу, сбежавшую из морга прямиком на вечеринку маргиналов.

Плевать. Абсолютно, тотально плевать.

Я стянула с себя мокрый плащ, даже не заботясь о том, куда его повесить, и просто бросила на ближайший свободный стул. Под ним оказалась моя любимая офисная блузка — когда-то идеально отглаженная, хрустящая, белоснежная, а теперь прилипшая к телу второй кожей из-за того, что плащ промок насквозь. Тонкий влажный шелк стал почти прозрачным, предательски обрисовывая контуры темно-вишневого кружевного лифа. Того самого, в котором я собиралась соблазнять мужа. Какая злая, извращенная ирония.

Я пробралась к барной стойке, стараясь не смотреть по сторонам, хотя спиной чувствовала сальные, липкие взгляды завсегдатаев. Бармен — высокий парень с татуировкой дракона, обвивающей шею, — лениво протирал стакан грязным полотенцем. Он окинул меня равнодушным, профессионально-скучающим взглядом, в котором, впрочем, мелькнула искра удивления. Женщины вроде меня — в юбках-карандашах от Hugo Boss и с остатками салонной укладки — в такие дыры не забредают.

— Текилу, — мой голос прозвучал хрипло, словно я не разговаривала несколько лет. Связки стянуло спазмом. — Двойную. Без соли. Без лимона. Просто налей.

Бармен молча кивнул, отставил стакан и потянулся к бутылке с золотистой жидкостью.

Я смотрела, как алкоголь заполняет толстое стекло шота, и в голове навязчивой каруселью крутились мысли. Почему? Чего ему не хватало? Я же была идеальной. Я строила нашу семью по кирпичику. Я терпела его закидоны, его вечную усталость, его жалобы на начальство. Я готовила эти чертовы фисташковые торты, которые он так любил! А он… Он просто привел в нашу кровать какую-то дешевку в красных лаковых копытцах.

И самое омерзительное — то, как он смотрел на меня. Этот жалкий, трусливый взгляд побитой собаки, когда он пытался прикрыться простыней. Ни капли достоинства. Ни капли мужского стержня. Тряпка. Я вышла замуж за трусливую, лживую тряпку, которая даже изменить красиво не способна.

Бармен поставил передо мной стакан. Я схватила его дрожащими пальцами и опрокинула в себя залпом.

Жидкость обожгла горло жидким огнем. Огненный шар прокатился по пищеводу и взорвался в пустом желудке, посылая по венам жаркую, пульсирующую волну. Глаза заслезились, я судорожно выдохнула, цепляясь побелевшими костяшками за край липкой барной стойки.

— Еще, — выдохнула я, пододвигая пустой шот.

Вторая порция зашла легче. Алкоголь начал свое милосердное дело, разгоняя ледяную кровь и притупляя острые края реальности. Дрожь, бившая меня последние полчаса, начала медленно отступать, сменяясь странным, пугающим онемением. Злость, до этого разрывавшая грудную клетку, трансформировалась во что-то темное, тягучее и отчаянное.

Я провела ледяными пальцами по лицу, стирая капли воды и размазанную тушь. Влага на коже раздражала, мокрая блузка холодила грудь, соски от перепада температур и нервного перенапряжения болезненно затвердели, натянувшись под кружевом белья и тонкой шелковой тканью. Я инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь согреться, и в этот момент… я почувствовала это.

Взгляд.

Это не было похоже на те скользящие, оценивающие взгляды подвыпивших мужчин, которые я поймала на входе. Это было физическое прикосновение. Тяжелое. Властное. Пронизывающее насквозь. Словно кто-то провел горячей ладонью по моему обнаженному позвоночнику, заставив все волоски на теле встать дыбом. Ощущение было настолько интенсивным, что дыхание сбилось, а сердце, только что успокоившееся под действием текилы, совершило кульбит и забилось где-то в горле.

Я медленно, словно под гипнозом, повернула голову.

В самом дальнем углу бара, там, куда почти не доставал свет от неоновых вывесок, находилась угловая кожаная кабинка. Зона VIP в месте, где не бывает VIP-персон. И там сидел он.

В полумраке я не могла детально разглядеть его лицо, но его силуэт подавлял. Он был огромным. Широкие плечи, обтянутые тканью дорогого, явно сшитого на заказ темного костюма, расслабленная, но хищная поза уверенного в себе хищника. Белая рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы, открывая смуглую кожу и отсутствие галстука. В одной руке он небрежно держал низкий стакан с виски, легонько покачивая янтарную жидкость, а другая покоилась на спинке дивана.

3

Его слова повисли в воздухе, прорезав гул пьяных голосов и тяжелые басы музыки с четкостью хирургического скальпеля. Они вонзились прямо в мой воспаленный мозг, минуя все фильтры приличия, морали и здравого смысла. «Заставить кричать так громко, чтобы ты забыла свое собственное имя…» Здоровая, нормальная реакция замужней женщины из хорошего общества? Возмутиться. Отвесить звонкую пощечину. Выплеснуть остатки текилы ему в это потрясающе красивое, наглое лицо. Развернуться, гордо вскинуть подбородок и уйти в ночь, сохранив достоинство.

Но я уже оставила свое достоинство там, на итальянском керамограните, среди осколков бутылки Шато Марго.

Вместо гнева мое тело выдало совершенно предательскую, первобытную реакцию. Внизу живота, там, где еще секунду назад царил ледяной холод шока и отчаяния, внезапно расцвел горячий, пульсирующий узел. Это было похоже на разряд тока, прошивший меня от макушки до кончиков пальцев на ногах. Дыхание перехватило так резко, что я едва не поперхнулась воздухом. Мои соски, и без того болезненно отвердевшие от мокрой, прилипшей к коже ткани, сейчас натянулись до рези, просяще упираясь в кружево темно-вишневого лифа. Каждая клеточка моей кожи вдруг стала маниакально чувствительной, словно с меня заживо содрали верхний слой эпидермиса, оставив лишь обнаженные нервы.

Я смотрела в его глаза — темные, бездонные омуты, в которых плескалась откровенная, хищная мужская жажда. Он не блефовал. Он знал, какую реакцию вызывает, и откровенно наслаждался моей растерянностью. В его взгляде читалась абсолютная, раздавливающая уверенность альфа-самца, который уже загнал жертву в угол и теперь просто наблюдает, как она сама сдается на милость победителя.

«Он маньяк, — вяло трепыхнулась где-то на задворках сознания остаточная логика. — Или психопат. А может, серийный убийца, специализирующийся на брошенных женах в мокрых блузках».

«И пусть, — мрачно и отчаянно ответила ей моя новая, сломанная сущность. — Если он убьет меня сегодня, по крайней мере, я не буду завтра просыпаться в пустой постели и думать о том, как мой муж трахает другую на моих простынях».

Я медленно сглотнула пересохшим горлом. Мои пальцы, вцепившиеся в край липкой барной стойки, побелели. Я заставила себя не отводить взгляд, хотя его близость подавляла, заставляя воздух вокруг сгущаться, превращаясь в густой, электризующий кисель. Аромат его парфюма — ветивер, горький шоколад и озон — смешался с запахом его горячей кожи, дурманя рассудок сильнее любого алкоголя.

— Это звучит… — мой голос был тихим, хриплым, совершенно чужим. Я облизала пересохшие губы, и его темный взгляд мгновенно упал на мой рот, отслеживая это движение с голодной концентрацией. — Это звучит как очень самонадеянное обещание для человека, чьего имени я даже не знаю.

Его губы изогнулись в кривой, хищной полуулыбке. Он не отстранился ни на миллиметр. Наоборот, он чуть склонил голову, так что жесткая щетина на его челюсти почти мазнула по моей щеке.

— Тебе не нужно знать мое имя, чтобы стонать его, — его бархатный, низкий шепот снова опалил мою кожу, заставив внутреннюю сторону бедер предательски затрепетать. — А обещания… я всегда выполняю. Особенно те, которые касаются красивых женщин с разбитыми сердцами и отчаянным блеском в глазах.

Он поднял руку. Я инстинктивно замерла, как кролик перед удавом. Но он не стал меня трогать. Вместо этого он положил на барную стойку несколько крупных купюр, даже не взглянув на бармена. Затем, всё тем же плавным, неумолимым движением, он снял со спинки стула мой насквозь промокший, тяжелый тренч.

— Идем, — это не было предложением. Это был приказ. Приказ, не терпящий возражений.

Он накинул ледяной плащ на мои плечи. Я невольно вздрогнула от холода ткани, но в следующую секунду его большая, горячая ладонь легла мне на поясницу, прямо поверх мокрого бежевого габардина. Жар его руки прожег ткань насквозь, оставляя на моей коже невидимое, пылающее клеймо. Это властное, собственническое прикосновение окончательно сломило мою волю. Мои ноги превратились в вату, и, если бы не его твердая поддержка, я бы, наверное, просто осела на грязный пол.

Я позволила увести себя. Как послушная кукла, лишенная собственного разума.

Мы вышли из душного, провонявшего перегаром бара в холодную московскую ночь. Ливень не прекращался. Холодные струи ударили в лицо, смывая остатки реальности. Но я не чувствовала холода. Я чувствовала только его. Его высокое, мощное тело, идущее вплотную ко мне, укрывающее от ветра. Его руку, жестко и уверенно направляющую меня к припаркованному у обочины массивному, хищному черному автомобилю, чьи формы блестели в свете уличных фонарей под потоками воды.

Он открыл передо мной пассажирскую дверь. Салон встретил меня запахом дорогой кожи, чистоты и всё того же сводящего с ума ветивера. Я скользнула на мягкое сиденье, чувствуя себя грязной, мокрой дворняжкой, которую пустили в королевские покои. Вода с моего плаща тут же начала впитываться в элитную обивку, но ему, казалось, было абсолютно плевать.

Он захлопнул мою дверь, обошел машину спереди — сквозь пелену дождя я видела, как красиво и мощно перекатываются мышцы под его промокшим костюмом, — и сел за руль. Дверь закрылась с глухим, дорогим звуком, отсекая нас от всего остального мира. Мы оказались в замкнутом, темном пространстве, и воздух мгновенно накалился до предела.

Я забилась в угол своего сиденья, обхватив себя руками за плечи. Меня начала бить крупная дрожь — то ли от ледяной мокрой одежды, то ли от дикого, неконтролируемого адреналина, который затапливал кровь.

Он не спешил заводить двигатель. В тусклом свете приборной панели я видела, как он повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моим спутанным, мокрым волосам, по размазанной туши, по дрожащим губам, и остановился на моей груди, где сквозь распахнутый плащ и прозрачный шелк блузки отчетливо проступало кружево и затвердевшие горошины сосков.

Его челюсть сжалась. В темном салоне машины раздался его тяжелый, прерывистый выдох.

4

Створки лифта бесшумно сомкнулись, отсекая нас от остального мира, и в эту же секунду воздух в кабине превратился в раскаленную плазму. Я оказалась в ловушке между холодной, гладкой поверхностью зеркала за спиной и обжигающим, подавляющим своей мощью мужским телом спереди. Его тяжелое, мускулистое бедро, обтянутое влажной от дождя тканью дорогих брюк, бескомпромиссно вклинилось между моих ног. Одно это движение — властное, собственническое, разделяющее мои колени с пугающей легкостью — выбило из моих легких весь оставшийся кислород.

Я попыталась вдохнуть, но грудная клетка была сдавлена. Моя мокрая, прилипшая к коже шелковая блузка терлась о его жесткую, промокшую рубашку. Сквозь тонкую ткань я чувствовала исходящий от него жар, словно он был не человеком, а живым генератором первобытной энергии. Мои соски, болезненно затвердевшие от холода и нервного перенапряжения, сейчас сжались еще сильнее, царапаясь о кружево белья и упираясь в его твердую, как гранит, грудь. От этого трения по нервным окончаниям пробежал такой острый, электрический разряд, что я невольно выгнула спину, еще плотнее прижимаясь к его бедру.

— От холода? — его низкий, вибрирующий шепот, полный темной насмешки, обжег мое лицо. — Твои глаза говорят мне совершенно о другом, незнакомка.

«Оттолкни его, — вяло пропищала моя внутренняя, правильная Вероника, та самая, что три часа назад выбирала вино для годовщины. — Ударь его. Закричи».

Но я не могла пошевелиться. Мое тело больше мне не принадлежало. Оно предав меня, сдалось на милость этому пугающему, огромному хищнику. Внизу живота, там, где его бедро создавало невыносимое, дразнящее давление, начал раскручиваться тугой, пульсирующий узел. Влажное, тяжелое тепло разливалось по внутренней стороне моих бедер, заставляя мышцы предательски дрожать. Я чувствовала себя так, словно стояла на краю пропасти, и этот мужчина был гравитацией, неумолимо тянущей меня вниз, в сладкую, грязную бездну.

Он не торопился целовать меня. Это было изощренной, психологической пыткой. Его лицо находилось в жалких миллиметрах от моего. Я видела, как тяжело вздымается его грудь, слышала его хриплое, прерывистое дыхание. Капля дождевой воды сорвалась с его темных, спутанных волос и медленно, мучительно долго покатилась по его резкой скуле, прокладывая дорожку сквозь жесткую щетину. Я поймала себя на безумной, животной мысли: я хочу слизать эту каплю. Я хочу попробовать его на вкус.

Его взгляд — глубокий, черный, непроницаемый — скользнул по моему лицу, задерживаясь на полуоткрытых, дрожащих губах. В этих глазах не было ни капли романтики. Там пылал чистый, неразбавленный голод. Этот взгляд был физически осязаем; он проникал под кожу, снимал с меня слой за слоем, обнажая самую суть. Он смотрел на меня так, словно я уже принадлежала ему, словно мое согласие было лишь пустой формальностью, о которой он даже не собирался просить.

Медленно, сводя меня с ума этой тягучей неторопливостью, он поднял руку. Его крупные, горячие пальцы обхватили мою шею, большой палец лег точно на пульсирующую венку под челюстью. Его прикосновение было жестким, фиксирующим, не оставляющим ни малейшего шанса увернуться. Он чувствовал, как бешено бьется мой пульс, как птица, запертая в клетке ребер, и его губы изогнулись в хищной, удовлетворенной полуулыбке.

— Ты дрожишь, как осиновый лист, — прошептал он, склоняясь еще ниже. Его дыхание, пахнущее дорогим виски и темным шоколадом, опалило мои губы. — Но ты не боишься меня. Ты боишься того, насколько сильно ты этого хочешь.

И прежде чем я успела издать хоть звук, прежде чем мой разум успел сформулировать хоть какое-то оправдание своему падению, он накрыл мой рот своим.

Это не было нежным поцелуем. Это был захват. Абсолютное, тотальное доминирование. Его губы, горячие и властные, смяли мои с такой первобытной яростью, что из моего горла вырвался сдавленный, жалобный стон, который он тут же поглотил. Он целовал меня так, словно я была кислородом, а он провел под водой слишком много времени. Жестко, глубоко, бескомпромиссно. Его язык скользнул между моих приоткрытых губ, пробуя на вкус остатки текилы, смешанные с моими слезами, исследуя мой рот с такой хозяйской уверенностью, что у меня помутнело в глазах.

Мои руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, сами собой взметнулись вверх. Я вцепилась побелевшими пальцами в лацканы его мокрого пиджака, пытаясь удержаться на ногах, потому что колени окончательно превратились в желе. Я отвечала на его поцелуй с тем же отчаянием, с той же дикой, неконтролируемой жаждой. Я кусала его губы, впивалась ногтями в его плечи, пытаясь притянуть его еще ближе, хотя ближе было уже некуда.

С каждым движением его языка, с каждым влажным, жадным звуком наших сплетенных губ, напряжение внизу моего живота закручивалось всё туже. Его бедро, зажатое между моих ног, начало едва заметно, ритмично двигаться. Вверх-вниз. Миллиметр за миллиметром. Плотная ткань его брюк терлась о тонкий шелк моей влажной юбки, создавая убийственное, сводящее с ума трение прямо там, где пульсировал центр моего естества.

— Ах… — сорвалось с моих губ, когда он разорвал поцелуй, чтобы тут же прижаться горячими, влажными губами к моей шее.

Его небритость царапала мою нежную кожу, посылая по телу миллионы электрических разрядов. Он втягивал мою кожу, покусывал пульсирующую венку, оставляя на ней горячие, влажные следы. Каждый его поцелуй, каждый хриплый выдох у моего уха отдавался сладким, тянущим спазмом глубоко внутри меня. Мое лоно налилось невыносимой, горячей тяжестью, влага пропитала кружево трусиков, превращаясь в скользкую дорожку, умоляющую о большем давлении.

Я инстинктивно подалась вперед, выгибая бедра навстречу его ноге, пытаясь усилить трение, ища спасения от этой сладкой пытки. В ответ он глухо зарычал, его рука скользнула с моей шеи вниз, вдоль позвоночника, грубо сминая мокрый шелк блузки, и легла на мою поясницу, с силой впечатывая мой таз в свое твердое, напряженное бедро.

5

Его жесткие, обжигающе горячие пальцы скользнули под влажный пояс моей офисной юбки. Узкая ткань карандаша, созданная для того, чтобы сковывать шаги и придавать образу строгую элегантность, сейчас превратилась в предательскую ловушку. Она плотно облегала бедра, и его руке пришлось с силой протискиваться между жестким материалом и моим животом. Это трение — грубая ткань юбки снаружи и его шершавая, мозолистая ладонь, скользящая по моей дрожащей коже изнутри, — вызвало такую острую вспышку наслаждения, что у меня подогнулись колени.

Если бы не его вторая рука, всё еще властно удерживающая меня за плечо и впечатывающая в деревянную панель двери, я бы просто осела на пол.

В полумраке прихожей царила звенящая тишина, нарушаемая лишь звуком нашего прерывистого, сбитого дыхания. Я смотрела в его глаза. Они изменились. Исчезла та ленивая, издевательская насмешка, с которой он наблюдал за мной в баре. Сейчас его зрачки расширились настолько, что почти поглотили темную радужку, превратив глаза в две черные, бездонные воронки, затягивающие меня на самое дно. В них читалась абсолютная, звериная концентрация хищника, который наконец-то догнал свою жертву и теперь наслаждается ее беспомощностью.

Его пальцы медленно, издевательски неторопливо продвигались ниже. Миллиметр за миллиметром. Он миновал плоский живот, заставляя мышцы рефлекторно сжиматься от исходящего от его кожи жара. Воздух в пентхаусе был прохладным, из разорванной блузки на обнаженную грудь веяло свежестью, но там, где находилась его рука, полыхал настоящий пожар.

И вот он достиг цели.

Его пальцы наткнулись на преграду — тонкое, кружевное белье, которое я надела утром с совершенно иными намерениями. Но сейчас это кружево было насквозь пропитано моим собственным, постыдным, диким желанием. Я была настолько влажной, что ткань буквально прилипла к чувствительным лепесткам, скользя и отяжелевая.

Он замер. Я видела, как дрогнули его ноздри, втягивая воздух, как судорожно сжались челюсти, выделяя резкие желваки. Он почувствовал это. Он понял, насколько сильно мое тело предало меня, насколько отчаянно оно откликнулось на одного лишь его присутствие, на один только его властный взгляд. Мужское эго, помноженное на первобытный инстинкт собственника, отразилось на его лице хищным, торжествующим оскалом.

Из его груди вырвался низкий, рокочущий звук — то ли тяжелый выдох, то ли сдавленный рык. Он не произнес ни слова, но это хриплое дыхание у моего уха оказалось возбуждающе любых грязных фраз.

— М-м… — непроизвольный, жалкий скулеж сорвался с моих губ, когда его ладонь полностью накрыла холмик моего лона прямо поверх влажного кружева.

Он слегка надавил. Тяжело. Уверенно. Горячее давление его крупной ладони заставило меня выгнуть спину дугой, вжимаясь затылком в дверь. Сладкая, тянущая боль пронзила низ живота, разливаясь густой патокой по венам. Центр моего естества пульсировал так сильно, словно там билось второе сердце, умоляя о ритме, умоляя о большем.

Не убирая руки от моего лона, он снова склонился ко мне. Его свободная ладонь зарылась в мои влажные, спутанные волосы на затылке, жестко фиксируя голову. Он не оставил мне путей к отступлению. Его губы обрушились на мои — жадно, властно, стирая все границы.

Это был поцелуй, в котором смешались отчаяние, ярость и чистый, неконтролируемый голод. Он ворвался в мой рот своим языком, исследуя его с хозяйской бесцеремонностью. Я ответила ему с той же дикой страстью, впиваясь пальцами в его мокрые, широкие плечи. На наших языках смешался горький вкус текилы, солоноватый привкус моих недавних слез и тот самый, сводящий с ума аромат ветивера и темного шоколада. Я пила его дыхание, словно умирающий от жажды в пустыне, чувствуя, как этот поцелуй выжигает из моей памяти всё: лицо Антона, его грязную измену, разбитую бутылку вина, мою правильную, скучную жизнь. Этот незнакомец был ластиком, стирающим мое прошлое огнем и грубой, бескомпромиссной страстью.

Пока наши губы вели свою ожесточенную войну, его рука под моей юбкой начала двигаться.

Он не пытался стянуть белье. Вместо этого его длинный, шероховатый палец начал медленно, по кругу очерчивать контур моих губ прямо сквозь скользкое, влажное кружево трусиков. Вверх. Вниз. Идеально выверенный, сводящий с ума ритм. Каждое скольжение ткани по моим набухшим, пульсирующим нервным окончаниям вызывало электрический разряд, прошивающий позвоночник до самой шеи.

— Ах… — я застонала прямо в его рот, когда его палец чуть сильнее нажал на самую чувствительную точку, заставив ее болезненно-сладко сжаться.

Мои бедра сами собой подались вперед, навязчиво ища большего давления. Я хотела трения. Я хотела, чтобы эта сладкая пустота внутри заполнилась, чтобы это мучительное натяжение нервов, наконец, оборвалось. Но он был жестоким дирижером этой симфонии. Как только я подавалась навстречу, он чуть ослаблял нажим, заставляя меня извиваться от неудовлетворенности и тихо, сдавленно стонать, глотая воздух.

— Тише, — прошептал он в мои губы, разорвав поцелуй всего на миллиметр. Его голос был хриплым, сорванным, пропитанным темной вибрацией. — Мы только начали.

Его рука, запутавшаяся в полах моей узкой юбки, одним резким, сильным движением потянула ткань вверх. Треск рвущихся по шву ниток потонул в моем судорожном вздохе. Юбка смялась гармошкой на моей талии, полностью обнажая бедра, обтянутые тонкими чулками, и то самое, насквозь промокшее вишневое белье. Прохладный воздух скользнул по горячей, влажной коже, но это лишь обострило чувствительность до предела.

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на то, что открылось его взгляду. Его глаза потемнели еще больше, в них вспыхнуло опасное, собственническое пламя. Тяжело дыша, он провел костяшками пальцев по внутренней стороне моего бедра. От этого невесомого, дразнящего прикосновения моя кожа покрылась мурашками, а мышцы непроизвольно задрожали.

— Раздвинь ноги, — это был даже не приказ. Это был темный, гипнотический шепот, которому невозможно было сопротивляться.

6

Глава 6: Горячие тени

Я болталась в его руках, словно тряпичная кукла, но внутри меня бушевал настоящий пожар, плавящий кости и сжигающий остатки здравого смысла. Мои ноги намертво обвились вокруг его узких, литых бедер, а руки судорожно вцепились в широкие плечи, сминая влажную ткань пиджака. Каждый его широкий, хищный шаг отдавался во мне тягучим, болезненно-сладким спазмом.

Но самым невыносимым была физика наших тел в движении.

С каждым его шагом мой таз, обтянутый лишь насквозь промокшим, скользким от моего собственного возбуждения кружевом, терся о жесткую, пульсирующую выпуклость, скрытую за плотной тканью его брюк. Это ритмичное, грубое трение было изощренной пыткой. Я чувствовала его твердость, его размеры, его животную готовность, и от этого осознания влага между моими бедрами становилась всё гуще, грозясь просочиться сквозь белье. Мой клитор, растревоженный его недавними безжалостными ласками в прихожей, отзывался на это трение слепыми, электрическими импульсами.

Я тихо, жалобно скулила ему в шею, пряча горящее лицо на его плече, вдыхая сводящий с ума запах ветивера и мужского пота.

— Потерпи, — его голос звучал глухо, как отдаленный раскат грома, вибрируя в его грудной клетке и отдаваясь в моей. — Еще немного.

Мы миновали длинный коридор, утопающий в полумраке, и оказались в огромном, открытом пространстве спальни. Вспышка молнии за огромными панорамными окнами на секунду вырвала из темноты контуры комнаты: минимализм, темное дерево, тяжелые портьеры и колоссальных размеров кровать в самом центре.

Он не стал аккуратно опускать меня на пол. Одним резким, сильным движением он просто швырнул меня на эту кровать.

Я отскочила от упругого матраса, раскинув руки в стороны. Гладкий, прохладный шелк простыней обжег мою разгоряченную, дрожащую кожу сквозь разорванную блузку и остатки сползшей юбки. Контраст температур заставил меня судорожно вздохнуть, грудь высоко приподнялась, и сквозь прорехи ткани мои затвердевшие соски дерзко уставились в полумрак, моля о прикосновении.

Я приподнялась на локтях, откидывая с лица спутанные, влажные волосы, и замерла, загипнотизированная открывшейся передо мной картиной.

Он стоял у изножья кровати, возвышаясь надо мной, словно темный, мстительный бог. Тусклый свет ночного мегаполиса, льющийся сквозь залитые дождем стекла, вырисовывал его могучий силуэт. Он не сводил с меня тяжелого, обжигающего взгляда, пока его руки медленно, с пугающей методичностью расправлялись с одеждой.

Сначала на пол полетел влажный пиджак. Затем он потянулся к воротнику рубашки. Никакой спешки. Никакой суеты. Он расстегивал пуговицы одну за другой, и с каждой обнажающейся полоской его кожи мое дыхание становилось всё более поверхностным. Широкая, бронзовая от загара грудь, покрытая легкой испариной, жесткий рельеф мышц, кубики пресса, уходящие вниз, под ремень. Он стянул рубашку и небрежно отбросил ее в сторону.

Мой взгляд, словно примагниченный, скользнул ниже. Металлическая пряжка его ремня тускло блеснула в полумраке. В тишине комнаты раздался резкий, сухой щелчок расстегиваемой кожи, за которым последовал лязг металлической молнии. Этот звук ударил по моим оголенным нервам хлеще любого крика.

«Боже мой, — пронеслась в голове истеричная, трусливая мысль, когда я увидела, как натянулась темная ткань его белья, сдерживая угрожающую, пульсирующую мощь. — Что я делаю? Я же не справлюсь. Он меня просто разорвет».

Но страх мгновенно растворился в густой, удушливой волне первобытного желания. Я хотела, чтобы он меня разорвал. Я хотела, чтобы он стер меня в порошок, выжег каленым железом память о моей идеальной, пресной жизни, о предательстве мужа, о фальшивых улыбках. Я была готова сгореть в этом огне.

Он скинул обувь и брюки, оставаясь в одних темных боксерах, и медленно, словно крупный хищник, подкрадывающийся к загнанной лани, забрался на кровать.

Матрас прогнулся под его тяжестью. Я рефлекторно попятилась назад, сгребая руками прохладный шелк простыней, но он оказался быстрее. Его огромная рука сомкнулась на моей лодыжке, жестко фиксируя меня на месте. Тепло его ладони прожгло тонкий капрон чулка.

— Куда ты собралась? — его голос был мягким, но в этой мягкости скрывалась сталь капкана. — Мы ведь еще даже не начинали расплачиваться по счетам.

Он потянул меня на себя. Сильно, но без рывка. Мое тело послушно заскользило по простыням прямо к нему. Я оказалась зажата между его раздвинутых коленей.

Он навис надо мной. Его запах — теперь уже ничем не прикрытый аромат разгоряченной мужской кожи, смешанный с мускусом возбуждения, — ударил мне в голову, окончательно отключая остатки разума. Он смотрел на меня сверху вниз, изучая мою дрожь, мои приоткрытые в немом стоне губы, мою вздымающуюся грудь.

Его руки скользнули к моей талии. Одним резким, нетерпеливым движением он стянул с меня остатки испорченной юбки, отбрасывая их прочь. Затем его длинные пальцы скользнули по моим бедрам, цепляясь за кружевную резинку чулок. Медленно, издевательски медленно, он скатал тонкий капрон вниз по моим ногам, оставляя за собой дорожку пылающей кожи.

На мне осталась только разорванная блузка и то самое, промокшее вишневое белье.

— Какая ты красивая, — хрипло выдохнул он, и в его голосе прозвучало неподдельное, жадное восхищение. — И какая мокрая. Ты дрожишь только от одного моего взгляда. Что же будет, когда я попробую тебя на вкус?

Его слова заставили мое лоно сладко и тяжело сжаться. Влага выплеснулась новой, обжигающей волной, заставляя меня инстинктивно свести колени вместе, пытаясь скрыть свое постыдное нетерпение. Но он не позволил. Его большие, жесткие ладони легли на внутреннюю сторону моих бедер, властно и бескомпромиссно разводя их в стороны, открывая меня его темному, голодному взгляду.

Я сгорела от стыда и возбуждения одновременно. Моя грудь ходила ходуном.

Он не стал сразу опускаться ниже. Вместо этого он наклонился, и его губы накрыли мой рот. Этот поцелуй отличался от того, дикого и яростного, в лифте. Сейчас он целовал меня глубоко, тягуче, смакуя каждый миллиметр моих губ, забирая мое дыхание и отдавая свое. Его язык медленно, гипнотически скользил по моему небу, заставляя низ живота отзываться тугой пульсацией на каждое его движение.

7

Мое собственное имя, сорвавшееся с его губ, прозвучало в интимной тишине спальни подобно оглушительному выстрелу. Разум, до этого момента послушно тонувший в густом мареве похоти, на секунду попытался вынырнуть на поверхность. Я распахнула глаза, тяжело, прерывисто дыша, и уставилась в полумрак потолка.

«Вероника». Как? Откуда он мог знать? В моей голове лихорадочно завертелись обрывки воспоминаний этого сумасшедшего вечера. Мой паспорт остался дома. Я не называла ему своего имени в баре. Мы вообще едва обменялись парой фраз, прежде чем животный, неконтролируемый магнетизм швырнул нас в эту роскошную постель.

— Откуда... — мой голос дрогнул, сорвавшись на жалкий, хриплый выдох. Я попыталась свести ноги вместе, инстинктивно пытаясь защититься от этой внезапной уязвимости, но его сильные, жесткие ладони, лежащие на внутренней стороне моих бедер, пресекли эту попытку в зародыше, удерживая меня распятой и полностью открытой его потемневшему взгляду.

— Твоя банковская карта, — его голос был низким, бархатным рыком, вибрирующим прямо у моего обнаженного, пульсирующего лона. Горячее дыхание вновь опалило сверхчувствительную кожу, заставив меня судорожно втянуть воздух сквозь стиснутые зубы. — В баре. Когда ты швырнула ее на стойку бармену. «Вероника». Красивое имя. Но оно будет звучать еще красивее, когда ты начнешь выкрикивать его, умоляя меня не останавливаться.

Он поднял голову. В тусклом свете ночного города, льющемся сквозь панорамные окна, его лицо казалось высеченным из темного мрамора. Глаза горели черным, первобытным огнем. Он наслаждался моей растерянностью, моей дрожью, моей абсолютной, тотальной зависимостью от того, что он собирался сделать.

— Я... я не знаю твоего имени, — прошептала я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. Я была замужем, я была правильной, строгой женщиной, а сейчас лежала раскинув ноги перед незнакомцем, чьего имени даже не знала, и единственное, чего я хотела — чтобы он немедленно погрузил свой рот в мою изнывающую от пустоты плоть.

— Станислав, — произнес он, и это имя, твердое, властное, идеально подошло к его хищному образу. — А теперь попроси меня, Вероника. Скажи это. Назови мое имя.

Моя внутренняя гордость, жалкие остатки моего эго попытались взбунтоваться. Я никогда никого ни о чем не умоляла. Даже когда час назад увидела мужа в постели с другой, я просто развернулась и ушла. Но сейчас... Сейчас всё было иначе. Тяжелая, пульсирующая пустота между моими бедрами стала невыносимой. Мой клитор, набухший, горячий, молил о прикосновении, отзываясь тугой, тянущей болью на каждый удар сердца. Влага стекала по моей коже, впитываясь в прохладный шелк простыней. Я была на грани. Я была сломлена одним только его присутствием.

— Пожалуйста... — мой голос сорвался на постыдный, тонкий всхлип. Я зажмурилась, откидывая голову назад, сдаваясь. — Пожалуйста, Стас... умоляю...

Низкий, торжествующий смех рокотом отдался в его груди. И в следующую секунду я перестала существовать.

Его рот накрыл меня.

Это было не просто прикосновение. Это был удар раскаленной молнии, прошивший мое тело от эпицентра наслаждения до самого мозжечка. Широкий, горячий, влажный язык провел по моей пульсирующей щели снизу вверх, собирая мои сладкие соки, пробуя меня на вкус с такой жадной, животной откровенностью, что меня буквально подбросило на матрасе.

— Ах-х! — пронзительный, сдавленный крик вырвался из моего горла. Я вцепилась побелевшими пальцами в шелк простыней, сминая дорогую ткань.

Его руки, до этого удерживавшие мои бедра, скользнули под мои ягодицы. Он приподнял мой таз, жестко фиксируя его на весу, полностью лишая меня возможности двигаться или отстраниться, подставляя мою горящую плоть под безжалостный огонь своих ласк. Жесткая щетина на его подбородке и щеках царапала нежную кожу внутренней поверхности бедер, создавая сводящий с ума контраст с обжигающей гладкостью его языка.

Он нашел мою самую чувствительную точку. Набухшая горошина клитора пульсировала, требуя внимания, и он подарил ей это внимание с пугающей, сокрушительной интенсивностью. Его губы сомкнулись вокруг нее, создавая легкий, тянущий вакуум. Он начал втягивать ее, посасывая с ритмичной, нарастающей силой, в то время как плоский, шершавый язык безостановочно, быстро двигался взад-вперед, нанося миллионы электрических ударов прямо по обнаженным нервам.

— М-м-м... Стас... Боже... — я не узнавала собственного голоса. Это было хриплое, прерывистое бормотание обезумевшей от сладострастия женщины. Мои руки сами собой оторвались от простыней и вплелись в его густые, темные волосы. Я сжимала пряди, то пытаясь притянуть его еще ближе, хотя ближе было уже физически невозможно, то безуспешно пытаясь оттолкнуть, потому что интенсивность ощущений становилась невыносимой.

Звуки в спальне сводили с ума не меньше, чем сами прикосновения. Тишину разрывали влажные, откровенные, хлюпающие звуки поцелуев, его тяжелое, горячее дыхание, вырывающееся через нос, и мои собственные, непрекращающиеся стоны. Воздух пропитался густым, тяжелым мускусом моего возбуждения, смешанным с его мужским ароматом. Это был запах первобытного, грязного, ничем не прикрытого греха.

Антон никогда не делал этого так. Для моего бывшего мужа оральные ласки всегда были чем-то вроде обязательной, механической прелюдии — пять минут дежурных движений, чтобы поставить галочку. Но для Станислава это не было прелюдией. Это был акт поклонения и абсолютного доминирования одновременно. Он пожирал меня. Он упивался моей реакцией, слизывая каждую каплю влаги, словно это был нектар бессмертия.

Я выгнулась дугой, опираясь только на плечи и пятки. Моя грудь, затянутая в кружевной вишневый лиф, тяжело вздымалась, соски напряглись так сильно, что причиняли тупую, сладкую боль.

Внезапно ритм изменился. Его язык прекратил быстрые фрикции, и вместо этого он начал выписывать медленные, издевательски-тягучие круги вокруг моего клитора. Это резкое падение темпа вызвало во мне вспышку мучительной фрустрации.

8

Звук скользящей по коже ткани в этой густой, наэлектризованной тишине прозвучал громче любого набата. Я лежала с запрокинутыми руками, намертво пригвожденная к подушке его широкой, горячей ладонью. Мои запястья пульсировали в его стальном захвате, но я даже не пыталась вырваться. Мое тело, всё еще мелко дрожащее от пережитого мгновение назад сокрушительного оргазма, превратилось в оголенный нерв. Я смотрела снизу вверх, сквозь полуприкрытые, тяжелые веки, ловя каждое движение его свободной руки.

Темная ткань боксеров скользнула вниз по его узким бедрам и с тихим шорохом упала на пол, оставляя его абсолютно обнаженным в тусклом свете городских огней.

Воздух в моих легких закончился. Я перестала дышать. Передо мной предстала первобытная, угрожающая в своей откровенности мужская мощь. Его тело было идеальным механизмом, созданным для доминирования: широкая грудь, покрытая испариной, резкий рельеф мышц живота и тяжелая, пульсирующая твердость, готовая к броску. От одного только вида его возбуждения — темного, напряженного, источающего жар — внизу моего живота снова сладко и болезненно скрутило. Влага, которую он только что так жадно слизывал, хлынула с новой силой, делая меня скользкой и уязвимой.

Он не стал бросаться на меня, как изголодавшийся зверь. В этом и заключалась его пугающая власть: он умел растягивать ожидание до той грани, где оно превращалось в невыносимую пытку.

Станислав медленно опустился на колени между моих раздвинутых бедер. Матрас прогнулся под его весом, заставляя меня невольно скатиться чуть ближе к нему. Жар его крупного тела обдал мою разгоряченную кожу. Он навис надо мной, упираясь свободной рукой в матрас возле моего бедра, а другой всё еще жестко удерживая мои запястья над головой. Его глаза, черные и бездонные, впились в мое лицо, считывая каждую эмоцию: мой страх, мое отчаяние и мою тотальную, унизительную зависимость от того, что должно было произойти.

— Ты дрожишь, — его низкий, рокочущий шепот окутал меня, проникая под кожу. Он чуть подался вперед, и я почувствовала обжигающее прикосновение его напряженной плоти к внутренней стороне моего бедра. Просто мимолетное касание, но от него меня выгнуло дугой. — Твое тело просит продолжения, Вероника. Оно умоляет меня забрать ту пустоту, которую оставил твой никчемный муж.

Упоминание Антона должно было стать ушатом ледяной воды. Должно было отрезвить. Но вместо этого оно лишь подлило масла в огонь моей ярости и порочности. Я хотела, чтобы Станислав выжег из меня каждую клетку памяти о прошлой жизни.

— Заставь меня забыть... — хрипло выдохнула я, извиваясь под ним. Мои бедра сами собой подались навстречу его жару, ища трения, ища спасения. — Пожалуйста...

Его губы изогнулись в хищной полуулыбке.

— Я заставлю тебя кричать, — пообещал он.

Он сместил свой вес, и его горячая, пульсирующая твердость скользнула по моим влажным, распухшим лепесткам. Стон, полный мучительной фрустрации, сорвался с моих губ. Это было так близко, так невыносимо дразняще. Он провел по моей самой чувствительной точке, размазывая мою же влагу по своей горячей коже, но не входя внутрь. Гладкая, обжигающая головка его члена лишь дразнила вход в мое изнывающее лоно, надавливая ровно настолько, чтобы я почувствовала его объем, и тут же отстраняясь.

— Стас... — я заскулила, попытавшись освободить руки, чтобы притянуть его к себе, чтобы впиться ногтями в его спину и заставить войти. Но его хватка на моих запястьях была железной. Я была абсолютно беспомощна в своем желании.

— Куда ты торопишься? — его хриплый шепот коснулся моих губ. Он наклонился, перехватывая мой стон глубоким, властным поцелуем. Его язык ворвался в мой рот одновременно с тем, как его бедра совершили еще одно дразнящее, скользящее движение внизу. Острая вспышка наслаждения прошила мой позвоночник. — Я хочу чувствовать, как ты сходишь с ума.

Он мучил меня так еще несколько бесконечных минут. Каждое скольжение его обжигающей плоти по моему клитору, каждое легкое, поверхностное проникновение заставляло мои внутренние мышцы судорожно сжиматься, умоляя о наполнении. Я задыхалась. Воздух в спальне стал густым, пропитанным запахом секса и первобытного желания. Моя грудь тяжело вздымалась, соски, натянутые под кружевом вишневого лифа, болезненно терлись о его жесткую, влажную от пота грудь.

И когда я уже была готова взвыть от этой изысканной пытки, когда по моим щекам покатились горячие слезы невыносимого предвкушения, он наконец сдался своему собственному голоду.

Он оторвался от моих губ. Его грудь тяжело вздымалась. Взгляд стал почти безумным, звериным. Он разжал пальцы, освобождая мои запястья, и в ту же секунду его руки скользнули под мои ягодицы, с силой приподнимая мой таз и жестко фиксируя его под нужным углом.

— Держись, — прорычал он.

Одним медленным, неотвратимым и мощным движением он начал входить в меня.

— А-а-ах! — мой крик разорвал тишину комнаты.

Ощущение было колоссальным. Я была узкой, скованной, несмотря на обилие влаги, а он был возмутительно, пугающе большим. Его горячая плоть раздвигала меня, миллиметр за миллиметром заполняя пустоту, растягивая стенки моего лона до предела. Это не было больно, это была острая, ослепляющая полнота, от которой перед глазами вспыхивали сверхновые. Я чувствовала каждый дюйм его твердости внутри себя. Мои внутренние мышцы инстинктивно сжались вокруг него, пытаясь вместить этот обжигающий объем, пытаясь впитать его целиком.

Он замер, войдя на всю длину до самого основания. Его живот с силой впечатался в мой. Жар наших тел слился воедино.

Он тяжело, рвано выдохнул, зарываясь лицом в мои спутанные волосы на подушке. Я чувствовала, как дрожит каждая мышца на его огромном теле. Ему тоже стоило колоссальных усилий не сорваться с цепи в первую же секунду.

Мои руки, наконец получившие свободу, взметнулись вверх. Я обхватила его за широкие, мокрые от пота плечи, впиваясь ногтями в плотную кожу. Мои ноги сами собой оторвались от матраса и намертво обвились вокруг его узкой талии, прижимая его еще плотнее к себе, не оставляя между нами ни миллиметра пространства.

9

Створки лифта сомкнулись с тихим, почти издевательским шелестом, отрезая меня от пентхауса и того первобытного, темного безумия, которое там произошло. Кабина, отделанная хромом и тонированным зеркальным стеклом, плавно пошла вниз. Я прислонилась горячим, пульсирующим лбом к холодной панели, закрыла глаза и судорожно, со свистом втянула в себя воздух.

Легкие обожгло. Воздух казался слишком чистым, слишком стерильным после густого, пропитанного запахом пота, секса и дорогого парфюма марева чужой спальни.

Только сейчас, оказавшись в одиночестве, я начала осознавать масштабы катастрофы. Мое тело трясло мелкой, непрекращающейся дрожью. Ноги были ватными, словно я пробежала марафон по пересеченной местности, а не провела ночь в постели с незнакомцем. Каждая мышца ныла, отзываясь тупой болью на малейшее движение, но самой острой, самой пульсирующей была тянущая тяжесть между ног. Эта физическая память о его грубом, безжалостном вторжении, о его толчках и моем собственном, постыдном крике наслаждения, жгла меня изнутри каленым железом.

Я заставила себя открыть глаза и посмотреть в зеркало.

Оттуда на меня смотрела совершенно чужая женщина. Мои всегда идеально уложенные русые волосы превратились в спутанное, влажное гнездо. Под глазами залегли глубокие, болезненные тени, размазанная тушь въелась в кожу, придавая мне вид героини дешевого нуарного детектива. Но хуже всего была одежда. Мой когда-то элегантный, дорогой бежевый тренч, накинутый прямо на голое тело поверх разорванной в клочья офисной блузки, выглядел как лохмотья нищенки. Я судорожно сжимала края плаща ледяными пальцами, стараясь скрыть отсутствие юбки и тот факт, что на мне нет ничего, кроме полупрозрачного, влажного кружевного лифа. Мои трусики — единственное, что могло бы хоть как-то защитить мою уязвимость, — остались там, на смятых шелковых простынях этого дьявола, как трофей моей капитуляции.

«Господи, Вероника, во что ты превратилась?» — ядовито прошептал мой внутренний голос. Правильная, скучная жена, планировавшая ипотеку, умерла. Вместо нее родилась грязная, сломанная кукла, которая только что сбежала с места своего морального преступления, как воровка.

Двери лифта разъехались на первом этаже. Роскошный холл элитного жилого комплекса встретил меня оглушительной тишиной и слепящим светом хрустальных люстр. За стойкой ресепшена дремал консьерж в строгом костюме. Я вжала голову в плечи и, ступая на негнущихся ногах, проскользнула мимо него, молясь всем известным богам, чтобы мои каблуки не слишком громко стучали по мрамору. Он поднял голову, его сонный взгляд скользнул по моему растерзанному виду, и в его глазах мелькнуло презрительное понимание. Очередная ночная бабочка, покидающая апартаменты богатого клиента.

От этого взгляда к горлу подкатил тошнотворный ком. Я вылетела на улицу, жадно глотая холодный, сырой московский воздух.

Дождь прекратился. Город просыпался в серой, унылой хмари. Я подняла руку, ловя проезжающее мимо желтое такси. Водитель — хмурый мужчина средних лет — окинул меня подозрительным взглядом через лобовое стекло, но дверь всё же разблокировал.

— Адрес? — буркнул он, когда я рухнула на заднее сиденье, забившись в самый угол и плотнее запахивая края плаща.

Я назвала адрес своего — нашего с Антоном — жилого комплекса. Всю дорогу я смотрела в окно на проплывающие мимо мокрые фасады зданий, чувствуя себя абсолютно пустой. Адреналин отступил, уступив место тяжелому, бетонному похмелью и разъедающему чувству вины. Не за измену. Мне было плевать на клятвы верности Антону после того, что я увидела. Вина была перед самой собой. Я позволила какому-то мужчине, чьего имени я даже не знала — «Станислав», услужливо подбросила память его низкий, рокочущий голос, — использовать меня, сломать, выпотрошить и вывернуть наизнанку. И самое страшное заключалось в том, что мне это понравилось. Часть меня — темная, порочная, о существовании которой я даже не подозревала, — хотела остаться в той постели.

Такси затормозило у моего подъезда. Я расплатилась дрожащими руками и вышла в промозглое утро. Знакомый двор, консьержка тетя Валя, которая всегда здоровалась со мной с фальшивой улыбкой, зеркало в нашем лифте — всё это казалось декорациями к чужому фильму.

Я подошла к своей двери. Ключ в замке провернулся с противным, громким скрежетом. Я толкнула дверь.

В квартире стояла удушливая, могильная тишина. Но запах... Запах никуда не делся. Приторный, дешевый аромат чужих духов смешался с кислым запахом разлитого и уже подсохшего на мраморе вина. Осколки бутылки Шато Марго всё так же валялись на полу, напоминая о разбитой вдребезги жизни.

Я осторожно, на цыпочках, обошла кровавую лужу и заглянула в гостиную.

Антон спал на диване. Он лежал на спине, раскинув руки, укрывшись каким-то тонким пледом. Рот приоткрыт, слышалось легкое, ритмичное похрапывание. На полу рядом валялась пустая бутылка виски. Он выглядел жалким. Серым, обыденным, совершенно ничтожным. И это ради него я строила идеальную семью? Ради этого человека с помятым лицом я отказывалась от своих амбиций и желаний?

Я не чувствовала ни злости, ни боли. Только брезгливость, холодную и липкую, как лягушачья кожа.

Бесшумно проскользнув в ванную, я заперла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Я включила воду в раковине, чтобы заглушить возможные звуки, и только после этого осмелилась сбросить плащ. Ткань тяжело упала на плитку. Следом полетели остатки разодранной блузки.

Я посмотрела на себя в огромное, ярко освещенное зеркало.

Из горла вырвался сдавленный всхлип. Мое тело было картой его жестокого, собственнического завоевания. На бледной коже ключиц и шеи отчетливо выделялись темно-багровые пятна — засосы, оставленные его горячими, влажными губами. Я коснулась их пальцами, и кожа болезненно отозвалась, посылая в мозг фантомное воспоминание о его жесткой щетине. На внутренней стороне бедер, прямо над резинкой чулок, наливались синевой отпечатки его длинных, сильных пальцев, которыми он раздвигал мои ноги, подчиняя своей воле.

10

Прошло три недели. Двадцать один день с того момента, как моя жизнь раскололась на "до" и "после" звоном разбитой бутылки вина в прихожей.

Я сидела на жестком стуле в крошечной, безликой арендованной студии на окраине Москвы, глядя на экран своего ноутбука. За окном моросил бесконечный, депрессивный осенний дождь, размывая серые контуры панельных многоэтажек. В комнате пахло дешевым освежителем воздуха и застарелой пылью. Контраст с моей прежней, дизайнерской квартирой в центре был разительным, но мне было плевать. Эта конура стала моим бункером.

Мой телефон, лежащий на столе, в очередной раз завибрировал. Экран высветил имя: Антон (бывший).

Это было уже тридцатое сообщение за сегодня. Первую неделю он пытался давить на жалость. Он звонил с разных номеров, поджидал меня у офиса моей бывшей работы (откуда я уволилась сразу же, чтобы оборвать все связи с его кругом общения), присылал огромные, нелепые букеты роз в эту съемную квартиру, адрес которой выпытал у моей сестры.

«Ника, это была ужасная ошибка. Я был пьян. Я ничего не соображал».
«Ника, ты не можешь перечеркнуть три года из-за одной глупости! Мы семья!»

А потом, когда он понял, что я не реагирую на слезы, в нем проснулась агрессия. Сообщения стали желчными, злыми, пропитанными мужской уязвленностью.

«Ты всегда была холодной стервой! Тебе нужна была только идеальная картинка, а не живой человек!»
«Посмотрим, кому ты нужна со своими амбициями! Ты приползешь обратно, когда закончишься!»

Я смотрела на эти строчки, и внутри не дрогнул ни один мускул. Антон казался мне призраком из прошлой жизни. Развод уже был запущен в производство через моего адвоката, и единственное, что связывало меня с бывшим мужем — это раздел имущества, которым занимались юристы. Я вырезала его из своего сердца хирургическим путем, прижгла рану и запретила себе оборачиваться.

Куда сложнее было вырезать из памяти ту ночь.

Фантомные прикосновения преследовали меня. Иногда, стоя под душем или засыпая в одиночестве на жестком матрасе, я вдруг чувствовала обжигающий жар чужих губ на своей шее. Я вспоминала звук разрываемой блузки, властный, рокочущий шепот: «Назови мое имя, Вероника», и мое тело мгновенно, предательски реагировало. Низ живота сводило знакомой, тяжелой пульсацией, дыхание сбивалось, а между бедрами становилось влажно. Синяки на моей коже давно сошли, но невидимое клеймо, оставленное этим незнакомцем по имени Станислав, въелось в подкорку. Я ненавидела себя за эту слабость. Я ненавидела его за то, что он сломал мои настройки, показав мне ту грань животного наслаждения, о которой я не должна была знать.

Я сделала глубокий вдох, смахнула уведомление от Антона и вернулась к открытому окну на ноутбуке.

Мне нужно было жить дальше. И лучшим лекарством, моей броней и моим спасением всегда была работа. Я была отличным специалистом, руководителем отдела стратегического планирования, и я не собиралась сдаваться. Более того, у меня появилась новая, холодная и расчетливая цель.

Антон занимал высокую должность в «СтройИнвест» — одной из крупнейших девелоперских компаний страны. Его карьера была его гордостью, его эго. Поэтому я не стала мелочиться. Я отправила свое резюме прямиком их главному, самому безжалостному конкуренту на рынке недвижимости — в корпорацию «Империя Девелопмент». Эта компания славилась своей агрессивной политикой, скупкой конкурентов и абсолютно непробиваемым, жестоким стилем управления. И им как раз требовался директор по стратегическому развитию.

Если уж восставать из пепла, то делать это на костях врага. Я собиралась занять эту должность, разорвать проекты Антона в клочья на тендерах и наблюдать, как рушится его карьера, с высоты панорамного офиса.

И сегодня был день финального собеседования.

Я закрыла ноутбук и подошла к зеркалу. Ритуал облачения в броню начался. Никаких кружевных блузок. Никакой мягкости. Я надела строгий, темно-синий костюм от Armani — брюки со стрелками и приталенный жакет, под которым скрывалась глухая, шелковая топ-майка жемчужного цвета. Волосы стянуты в тугой, безупречно гладкий низкий пучок. Ни одного выбившегося волоска. Макияж идеален: ровный тон, скрывающий последствия бессонных ночей, острые, как бритва, скулы, подчеркнутые бронзатором, и холодная, матовая помада оттенка пыльной розы.

Оттуда, из зазеркалья, на меня смотрела не сломленная женщина, пережившая измену, и не та растрепанная, стонущая от похоти девчонка из пентхауса. Это была Вероника Соколова. Жестокая, расчетливая, ледяная сука, готовая перегрызть глотку за свое место под солнцем. Идеальная машина.

Спустя час я стояла в гигантском, залитом светом атриуме небоскреба «Империи Девелопмент».

Стекло, черный мрамор, хромированные детали. Воздух здесь был пропитан запахом больших денег, адреналина и корпоративного давления. Люди в дорогих костюмах сновали вокруг, как муравьи, подчиненные единому ритму этого финансового монстра.

Собеседование с HR-директором и коммерческим директором прошло блестяще. Мой холодный профессионализм, жесткие цифры и циничный анализ рынка порвали их шаблоны. Я видела, как коммерческий директор, тучный мужчина с вспотевшей лысиной, удовлетворенно кивает, слушая мой план по захвату доли рынка в регионах. Я била точно в цель, предлагая стратегии, которые прямо ударят по позициям «СтройИнвеста».

— Вероника Викторовна, ваши компетенции превосходят наши ожидания, — наконец произнесла HR-директор, женщина с ледяным взглядом и идеальной укладкой, закрывая мою папку с документами. — Ваша стратегия агрессивна, но это именно то, что нам сейчас нужно. Однако, должность директора по развитию — ключевая в компании. Финальное решение принимает лично Генеральный директор. Он очень требователен к топ-менеджменту.

— Я готова, — ровным, лишенным эмоций голосом ответила я, хотя внутри всё сжалось от странного, необъяснимого предчувствия.

— Отлично. Он ждет вас. Восемьдесят пятый этаж. Его личный кабинет, — она выдала мне магнитный пропуск.

11

Слова ударили меня наотмашь. «Закрой дверь. На ключ».

Воздух в гигантском, залитом холодным светом кабинете внезапно стал тяжелым, вязким, как патока. Я стояла, вцепившись побелевшими пальцами в ручку двери, и чувствовала, как под идеально скроенным жакетом от Armani по спине стекает предательская, ледяная капля пота. Моя хваленая броня, которую я так старательно выстраивала все эти три недели, трещала по швам от одного только темного, насмешливого взгляда этого человека.

Станислав. Генеральный директор «Империи Девелопмент». Мой персональный дьявол, материализовавшийся прямо из моих самых грязных, постыдных воспоминаний.

Мой мозг отчаянно пытался найти логическое объяснение происходящему. Совпадение? Какова вероятность того, что мужчина, с которым я переспала в полуподвальном баре на окраине, окажется акулой строительного бизнеса и моим потенциальным боссом? Ноль целых, ноль десятых. В мире таких людей, как он, не бывает случайностей. Бывают только идеально просчитанные многоходовки. И я, кажется, только что сама, добровольно, шагнула в самый центр его паутины.

— Ты оглохла, Вероника? — его голос понизился на полтона, обретая те самые вибрирующие, властные нотки, от которых у меня мгновенно подогнулись колени. — Или мне нужно встать и помочь тебе справиться с простым замком?

Его тон балансировал на грани между ледяным корпоративным приказом и интимной угрозой. И эта двойственность сводила с ума.

Я заставила себя сделать вдох. Мои легкие наполнились воздухом, пропитанным ароматом свежесваренного эспрессо, дорогих сигар и тем самым, сводящим меня с ума запахом ветивера и горького шоколада. Я медленно развернулась к двери. Моя рука дрогнула, когда я нащупала холодную металлическую защелку под ручкой.

Щелчок.

В абсолютной тишине кабинета, высоко над гудящей Москвой, этот звук прозвучал как лязг захлопнувшейся тюремной решетки.

Я повернулась обратно. Мое лицо, надеюсь, оставалось непроницаемым. Я приказала своим мышцам расслабиться, вскинула подбородок и чеканным, размеренным шагом — словно шла по подиуму, а не на эшафот — направилась к его столу. С каждым моим шагом шпильки глухо стучали по черному дереву паркета. Станислав не сводил с меня глаз. Он наблюдал за мной с тем же хищным, ленивым интересом, с каким крупный кот следит за бьющейся в стеклянной банке мышью.

Я остановилась у гостевого кресла из белой кожи, но не стала садиться. Я положила свою папку с документами на край его идеального, пустого стола.

— Станислав... Андреевич, — я намеренно сделала паузу перед отчеством, выделив его, чтобы установить профессиональную дистанцию. Мой голос звучал почти ровно. Почти. — Признаться, я не ожидала увидеть вас здесь. Но это ничего не меняет. Я пришла сюда за должностью директора по стратегическому развитию. Мои компетенции подтверждены вашими же HR- и коммерческим директорами.

Его губы дрогнули в откровенно издевательской усмешке. Он медленно наклонился вперед, опираясь локтями на стол. Ткань его пиджака натянулась на широких плечах.

— Твои компетенции, Вероника, мне известны куда лучше, чем моим директорам, — произнес он, и в его глазах вспыхнул тот самый темный, порочный огонь, который я видела в ту ночь. — Я знаю, как быстро ты сдаешься под правильным давлением. Я знаю, как громко ты умеешь защищать свои... позиции. И я прекрасно знаю, насколько глубоко ты готова зайти, чтобы получить желаемое.

Меня бросило в жар. Краска стыда залила шею и щеки, пробиваясь даже сквозь плотный слой тонального крема. Он играл словами, используя корпоративный сленг так, что каждая фраза звучала как грязный, откровенный намек на то, что он делал со мной в своей постели.

— То, что произошло между нами в прошлом, — я сглотнула, чувствуя, как пересохло горло, — было ошибкой. Аберрацией. Это никак не относится к моему профессионализму.

— Ошибкой? — он изогнул темную бровь. — Ты называешь ошибкой два потрясающих, сокрушительных оргазма, от которых ты рыдала и царапала мне спину? Занятная терминология.

— Вы переходите границы, — я попыталась звучать жестко, но голос предательски дрогнул. Я инстинктивно сжала бедра, потому что от одних только его слов, от напоминания о той ночи, внутри меня начала собираться тяжелая, пульсирующая влага. Мое тело отказывалось подчиняться логике. Оно помнило своего хозяина.

Станислав медленно поднялся. Он возвышался над столом, огромный, подавляющий.

— Границы? Вероника, в этом кабинете, в этой компании, и теперь в твоей жизни границы устанавливаю только я.

Он обошел стол. Мой пульс участился, забив в висках тревожный набат. Он остановился в метре от меня, засунув руки в карманы брюк, всем своим видом демонстрируя абсолютную власть и расслабленность хищника, которому некуда спешить.

— Ты ведь не думаешь, что твое резюме попало на стол моему HR-директору случайно? — его голос стал тихим, почти вкрадчивым.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, моя сладкая, мстительная девочка, что я знал, кто ты такая, еще до того, как ты выпила свою вторую текилу в том баре. Я знал, что ты жена Антона Соколова, топ-менеджера моего главного конкурента. Я знал о проблемах в вашем браке. Я наблюдал за тобой. И когда ты сбежала из моей постели, я просто дал указание своим людям... немного подтолкнуть тебя в правильном направлении.

Земля ушла из-под ног. Моя гениальная, расчетливая стратегия мести? Мой самостоятельный выбор? Всё это было иллюзией. Он дергал за ниточки с самого начала. Я думала, что играю в шахматы, а оказалась пешкой на его доске.

— Вы следили за мной? Вы... вы всё это спланировали? — я отшатнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от осознания собственной уязвимости. — Зачем? Чтобы отомстить Антону через его жену? Вы использовали меня!

Его глаза потемнели, превращаясь в две черные, бездонные воронки. Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию.

— Не льсти своему бывшему мужу, — жестко, с презрением отрезал Станислав. — Антон — мелкая сошка, которую я раздавлю и без твоего участия. Ты здесь не из-за него. Ты здесь потому, что ты принадлежишь мне с той самой секунды, как я коснулся тебя в том лифте. Ты сбежала. Я не люблю, когда мои вещи уходят без разрешения. И я создал условия, при которых ты сама пришла ко мне.

12

Слова контракта, предложенного им, эхом отдавались в моей голове, смешиваясь с шумом крови в ушах. Мой разум отчаянно кричал: «Беги! Повернись к двери, отопри этот чертов замок и беги, пока он не сожрал тебя окончательно!»

Это было безумие. Согласиться на работу, где генеральный директор прямым текстом заявляет о своих правах на твое тело? Это корпоративное рабство. Это потеря гордости. Это падение на самое дно.

Но была и другая сторона. Сторона, которая помнила пустой, серый взгляд Антона и его желчные сообщения. Сторона, которая жаждала крови и власти. И, что самое страшное, была та темная, постыдная часть меня, у которой прямо сейчас от одного только близости Станислава подкашивались ноги, а между бедрами пульсировала тяжелая, влажная пустота. Я хотела эту работу. И, как бы я ни отрицала это, я хотела этого дьявола.

Я смотрела в его непроницаемые, черные глаза. В них не было ни капли сомнения. Он знал мой ответ еще до того, как я открыла рот.

— Где бумаги? — мой голос прозвучал сухо, надтреснуто, словно я глотала песок.

Усмешка, исказившая его красивые, хищные губы, была полна темного триумфа. Он не стал комментировать мою сдачу. Не стал торжествовать вслух. Он просто развернулся, подошел к своему столу, выдвинул верхний ящик и бросил на черную полированную поверхность плотную папку из тисненой кожи. Сверху легла тяжелая, перьевая ручка Montblanc.

— Читай. Подписывай, — коротко бросил он, опускаясь обратно в свое массивное кресло.

Я подошла к столу на негнущихся ногах. Мои руки дрожали, когда я открывала папку. Строгий юридический текст прыгал перед глазами. Оклад, бонусы, NDA, корпоративный автомобиль, расширенная страховка. Цифры, от которых у меня перехватило дыхание — они втрое превышали то, что я когда-либо зарабатывала. Но среди стандартных формулировок скрывались пункты, составленные с дьявольской изящностью. «Ненормированный рабочий день», «Обязательное сопровождение Генерального директора в командировках и на закрытых мероприятиях по первому требованию», «Абсолютное подчинение внутреннему регламенту, устанавливаемому лично Генеральным директором». Юридически чисто. Фактически — добровольное рабство.

Я взяла ручку. Золотое перо сверкнуло в лучах света, льющегося из панорамных окон. Я чувствовала на себе его тяжелый, давящий взгляд. Он сканировал каждое мое движение, каждый вздох.

Я поставила свою размашистую подпись на каждой странице. С каждым росчерком пера я чувствовала, как отсекаю себе пути к отступлению. Я продала душу. Но, черт возьми, цена была высока.

Я закрыла папку и отодвинула ее к нему.

— Готово, — я попыталась выпрямиться, расправить плечи и вернуть себе маску холодного профессионала. — Когда я могу приступить к своим прямым обязанностям, Станислав Андреевич?

Он медленно взял папку, пробежался взглядом по моим подписям, захлопнул ее и убрал в стол. Затем он сцепил пальцы в замок и посмотрел на меня. Атмосфера в кабинете изменилась мгновенно. Давление стало почти невыносимым.

— Ты уже приступила, Вероника, — его голос был тихим, но резонировал в каждой клетке моего тела. — И твое первое задание в роли моего директора... — он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему глухому, темно-синему костюму Armani. — Снять эту нелепую броню.

Я замерла, не веря своим ушам.

— Что? — выдохнула я. — Я нахожусь в офисе. Это деловой дресс-код...

— Это мешок, в который ты спряталась от самой себя, — жестко перебил он. Его голос лязгнул сталью. — Я не терплю лжи в своей компании. А этот костюм — ложь. Ты пытаешься казаться ледяной, неприступной сукой, но я-то знаю, какая ты мокрая, податливая и горячая под всем этим дорогим тряпьем.

Его слова ударили, как пощечина. Мое лицо вспыхнуло. Возмущение, смешанное с острой, пронзительной волной возбуждения, захлестнуло меня.

— Я не стану раздеваться посреди рабочего дня в стеклянном кабинете! — мой голос сорвался, выдавая панику. Я инстинктивно сделала шаг назад, скрещивая руки на груди.

Станислав медленно, угрожающе поднялся из кресла. Он обошел стол и направился ко мне. Я пятилась, пока моя спина не уткнулась в холодное, панорамное стекло окна на восемьдесят пятом этаже. За моей спиной был весь город, раскинувшийся под серыми облаками. А передо мной был он.

Он остановился вплотную ко мне. Его широкая грудь почти касалась моих скрещенных рук. Он навис надо мной, блокируя любой путь к отступлению. Жар его тела проникал сквозь плотную ткань моего костюма, заставляя соски мгновенно затвердеть, болезненно упираясь в шелк топа.

— Ты забыла пункт контракта о беспрекословном подчинении? — его шепот опалил мое ухо. — И стекло тонированное, моя скромница. Никто не увидит, как я буду заставлять тебя вспоминать свое место.

Его большие, горячие ладони легли на мои запястья. Он не стал применять грубую силу. Он просто сжал их с такой неотвратимой, собственнической уверенностью, что мои руки сами собой бессильно упали вдоль тела. Я была открыта перед ним.

— Я сказал: сними броню, — повторил он, и его взгляд опустился на единственную пуговицу моего приталенного жакета.

Мои пальцы дрожали так сильно, что я едва могла дышать. Я смотрела в его темные глаза, ища в них хоть каплю пощады, но находила только первобытный голод и требование абсолютной покорности. Медленно, словно во сне, я подняла руки. Мои непослушные пальцы коснулись пуговицы. Я расстегнула ее.

Жакет распахнулся, открывая шелковый топ жемчужного цвета. Он облегал мою грудь, подчеркивая тяжело вздымающиеся от нехватки кислорода полушария и острые, торчащие сквозь тонкую ткань соски.

Станислав тяжело, с шумом выдохнул. Его ноздри дрогнули.

— Сними его, — приказал он хрипло, не сводя глаз с моей груди.

Я стянула жакет с плеч. Он выскользнул из моих рук и с мягким шорохом упал на дорогой ковер у наших ног. Я осталась стоять перед ним в строгих брюках и тонком шелковом топе без рукавов. Моя кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха кондиционера и от его раздевающего взгляда.

13

Его губы обрушились на мои с бескомпромиссной, властной яростью. Это не был поцелуй коллег или даже любовников. Это было клеймо. Жесткое, глубокое, утверждающее его абсолютное право на каждый миллиметр моего тела и моей воли.

Я судорожно выдохнула, когда его язык ворвался в мой рот, раздвигая губы, сминая остатки моей ледяной матовой помады. Вкус крепкого кофе и горького шоколада затопил мои рецепторы. Я попыталась упереться руками в его твердую, затянутую в крахмальную рубашку грудь, чтобы хоть как-то сохранить дистанцию, но это был жалкий жест. Он просто прижал свои бедра к моим, с силой впечатывая меня спиной в холодное панорамное стекло на высоте восьмидесяти пяти этажей.

Контраст между ледяным стеклом за спиной и раскаленным, твердым как гранит мужским телом спереди сработал как детонатор. Острая, пронзительная волна возбуждения ударила в самый центр моего естества. Мои ноги подкосились, и если бы он не вжимал меня в окно своим могучим весом, я бы просто осела на ковер.

— Ах... м-м-м... — сдавленный стон вырвался из моего горла, потерявшись в его хищном рту.

Его руки, до этого лежавшие на моих плечах, пришли в движение. Широкие, горячие ладони скользнули вниз по моей спине, сминая тонкий шелк топа. Он не стал церемониться с пуговицами или застежками. Одной рукой он жестко зафиксировал мою талию, притягивая мой таз вплотную к своему, а вторая, грубая и нетерпеливая, одним мощным рывком задрала жемчужный шелк до самой шеи.

Прохладный воздух кабинета обдал мою обнаженную грудь. На мне был только строгий, гладкий бюстгальтер бежевого цвета — никакой вишневой порочности, только деловая практичность. Но для Станислава это не имело значения.

Он разорвал поцелуй. Его грудь тяжело, загнанно вздымалась. Темные глаза были затуманены густой, первобытной жаждой. Он опустил взгляд на мою тяжело вздымающуюся грудь, на острые соски, которые отчаянно натягивали гладкую ткань белья, прося об освобождении.

— Боже, Вероника... — его голос был хриплым, рваным рыком. — Ты сводишь меня с ума. Я думал об этом моменте три недели. О том, как разорву на тебе эту строгую маску и снова услышу, как ты скулишь подо мной.

Не давая мне опомниться, он наклонился. Его губы, влажные, горячие, сомкнулись на моем соске прямо через ткань делового бюстгальтера.

Меня выгнуло дугой с такой силой, что я ударилась затылком о стекло.

— А-а-х! — пронзительный, откровенный крик сорвался с губ, нарушая академическую тишину директорского кабинета.

Он втягивал пульсирующую горошину сквозь ткань с маниакальной, болезненно-сладкой силой. Жесткая щетина царапала мою обнаженную кожу над краем чашечки, посылая миллионы электрических разрядов по нервным окончаниям. Я вцепилась пальцами в его темные, густые волосы, пытаясь отстраниться от этой пытки, но мое тело предавало меня, выгибая грудь навстречу его жадному рту.

Мой таз начал двигаться. Инстинктивно. Бессознательно. Мои бедра, обтянутые строгими офисными брюками, терлись о его жесткую, напряженную выпуклость, скрытую под дорогой тканью его костюма. Это трение было невыносимым, дразнящим, оно сводило с ума, потому что мне нужно было больше. Мне нужен был его жар, его плоть, его пальцы.

Влага между моими ногами стала густой, тяжелой. Я чувствовала, как она пропитывает ластовицу моих трусиков, как тянет низ живота сладкой, пульсирующей судорогой.

Станислав почувствовал мои движения. Он оторвался от моей груди, оставляя на бежевой ткани темное влажное пятно. Его глаза полыхали адским пламенем.

— Тебе мало? — прохрипел он, его дыхание обжигало мою влажную кожу. — Тебе нужно, чтобы я показал тебе твое место прямо здесь? На глазах у всего города?

Он грубо развернул меня, впечатывая лицом и грудью в холодное панорамное стекло.

Шок от резкой смены позы и температуры выбил из меня дух. Я оказалась распята на прозрачной стене. Подо мной, далеко внизу, копошились крошечные машинки, спешили куда-то люди, даже не подозревая, какая грязная, первобытная сцена разворачивается в небе над ними. Мои руки машинально уперлись в стекло по обе стороны от головы.

Станислав навалился на меня сзади. Его твердая, могучая грудь вжалась в мою спину, а его напряженное бедро бескомпромиссно вклинилось между моих ног, грубо раздвигая их шире.

Его руки скользнули на мой живот. Горячие ладони легли на ремень моих строгих офисных брюк. Щелчок металлической пряжки в тишине кабинета прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Звук расстегиваемой молнии заставил мою кровь закипеть.

— Стас... нас же могут увидеть... — я попыталась запротестовать, но мой голос был слабым, дрожащим, полным не страха, а дикого, запретного возбуждения. Эта мысль — что кто-то может увидеть нас — вместо того чтобы остудить, лишь подливала масла в огонь моей порочности.

— Я же сказал, стекло тонированное, — прорычал он мне в самое ухо, одновременно с этим прикусывая зубами мочку, от чего по моему позвоночнику пробежал табун мурашек. — Никто не увидит. Но ты будешь видеть всё. Ты будешь смотреть на этот город и знать, что прямо сейчас, пока они там внизу играют в свою скучную жизнь, я забираю твою.

Одним сильным, безжалостным рывком он стянул с меня офисные брюки вместе с тонкими трусиками до самых колен.

Прохладный воздух кабинета коснулся моих обнаженных, истекающих влагой ягодиц и бедер. Я тихо, жалобно заскулила, подаваясь тазом назад, навстречу его жару, умоляя о прикосновении.

Его большие, шершавые ладони легли на мои ягодицы, сжимая их до синяков, разводя их в стороны. Я чувствовала его горячее дыхание на своей обнаженной коже.

— Какая ты мокрая... — его голос опустился до утробного, вибрирующего шепота. — Твои офисные брюки уже насквозь пропитаны тобой. Ты так хотела, чтобы я вошел в тебя, пока рассказывала мне сказки о стратегическом планировании?

И прежде чем я успела ответить на это унизительное, но такое правдивое обвинение, его длинные, горячие пальцы скользнули между моих бедер и безошибочно нашли распухшую, пульсирующую цель.

14

— Я хочу, чтобы ты кончила прямо сейчас. На мои пальцы. Глядя на этот город, — прорычал он мне в спину, увеличивая темп своих безжалостных фрикций.

И я не могла ему сопротивляться. Волна начала подниматься, слепящая, сжигающая всё на своем пути. Мое зрение затуманилось. Огромный мегаполис за панорамным окном, с его серыми улицами, крошечными машинками и суетящимися людьми, смазался в одну неразборчивую, пульсирующую цветную полосу. Реальность сузилась до точки между моих бедер, где этот властный, пугающий мужчина играл на моих оголенных нервах с виртуозностью одержимого маэстро.

Каждое скользящее движение его длинных пальцев внутри моего мокрого, истекающего соками лона отзывалось электрическим разрядом в мозгу. Большой палец, безжалостно и безостановочно растирающий мой набухший клитор, не оставлял мне ни единого шанса на спасение.

— Да... Стас... да! — мой крик, звонкий, пропитанный отчаянной, животной похотью, отразился от идеальных стеклянных стен директорского кабинета.

Оргазм ударил меня с силой несущегося на полной скорости локомотива. Мое тело натянулось, как гитарная струна, готовая лопнуть от перенапряжения. Внутренние мышцы судорожно, в безумном ритме сжались вокруг его пальцев, выжимая из себя всё, отдавая ему мою влагу, мою гордость, мою волю. Спазмы накатывали один за другим, такие мощные и глубокие, что я перестала чувствовать собственные ноги. Если бы не его огромное, твердое как гранит тело, навалившееся на меня сзади и намертво впечатывающее меня в ледяное стекло, я бы рухнула на ковер.

Я рыдала. Беззвучные, горячие слезы невероятного, сокрушительного облегчения катились по моим щекам, оставляя влажные дорожки на тонированном стекле. Мои легкие судорожно хватали воздух, грудь тяжело вздымалась, терпясь обнаженными сосками о холодную преграду.

Станислав не останавливался. Даже когда пик наслаждения был пройден, он продолжал мягко, тягуче двигать пальцами внутри, собирая каждую каплю моей дрожи, впитывая мои затухающие спазмы с глухим, утробным рычанием, вибрирующим в его широкой груди.

Наконец, он медленно, издевательски плавно вынул свою руку.

Ощущение внезапной пустоты заставило меня жалобно, тонко заскулить. Я всё еще была распята на стекле, мои строгие офисные брюки, спущенные до колен вместе с бельем, сковывали движения, делая меня абсолютно уязвимой и беспомощной.

Он сделал шаг назад, лишая меня опоры своего горячего тела. Холодный воздух кондиционера мгновенно обдал мою мокрую от пота спину и обнаженные ягодицы. Я судорожно вцепилась пальцами в стекло, пытаясь удержать равновесие.

— Повернись, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине было больше власти, чем в крике.

Я не могла ослушаться. Мое тело, всё еще вибрирующее от пережитого экстаза, подчинялось ему на каком-то животном, инстинктивном уровне. Дрожа, путаясь в собственных спущенных брюках, я медленно развернулась, прижимаясь лопатками к окну.

Мой взгляд уткнулся в его грудь, затянутую в безупречную белоснежную рубашку. Я медленно подняла глаза.

Станислав стоял в полуметре от меня. Он выглядел как идеальный генеральный директор корпорации: строгий костюм, дорогой галстук, идеальная укладка темных волос. И только его глаза — черные, пылающие первобытным, ненасытным огнем — и тяжело вздымающаяся грудь выдавали ту бурю, которая бушевала внутри. Он поднял правую руку. Его длинные пальцы блестели от моих соков в холодном офисном свете.

Он неотрывно смотрел мне в глаза, пока медленно, с показательной, порочной медлительностью подносил свои пальцы к губам.

Мое сердце совершило кульбит и замерло где-то в горле.

Он облизал их. Смакуя мой вкус. Вбирая в себя доказательство моего полного падения. Его горло дрогнуло, когда он сглотнул.

— Твой вкус сводил меня с ума все эти три недели, Вероника, — его шепот был похож на бархат, скрывающий лезвие бритвы. Он шагнул ко мне, вновь вторгаясь в мое личное пространство, подавляя своей мощью. — Ты сидела там, в переговорной, в этой своей глухой броне, бросалась умными терминами, строила из себя ледяную королеву... А я думал только о том, как ты будешь стонать, когда я заставлю тебя течь для меня. И ты потекла. Еще до того, как я до тебя дотронулся.

Его слова были жестокими, они били по самым больным, по самым сокровенным точкам моего самолюбия. Но вместо стыда я чувствовала лишь новую, накатывающую волну обжигающего возбуждения. Его психологическое доминирование заводило меня не меньше, чем физическое.

Он протянул руку и властно, жестко схватил меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в его потемневшие глаза.

— Ты подписала контракт, моя девочка. Ты отдала мне свою стратегию, свой ум, свои амбиции. Но главное — ты отдала мне это, — его большой палец соскользнул с моего подбородка и провел по нижней, влажной от поцелуев губе. — Ты принадлежишь мне. Вся. До последней капли. И я больше никогда не позволю тебе сбежать.

От его слов низ моего живота, всё еще сверхчувствительный после оргазма, снова сладко и тяжело стянуло. Мои соски, обдуваемые прохладным воздухом, напряглись до рези. Я смотрела на его твердые, хищные губы и хотела, чтобы он снова поцеловал меня. Я хотела, чтобы он смял меня, чтобы стер в порошок остатки моей прошлой, правильной жизни.

— Я... я не сбегу, — прошептала я, и это была чистая правда. Капкан захлопнулся, и я сама выбросила ключ.

Его губы тронула дьявольская, удовлетворенная усмешка.

— Хороший ответ. Но слова — это всего лишь слова, директор по развитию. Я предпочитаю действия.

Его рука, сжимавшая мой подбородок, скользнула ниже, обхватывая мою обнаженную, беззащитную шею. Прикосновение было жестким, властным. Он не душил меня, но он давал понять, кто здесь хищник, а кто добыча. Его большой палец лег точно на бешено пульсирующую венку.

Он шагнул еще ближе, так, что его бедра, скрытые плотной тканью дорогих брюк, вновь прижались к моему обнаженному лону. Я почувствовала сквозь ткань его невероятную, каменную твердость. Он всё еще был полностью одет, он даже не расстегнул ремень, но его возбуждение было пугающим.

15

Черное полированное дерево директорского стола холодило мои разгоряченные, обнаженные ягодицы и спину. Контраст между этой холодной, строгой поверхностью, созданной для заключения многомиллионных сделок, и пожаром, пожирающим меня изнутри, был просто нереальным. Вокруг меня, на краю стола и на дорогом ворсистом ковре, валялись разлетевшиеся листы стратегических отчетов и моя идеальная, подписанная кровью — то есть чернилами Montblanc — папка.

Я лежала перед ним, раскинув ноги. Мои строгие офисные брюки и белье всё еще болтались где-то в районе щиколоток, сковывая движения, превращая меня в распятую, абсолютно покорную жертву. Жемчужный шелк топа был безжалостно задран до самой шеи, обнажая грудь в строгом бежевом бюстгальтере, на котором темнело влажное пятно от его губ.

Я тяжело дышала, глядя на него снизу вверх. Моя грудь ходила ходуном.

Станислав возвышался надо мной. Огромный, затянутый в темный костюм, он выглядел олицетворением абсолютной, пугающей власти. Его глаза, черные, непроницаемые, сканировали мое распластанное тело с такой первобытной, собственнической жадностью, что у меня перехватило дыхание. Он не торопился. Он наслаждался картиной моего падения, картиной ледяной карьеристки, которая превратилась в текущую, скулящую самку на его рабочем столе.

Его руки неспешно, с убийственной элегантностью потянулись к галстуку. Он ослабил узел и одним движением стянул его через голову, небрежно отбросив в сторону. Затем расстегнул верхние пуговицы крахмальной рубашки. Смуглая кожа и жесткие, темные волоски на его груди дразнили мой взгляд.

— Ты даже не представляешь, как долго я фантазировал об этом, — его голос был низким, обволакивающим, пропитанным густым мускусом похоти. Он подошел вплотную, раздвигая мои колени шире, вставая между моих бедер. — О том, как разорву на тебе этот деловой костюм и трахну тебя прямо здесь. На моем столе. Чтобы каждый раз, когда ты будешь заходить в этот кабинет докладывать о своих чертовых графиках, ты помнила, как кричала подо мной.

От этих слов, от их откровенной, грязной прямоты, меня обдало новой, удушливой волной жара. Влага хлынула с такой силой, что я почувствовала, как она скользит по моим бедрам к холодному дереву стола. Я была настолько возбуждена, что мне казалось, я сейчас потеряю сознание.

Его руки опустились на ремень. Звон металлической пряжки в абсолютной тишине кабинета прозвучал как выстрел. За ним последовал сухой треск расстегиваемой молнии.

Мой взгляд инстинктивно скользнул вниз. Когда темная ткань его брюк и белья разошлась, обнажая его пульсирующую, огромную плоть, я судорожно сглотнула. Он был устрашающе большим, каменным, блестящим от капель предсеменной жидкости. Память тела мгновенно подкинула воспоминания о том, как глубоко и больно-сладко он входил в меня той ночью, и мои внутренние мышцы непроизвольно сжались в предвкушающем спазме.

Станислав перехватил мой испуганный, голодный взгляд.

— Смотри на меня, Вероника, — приказал он жестко.

Я вскинула глаза. В его взгляде не было ни капли нежности. Только животное доминирование и жажда обладания.

Он обхватил мою левую ногу под коленом и закинул ее себе на плечо. Ткань моего спущенного брючного костюма натянулась до предела, окончательно лишая меня возможности пошевелиться. Мое лоно оказалось полностью раскрытым, беззащитным перед ним, истекающим соками прямо на темное дерево.

Его большие, горячие ладони легли на мои бедра, фиксируя меня. Он подался вперед.

Горячая, гладкая головка его члена коснулась моих влажных лепестков. Только легкое, дразнящее прикосновение — и меня выгнуло дугой. Я застонала, запрокидывая голову, впиваясь пальцами в край стола. Мои ногти скребли по полировке.

— Стас... пожалуйста... — я умоляла его, не в силах больше терпеть эту пытку близостью.

Он не стал больше ждать. С глухим, утробным рыком он толкнул бедра вперед.

Он вошел в меня медленно. Миллиметр за миллиметром. Ощущение было колоссальным. Моя узкая, изнывающая от пустоты плоть растягивалась, принимая в себя его невероятный объем. Он заполнял меня, раздвигая стенки моего лона, вытесняя из меня всё: мысли о бывшем муже, корпоративные интриги, остатки моей гордости. Я чувствовала каждый дюйм его раскаленной твердости, которая погружалась в меня, пока он не вошел до самого основания, с силой впечатавшись своим животом в мои обнаженные ягодицы.

— А-а-ах! — мой крик сорвался на высокой ноте.

Это было больно. Это было до сумасшествия сладко. Ощущение тотальной, абсолютной наполненности выбило воздух из моих легких. Я замерла, пытаясь привыкнуть к его размеру, мои внутренние мышцы судорожно сокращались, обхватывая его член, пульсируя вокруг него.

Станислав тяжело, со свистом выдохнул, зажмурив глаза и сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки. Он боролся с собой, чтобы не сорваться прямо сейчас.

— Твою мать... — прохрипел он, открывая глаза. Они были совершенно черными. — Ты такая тугая... ты сжимаешь меня так, будто хочешь откусить...

Он не дал мне времени на адаптацию. Его инстинкты взяли верх над выдержкой. Он начал двигаться.

Сначала это были длинные, тягучие фрикции. Он вытягивал себя почти полностью, заставляя меня жалобно скулить от ощущения потери, а затем одним мощным, неотвратимым рывком вколачивался обратно. Шлеп. Шлеп. Влажный звук столкновения его бедер с моими ягодицами эхом отражался от стен роскошного кабинета, смешиваясь с шелестом раздавленных под нами бумаг.

С каждым его толчком тяжелый директорский стол едва заметно подрагивал. Я чувствовала эту вибрацию спиной.

Темп начал нарастать. Медленная пытка превратилась в яростный, первобытный драйв. Он вытащил мою ногу со своего плеча и перехватил оба моих бедра, жестко прижимая их к своей талии. Теперь его толчки стали короче, но намного, намного жестче. Он вбивался в меня с такой силой, что меня буквально елозило по гладкой поверхности стола.

— Да! Да! Стас! — я кричала, полностью потеряв контроль над собой. Мой голос сорвался, превратившись в хриплые, отчаянные стоны.

16

Стук в массивную дубовую дверь кабинета прозвучал как пушечный выстрел.

Я мгновенно распахнула глаза, вырванная из сладкого, густого марева послеоргазмической неги. Мое сердце, только начавшее успокаиваться, снова бешено забилось, но теперь уже от чистого, парализующего ужаса. Адреналин ледяной волной ударил в кровь, смывая остатки расслабленности.

Господи. Мы в офисе. На восемьдесят пятом этаже. На столе генерального директора. И кто-то стоит за дверью.

Я дернулась, пытаясь инстинктивно спихнуть с себя Станислава, пытаясь свести раздвинутые ноги и как-то прикрыть свою обнаженную, истекающую нашими общими соками плоть. Паника захлестнула меня с головой. Если кто-то войдет... Моя репутация. Моя карьера, которая только-только должна была начаться в этой компании. Всё это будет уничтожено в одну секунду самым грязным скандалом в истории корпорации.

Но Станислав даже не дрогнул.

Он навалился на меня всем своим огромным, тяжелым весом, намертво вдавливая в полированную столешницу. Его руки, лежавшие по обе стороны от моей головы, напряглись. Он всё еще был глубоко внутри меня, его плоть, даже после разрядки, оставалась пугающе твердой и пульсирующей. Когда я попыталась вырваться, его бедра лишь сильнее вжались в мой таз, заставляя меня издать сдавленный, болезненно-сладкий писк.

— Тш-ш-ш... — его горячие губы коснулись моего уха. Голос был абсолютно спокойным, даже ленивым, контрастируя с моей бьющейся в истерике паникой. — Замри. Дверь заперта.

— Стас... пожалуйста... слезь с меня... мне нужно одеться... — зашептала я отчаянно, мои пальцы впились в его плечи. Я дрожала, как осиновый лист.

Стук повторился. Более настойчивый.

И тут же ожил селектор громкой связи на краю стола. В абсолютной, звенящей тишине раздался идеально поставленный, профессиональный голос его секретаря:

— Станислав Андреевич, прошу прощения за беспокойство. Представители совета директоров уже собрались в конференц-зале. Они ждут вашего решения по слиянию со «СтройИнвестом». Вы просили напомнить за пятнадцать минут.

Меня обдало ледяным потом. Совет директоров. Слияние с компанией моего бывшего мужа. И я лежу голая на столе под генеральным директором, который решает судьбу этой сделки. Степень безумия и порочности этой ситуации просто не укладывалась в голове.

Станислав медленно, не выходя из меня, приподнялся на одном локте. Его лицо оказалось прямо над моим. На губах играла та самая, дьявольская, предвкушающая улыбка. Он наслаждался моим страхом. Он наслаждался этой властью над ситуацией и надо мной.

Он протянул длинную руку к селектору и нажал кнопку ответа.

— Да, Анна. Я помню, — его голос, разнесшийся по кабинету, был безупречен. Низкий, властный, холодный баритон акулы бизнеса. Никакой хрипотцы, никакого сбитого дыхания. Только ледяной контроль. — Передай им, что я задержусь на десять минут. У меня... срочное совещание по стратегии. Возникли нюансы, требующие глубокого погружения.

Я зажмурилась, прикусив губу до крови, чтобы не издать ни звука. Его двойные смыслы были изощренной пыткой. И чтобы доказать свои слова делом, прямо во время фразы о «глубоком погружении», он медленно, издевательски плавно подал бедра вперед, вклиниваясь в меня до самого упора.

От этого неожиданного, растягивающего толчка из моего горла едва не вырвался стон. Я судорожно втянула воздух через нос, мои ногти впились в черное дерево стола. Внутри меня всё пульсировало, и этот страх быть услышанными, этот адреналин от опасности внезапно смешался с новым, темным возбуждением. Влага снова начала собираться внизу живота.

— Поняла вас, Станислав Андреевич. Передать им кофе? — голос секретарши звучал так обыденно, что это сводило с ума.

— Да. И сделай мне двойной эспрессо. Принесешь в кабинет, когда я закончу. Я сниму блокировку двери. Конец связи.

Он отжал кнопку.

В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием. Опасность миновала. Дверь была заперта. Но мое тело дрожало от гремучей смеси ужаса и неконтролируемой похоти. Я чувствовала, как его член внутри меня начинает снова наливаться кровью, реагируя на мою влажность и мышечные спазмы.

Я посмотрела в его глаза. В них полыхал черный огонь.

— Тебе ведь это нравится, да? — прошептал он, опускаясь обратно, нависая надо мной. Его губы скользнули по моей щеке. — Риск. Опасность. Знание того, что за этой дверью стоят люди в костюмах, а ты здесь, раздвинув ноги на моем столе, принимаешь в себя каждый мой толчок. Твоя правильная жизнь была такой скучной, Вероника. Я разбудил твою темную сторону.

— Ты... ты чудовище... — выдохнула я, не в силах сопротивляться правде его слов.

— Я твой генеральный директор, — поправил он с циничной усмешкой.

Он медленно, с неохотой покинул мое лоно. Ощущение пустоты резануло по нервам. Я инстинктивно свела колени, пытаясь прикрыть свою наготу и ту влажную, липкую лужицу, которая образовалась под нами на полировке.

Станислав отступил на шаг, застегивая брюки. Его движения были плавными, уверенными. Он поправил рубашку, пригладил волосы, и уже через минуту перед мной снова стоял безупречный, холодный топ-менеджер. И только темный, раздевающий взгляд выдавал хищника.

Я попыталась сесть, судорожно натягивая задравшийся до шеи шелковый топ. Мои руки дрожали так, что я не могла попасть в рукава пиджака, который он милостиво поднял с пола и бросил мне на колени. Спустив ноги со стола, я попыталась натянуть свои строгие брюки. Это было унизительно. Я была липкой, грязной, пахнущей сексом и им. Мои волосы растрепались, помада была безнадежно стерта.

Он стоял, прислонившись бедром к краю стола, и молча наблюдал за моими судорожными сборами. Он не пытался помочь. Он наслаждался моим смятением, моей уязвимостью. Это была часть его пытки. Медленной, психологической пытки, утверждающей его абсолютную власть.

Когда я, наконец, застегнула пуговицу на жакете и попыталась пригладить волосы руками, он заговорил.

17

Дверь личной ванной комнаты генерального директора бесшумно скользнула по направляющим и отрезала меня от кабинета, от его пронизывающего взгляда и от того стола, на котором я только что оставила остатки своей гордости.

Я прислонилась горячим лбом к прохладной стене, отделанной темным, матовым камнем. Мои колени всё еще предательски дрожали. Дыхание со свистом вырывалось из легких. В этом небольшом, но безупречно стильном пространстве царил запах чистоты, дорогого лосьона после бритья и всё того же ветивера. Запах Станислава. Он был повсюду. Он проникал под кожу, оседал в легких, сводил с ума.

Я заставила себя открыть глаза и посмотреть в огромное зеркало над раковиной из черного мрамора.

Зрелище было жалким и порочным одновременно. Мои волосы растрепались, несколько прядей прилипли к влажной от пота шее. На губах не осталось ни следа от строгой матовой помады — они распухли, налились кровью от его жестких, требовательных поцелуев. Жемчужный шелк топа был безбожно измят, а строгий жакет, который я кое-как накинула на плечи, выглядел чужеродным элементом на этом разгоряченном, сломанном теле.

Но хуже всего были глаза. В них больше не было того ледяного, расчетливого профессионализма, с которым я переступала порог этого офиса час назад. Мои зрачки всё еще были расширены, в них плескалась темная, животная сытость, смешанная с пугающим, ненасытным голодом.

Я сбросила одежду прямо на идеальный каменный пол.

Мое тело ломило. Тяжелая, сладкая пульсация внизу живота не утихала, напоминая о каждом яростном толчке его огромной плоти. На бедрах, там, где его жесткие пальцы впивались в мою кожу, фиксируя меня на столе, уже начали проступать бледные, желтовато-синие синяки. Моя грудь болезненно реагировала на малейшее движение — соски были натерты, гиперчувствительны после его жадного рта.

Я шагнула в душевую кабину и включила воду. Упругие, горячие струи ударили по плечам, смывая липкий пот и запах нашего безумия. Но вода не приносила облегчения. Наоборот, прикосновение горячих капель к моим обнаженным, натянутым нервам вызывало острую, пронзительную реакцию.

Я взяла с полочки гель для душа. Строгий, черный флакон без этикетки. Выдавив немного густой, прозрачной жидкости на ладонь, я провела по шее, спускаясь к ключицам. Запах ветивера и кедра ударил в нос. Это был его гель.

Мои руки, скользящие по намыленной коже, вдруг показались мне чужими. Я закрыла глаза. Фантазия мгновенно, безжалостно подкинула образ его больших, шероховатых ладоней. Я представила, как это он намыливает мою грудь, как его пальцы сжимают мои тяжело вздымающиеся полушария. Дыхание снова сбилось. Моя рука сама собой заскользила ниже, по плоскому животу, туда, где всё еще горело пламя его вторжения.

Я коснулась себя.

— Ах... — сдавленный всхлип сорвался с губ и потонул в шуме падающей воды.

Моя плоть была невероятно, болезненно чувствительной. Каждое, даже самое легкое прикосновение моих собственных пальцев отзывалось электрическим разрядом, прошивающим позвоночник до самого затылка. Я была скользкой от мыла и воды, но сквозь эту гладкость я чувствовала припухлость своих лепестков. Я вспомнила его слова. «Ты принадлежишь мне. Вся. До последней капли».

Мои пальцы сделали одно неуверенное, тягучее движение, растирая клитор. Низ живота мгновенно, тяжело стянуло в предвкушении новой разрядки. Мое тело было настолько настроено на него, настолько расшатано двумя мощнейшими оргазмами, что я была готова сорваться в пропасть от одной только мысли.

Но я резко отдернула руку.

Нет. Если я кончу сейчас, здесь, в одиночестве, прячась в его душевой, это будет означать мое полное, окончательное сумасшествие. Я заставила себя открыть глаза, подставила лицо под ледяную воду, переключив рычаг смесителя. Холод ударил по разгоряченной коже, отрезвляя, возвращая в реальность.

Хватит. Ты — директор по развитию. У тебя впереди битва.

Я быстро смыла пену, вытерлась огромным, пушистым черным полотенцем и начала одеваться. Натянуть обратно те же самые строгие брюки и белье оказалось той еще пыткой. Ткань, касаясь моей гиперчувствительной кожи, раздражала нервные окончания, вызывая острые, дразнящие ощущения при каждом движении.

Я привела волосы в порядок, затянув их в еще более тугой узел, поправила макияж, нанеся слой той самой ледяной помады. Броня была восстановлена. По крайней мере, визуально.

Выйдя из ванной, я обнаружила, что кабинет пуст. Станислав ушел на совет директоров. На его столе был идеальный порядок, словно полчаса назад на нем не стонала распятая женщина. И только в воздухе всё еще витал едва уловимый, тяжелый аромат греха.

Я вышла в приемную. Анна, секретарь с внешностью топ-модели и взглядом робота, подняла на меня глаза. Ни единый мускул на ее лице не дрогнул.

— Вероника Викторовна, — она протянула мне тонкую магнитную карту и связку ключей. — Ваш кабинет на восемьдесят четвертом этаже, прямо под нами. Вся необходимая техника уже настроена. Ваши доступы к серверам активированы.

— Спасибо, Анна, — мой голос прозвучал так же холодно и механически.

Я направилась к лифту. Каждый шаг отдавался пульсацией внизу живота. Шелк белья терся о мою влажную, распухшую плоть. Брюки, которые раньше казались мне просто удобной рабочей одеждой, теперь превратились в инструмент медленной, изысканной пытки. Я шла по коридорам "Империи Девелопмент", ловя на себе уважительные и оценивающие взгляды сотрудников, и никто из них не знал, что под этой маской железной леди скрывается женщина, чье тело прямо сейчас горит огнем от воспоминаний о грубых толчках генерального директора.

Острые ощущения. Они преследовали меня каждую секунду. Моя новая жизнь началась с боли, унижения и невыносимого, грязного экстаза. И сегодня в восемь вечера, когда за мной приедет его машина, я шагну в этот ад добровольно.

18

Восемьдесят четвертый этаж. Кабинет директора по стратегическому развитию.

Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, осматривая свои новые владения. Угловой кабинет, чуть меньше, чем у Станислава, но не менее роскошный. Обилие стекла, хрома, темного дерева и серой кожи. Огромный стол буквой "Т", за которым можно проводить совещания с десятком человек. На столе — макбук последней модели, два гигантских монитора, идеальный порядок и стопка свежей аналитики.

Здесь не было места эмоциям. Здесь пахло цифрами, графиками и кровью конкурентов.

Я сделала глубокий вдох. Прохладный, очищенный кондиционерами воздух наполнил легкие, вытесняя липкий морок, оставшийся после кабинета Станислава. Это был мой холодный душ. Возвращение в ту стихию, где я всё контролировала, где мой мозг работал с безупречной, математической точностью.

Я подошла к креслу, осторожно опустилась в него. Низ живота отозвался тупой, ноющей болью, но я стиснула зубы и открыла макбук. Пароль был уже сгенерирован и лежал на стикере. Я ввела его, и система мгновенно пустила меня в святая святых "Империи Девелопмент" — на внутренние сервера с аналитикой.

— Ну что ж, Антон, — прошептала я, открывая папку с досье на "СтройИнвест". — Посмотрим, насколько ты компетентен, когда за тобой не стоит толпа подчиненных, исправляющих твои ошибки.

Мой бывший муж был директором одного из ключевых направлений. Он любил пускать пыль в глаза, обожал красивые презентации и громкие слова о "революции на рынке недвижимости". Но я жила с ним три года. Я знала, как он работает по вечерам. Я знала, что он ненавидит вникать в скучные, черновые детали — логистику, мелкие закупки, скрытые риски субподрядчиков. Он считал это ниже своего достоинства.

Именно там я и начала копать.

Прошло три часа. Я сидела, зарывшись в графики, отчеты о прибылях и убытках, строительные сметы и данные разведки "Империи". Я забыла о боли между бедрами. Я забыла о пугающем мужчине на этаж выше. Мой мозг превратился в сверхточный скальпель, вскрывающий гнойники бизнеса моего бывшего мужа.

И я нашла его.

Проект "Лазурный берег". Элитный жилой комплекс на берегу водохранилища, жемчужина в короне "СтройИнвеста". Проект, которым Антон гордился так, словно сам закладывал каждый кирпич. Я открыла сметы субподрядчиков по геодезии и заливке фундамента. Цифры не бились. Точнее, они бились идеально для презентации инвесторам, но если сопоставить сроки поставки специального бетона и графики заливки с учетом температурных режимов того региона...

Антон гнал сроки. Он экономил на технологических паузах, чтобы сдать нулевой цикл до квартального отчета и получить свой огромный бонус. Это означало, что через год-два фундамент "Лазурного берега" даст трещину. Не критичную для немедленного обрушения, но достаточную, чтобы проект погряз в миллионных судебных исках от VIP-долевиков.

Я откинулась на спинку кожаного кресла. На моих губах заиграла ледяная, мстительная улыбка.

Если "Империя Девелопмент" сольет эту информацию через свои каналы в прессу и архитектурный надзор прямо накануне старта активных продаж, "СтройИнвест" понесет колоссальные убытки. Акции рухнут. А человека, который курировал этот проект — Антона Соколова — не просто уволят. Его распнут на совете директоров и вышвырнут из профессии с волчьим билетом.

Эта мысль наполнила меня первобытным, темным триумфом. Я чувствовала себя всемогущей. Я держала в руках кнопку запуска ядерной ракеты, нацеленной прямо в центр самолюбия и жизни человека, который растоптал мою.

Я перевела взгляд на часы в правом нижнем углу монитора.

17:45.

Мое сердце мгновенно пропустило удар, а триумф улетучился, как дым на ветру.

В восемь за мной приедет машина.

Реальность обрушилась на меня с оглушительной силой. Да, я была гениальным стратегом. Да, я только что нашла способ уничтожить конкурента. Но вся эта власть была дана мне на условиях абсолютного, рабского подчинения. Я могла разрывать компании на части, но вечером я должна была надеть чулки и раздвинуть ноги по приказу человека, который подписал мой приказ о назначении.

Мой желудок скрутило от смеси животного страха и того самого, постыдного, электрического предвкушения, которое никуда не делось. Мое тело было предателем. Оно хотело этого плена. Оно хотело, чтобы Станислав снова прижал меня к стене и заставил забыть свое имя.

Я захлопнула ноутбук, сбросила документы в папку и поднялась. Ноги всё еще были немного ватными.

Мне нужно было поехать в свою убогую съемную квартиру, собрать вещи и подготовиться к переезду в пентхаус. К переезду к мужчине, который не оставил мне выбора.

Я вышла из кабинета, коротко кивнув своей новой ассистентке, и направилась к лифтам. Я должна была действовать быстро. Вызвать такси, доехать до окраины, забросить минимум вещей в чемодан и спуститься вниз ровно к восьми. Станислав не из тех людей, которые прощают опоздания.

Но я не учла одну деталь. Мой бывший муж был трусом, но трусом загнанным в угол, а такие становятся непредсказуемыми. И тень прошлого уже ждала меня там, куда я направлялась.

19

Желтое такси остановилось у обшарпанного подъезда панельной многоэтажки. Дождь, накрапывавший весь день, к вечеру превратился в мелкую, мерзкую морось, пробирающую до костей. Я расплатилась с водителем и, подняв воротник тренча, выскользнула на улицу.

Здесь пахло сыростью, гниющими листьями и безнадегой. Контраст с мрамором и хромом башни "Империи" был настолько разительным, что казался насмешкой. Но мне нужно было пробыть здесь всего час. Схватить чемодан, переодеться и спуститься вниз, к черному автомобилю, который навсегда увезет меня в мою новую, пугающую реальность.

Я подошла к железной двери подъезда, доставая ключи из сумочки, и вдруг краем глаза уловила движение в густой тени под козырьком.

Мое сердце испуганно екнуло. Я инстинктивно отшатнулась, сжимая связку ключей в кулаке, как кастет.

Из темноты, покачиваясь, выступила мужская фигура. В тусклом свете разбитого фонаря я узнала его мгновенно, и волна холодного, колючего раздражения смыла испуг.

Антон.

Он выглядел отвратительно. Дорогой итальянский костюм помялся и запачкался на колене, галстук был небрежно стянут, ворот рубашки расстегнут. Волосы, которые он всегда так тщательно укладывал гелем, слиплись от дождя. От него несло перегаром, сигаретами и отчаянием за километр.

— Ника... — его голос был хриплым, жалким. Он попытался сделать шаг ко мне, но споткнулся.

— Что ты здесь делаешь, Антон? — мой тон был ледяным, резким, как удар хлыста. — Я заблокировала тебя везде. Мой адвокат ясно передал твоим юристам: никаких личных контактов.

Он криво, зло усмехнулся. В его глазах полыхала смесь обиды и пьяной агрессии.

— Адвокаты... Контакты... Какая же ты сука, Вероника. Правильная, холодная стерва. А я-то думал, ты тут страдаешь, слезы льешь в этой дыре... — он обвел рукой обшарпанный фасад здания. — А ты, оказывается, уже успела ноги раздвинуть в правильном месте!

Слова ударили меня, но не причинили боли. Наоборот, они лишь укрепили мою броню.

— Я не понимаю, о чем ты, пьяный идиот, — я отвернулась, пытаясь вставить магнитный ключ в домофон.

— Да всё ты понимаешь! — он вдруг рванулся вперед и грубо, болезненно схватил меня за локоть. Его пальцы впились в мое предплечье. — Мне сегодня безопасники доложили! Ты устроилась в "Империю"! Директором по стратегии! Ты, менеджер среднего звена из конторки, прыгаешь на кресло топа в корпорацию номер один!

Он сжал мой локоть сильнее, притягивая меня к себе. Его зловонное дыхание обдало мое лицо.

— Кому ты там отсосала, Ника? А? Коммерческому? Или сразу под генерального легла? Решила мне отомстить? Решила показать, какая ты крутая? Да ты просто шлюха, которая...

— Убери. От меня. Руки, — произнесла я тихо, но с такой концентрированной, ледяной яростью, что он запнулся на полуслове.

Я не узнавала саму себя. Раньше я бы испугалась его агрессии, попыталась бы успокоить, сгладить конфликт. Но та Вероника умерла на осколках бутылки из-под вина. Нынешняя Вероника носила на своих бедрах синяки от пальцев человека, который мог раздавить Антона, как клопа, одним щелчком пальцев.

Я вырвала руку из его захвата.

— Ты жалок, Антон, — я брезгливо отряхнула рукав тренча, словно к нему прикоснулась крыса. — Ты судишь всех по себе. Ты спал со своей секретаршей в нашей постели, потому что ты трус и ничтожество. А я получила эту должность, потому что я умнее тебя. Я прочитала твои отчеты по "Лазурному берегу", Антон.

Вся краска мгновенно сошла с его лица. Пьяная спесь улетучилась, сменившись паническим, животным ужасом.

— Что... откуда у тебя...

— Твой нулевой цикл — это катастрофа. Ты гнал сроки и нарушил технологию заливки, — я наступала на него, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал как приговор. — Когда "Империя" опубликует этот отчет, ты сядешь, Антон. Не просто потеряешь работу. Ты пойдешь под суд за халатность, угрожающую жизням людей.

Он отшатнулся от меня, тяжело дыша, словно я ударила его под дых. Его губы дрожали.

— Ты... ты не сделаешь этого. Мы были семьей. Ты не можешь меня уничтожить!

— Я уже это сделала, — отрезала я, разворачиваясь к двери.

В этот момент фары прорезали тьму двора. Тяжелый, низкий гул мощного двигателя заставил лужи на асфальте вибрировать. Огромный, глянцево-черный Maybach плавно, как акула в темной воде, вкатился во двор и остановился в трех метрах от нас.

Дверь водителя открылась. Из машины вышел мужчина. Он был похож на шкаф — два метра роста, бритая голова, черный костюм и лицо, не выражающее ничего, кроме готовности убивать по приказу. Он не смотрел на Антона. Его взгляд был устремлен на меня.

— Вероника Викторовна, — его голос был подобен грокоту камней. — Станислав Андреевич просил передать, что машина подана. Ваше время вышло. Я помогу с багажом.

Антон замер, вжавшись в обшарпанную стену дома. Его глаза расширились от ужаса при виде этого черного монстра и охранника, чье присутствие буквально кричало о власти и опасности того, кто прислал эту машину.

— Ника... кто это? — прошептал он, окончательно растеряв остатки смелости. — Что происходит?

Я даже не удостоила его взглядом.

— Поднимитесь за мной, — сказала я водителю, открывая дверь подъезда. — У меня один чемодан.

Я оставила своего бывшего мужа стоять под моросящим дождем, раздавленного, жалкого и обреченного. Моя месть началась.

Через пятнадцать минут огромный водитель аккуратно положил мой чемодан в багажник Maybach. Я скользнула на заднее сиденье. Дверь закрылась с глухим, изолирующим звуком, отсекая меня от прошлой жизни.

Салон утопал в полумраке и пах дорогой кожей. Я откинулась на подголовник, чувствуя, как адреналин после встречи с Антоном начинает отступать. И на его место немедленно хлынула темная, горячая волна предвкушения.

Машина плавно тронулась, увозя меня сквозь ночной город туда, где меня ждал Станислав. В его пентхаус. В мой персональный, роскошный ад, где я уже обещала надеть чулки и раздвинуть ноги.

20

Глянцево-черный Maybach пожирал километры мокрого московского асфальта с бесшумной, хищной грацией. Я сидела на заднем сиденье, утопая в невероятно мягкой коже цвета слоновой кости, и смотрела на проплывающие мимо размытые огни ночного города. Тишина в салоне была абсолютной, почти вакуумной. Звукоизоляция отсекала весь внешний мир с его суетой, грязью и жалкими, пьяными бывшими мужьями, оставляя меня наедине с гулким биением собственного сердца.

Моя рука инстинктивно легла на низ живота. Там, под плотной тканью тренча и строгих брюк, всё еще пульсировал тугой, горячий узел нереализованного до конца возбуждения. И дело было даже не в физиологии. Дело было в том, как легко, как стремительно Станислав сломал мою волю, перепрошил мои инстинкты и заставил желать этого подчинения.

Образ Антона, жалко жмущегося к обшарпанной стене под дождем, уже начал стираться из памяти. Он казался мне пылью. Мелкой, незначительной помехой на пути к чему-то колоссальному и пугающему. Моя месть, ради которой я затеяла игру с "Империей Девелопмент", теперь казалась лишь побочным эффектом. Главным был он. Мужчина, в чей дом меня сейчас везли, как ценный, но полностью бесправный трофей.

Автомобиль плавно свернул на закрытую территорию элитного жилого комплекса. Знакомый подземный паркинг, залитый холодным неоновым светом. Огромный молчаливый водитель открыл передо мной дверь, затем достал из багажника мой единственный, сиротливый чемодан и проводил меня до того самого приватного лифта.

— Дальше вы сами, Вероника Викторовна. Станислав Андреевич ожидает вас, — его голос прозвучал как лязг тюремного засова.

Двери лифта сомкнулись. Я приложила магнитную карту, которую мне выдала Анна, к сканеру, и кабина стремительно рванула вверх, на последний этаж. С каждым преодоленным метром воздуха в моих легких становилось всё меньше. Я поймала свое отражение в тонированном зеркале. Бледная кожа, огромные, лихорадочно блестящие глаза, плотно сжатые губы. Я выглядела как человек, который идет на эшафот, прекрасно зная, что палач невероятно красив и беспощаден.

Лифт остановился. Двери бесшумно разъехались.

В прошлый раз я видела этот пентхаус только в полумраке, освещаемом вспышками молний и огнями ночного города. Теперь же огромное пространство было залито мягким, теплым светом скрытых ламп. Минимализм, доведенный до абсолюта. Темный дуб, черный мрамор, огромные диваны из грубой серой кожи и панорамные окна, за которыми Москва казалась просто россыпью драгоценных камней на черном бархате. Это была берлога хищника-одиночки. Здесь не было ни единой женской детали, ни одного намека на уют или слабость.

Станислав стоял у огромного кухонного острова из цельного куска дикого камня.

Он успел переодеться. На нем были простые, темные домашние брюки, свободно сидящие на узких бедрах, и черная футболка, плотно обтягивающая его колоссальный, литой торс. В руке он держал низкий стакан с янтарной жидкостью.

Услышав звук открывшихся дверей, он медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый, собственнический, темный, пронзил меня насквозь, мгновенно считывая мою неуверенность и дрожь. Он окинул глазами мою фигуру в мокром тренче, задержался на жалком чемоданчике, который я судорожно сжимала за ручку, и его губы изогнулись в кривой, довольной усмешке.

— Добро пожаловать домой, Вероника, — его низкий, рокочущий баритон заполнил собой всё пространство пентхауса, заставляя волоски на моих руках встать дыбом.

— Это не мой дом, — я попыталась вложить в свой голос хоть каплю прежней ледяной уверенности, но фраза прозвучала жалко, как писк мыши перед удавом. Я сделала шаг вперед, отпуская ручку чемодана. — Я здесь только потому, что это было условием моего контракта.

Станислав тихо, хрипло рассмеялся. Этот звук не предвещал ничего хорошего. Он поставил стакан на каменную столешницу, и звук удара стекла о камень показался мне оглушительным.

Он неспешно, с грацией крупного кошачьего, обошел кухонный остров и направился ко мне. Я инстинктивно вжалась в спину, словно пытаясь слиться с панелями лифта, но отступать было некуда. Он остановился в полуметре, нависая надо мной, источая жар и тот самый, сводящий с ума аромат ветивера.

— Условия контракта, — задумчиво повторил он, склонив голову набок. Его глаза сузились. — Давай проясним одну вещь прямо сейчас, чтобы между нами не было недопониманий. То, что написано на бумаге, — это для юристов и налоговой. Твои настоящие условия контракта стою перед тобой.

Он поднял руку, и его горячие, мозолистые пальцы легли на воротник моего тренча. Одно легкое, властное движение — и он распахнул плащ, открывая мой строгий, деловой костюм, который я так старательно приводила в порядок в его офисной ванной.

— Твоя прошлая жизнь закончилась сегодня днем на моем столе, — его шепот обжег мое лицо, проникая прямо в мозг. — Ты больше не жена жалкого неудачника из "СтройИнвеста". Ты не независимая, холодная карьеристка. Здесь, за этими дверями, ты моя. Твои мысли, твои амбиции, твое тело. Если я скажу тебе работать — ты будешь вскрывать конкурентов как консервные банки. Если я скажу тебе встать на колени — ты встанешь.

От его слов у меня перехватило дыхание. Возмущение, дикое, жгучее чувство несправедливости вспыхнуло внутри, но оно мгновенно, предательски захлебнулось в густой, темной волне животного возбуждения. Мой клитор отозвался на его слова острой, болезненной пульсацией. Влага, которую я так старалась смыть холодным душем в офисе, снова начала предательски собираться между моих бедер.

Я ненавидела его за эту власть. И еще больше ненавидела себя за то, что мне это безумно нравилось.

— А если я откажусь? — выдохнула я, вздернув подбородок, пытаясь сыграть в браваду.

Его глаза вспыхнули дьявольским весельем. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моих.

— Ты не откажешься. Потому что ты жадная, Вероника. Ты попробовала настоящую власть в офисе и настоящую, грязную страсть подо мной. И теперь ты на крючке. Ты приползешь ко мне сама, умоляя сломать тебя еще раз.

21

Десять минут. Этого времени едва хватило, чтобы мое сердце перестало биться в режиме панической атаки.

Огромная, утопающая в полумраке спальня встретила меня давящей тишиной и запахом греха, который, казалось, навсегда въелся в темный шелк простыней. Я бросила свой сиротливый чемодан на пуф у изножья колоссальной кровати. Мои руки дрожали так сильно, что я едва смогла расстегнуть молнию.

Каждое движение было пропитано унижением и диким, пульсирующим предвкушением. Я скинула с себя тренч, стянула строгий жакет, расстегнула брюки. Деловая одежда, моя надежная, пуленепробиваемая броня, кучей серой ткани осела на дорогом ковре. Я осталась стоять посреди чужой спальни в одном бежевом белье, чувствуя себя абсолютно уязвимой, обнаженной перед невидимым взглядом хозяина этого дома.

Я открыла чемодан. На самом дне, под стопкой скучных водолазок и свитеров, лежали они. Черные, тончайшие чулки на широкой кружевной резинке. Я купила их когда-то для Антона, надеясь разжечь угасающую искру в нашем браке, но так ни разу и не надела — он всегда был "слишком уставшим". Какая злая ирония, что сейчас я буду надевать их для человека, который намерен этого самого Антона уничтожить.

Я опустилась на край кровати. Матрас прогнулся, посылая по телу фантомные воспоминания о том, как меня вдавливало в него огромное, горячее мужское тело. Сглотнув вставший в горле ком, я медленно, сантиметр за сантиметром, натянула тонкий капрон на ноги. Кружево плотно обхватило мои бедра, оставляя полоску обнаженной, чувствительной кожи между резинкой и краем моих трусиков.

Одного этого вида — мои длинные ноги, обтянутые черным капроном, контрастирующие с бледной кожей — было достаточно, чтобы низ живота свело тугой, тяжелой судорогой. Мой клитор набух, болезненно упираясь в ткань белья. Я была мокрой. Я текло только от одной мысли о том, что Станислав увидит меня такой.

Сверху я накинула короткий, изумрудно-зеленый шелковый халат. Ткань скользнула по плечам, едва прикрывая ягодицы, оставляя открытым глубокий вырез на груди. Пояс я затянула туго, словно это могло защитить меня от надвигающейся бури.

Ровно через десять минут я стояла перед тяжелой, дубовой дверью его домашнего кабинета.

Я занесла руку, чтобы постучать, но дверь оказалась приоткрытой. Я толкнула ее кончиками пальцев и шагнула в полумрак.

Кабинет Станислава был похож на своего хозяина: мрачный, властный, пропитанный запахом дорогой кожи, сигар и денег. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами по экономике и архитектуре. За огромным столом, в свете единственной настольной лампы, сидел он. Перед ним лежали распечатки моих аналитических отчетов по "СтройИнвесту", которые я успела переслать ему на почту еще из офиса.

Он не поднял глаз, когда я вошла. Лишь звук моего прерывистого дыхания и легкий шорох шелка нарушили тишину.

— Подойди, — приказал он, не отрываясь от бумаг.

Мои ноги в чулках и босиком по мягкому ковру ступали бесшумно. Я подошла к столу, остановившись напротив него. Свет лампы выхватил из полумрака мои обнаженные бедра и кружевную кайму чулок, выглядывающую из-под подол халата.

Станислав медленно, с убийственной неспешностью, отложил ручку. Он откинулся на спинку кожаного кресла, сцепил пальцы в замок и наконец поднял на меня взгляд.

Его глаза были чернее ночи. Зрачки расширились, поглотив радужку. Взгляд, тяжелый, физически осязаемый, скользнул по моим ногам, задержался на кружеве чулок, поднялся по дрожащим бедрам, прошелся по талии, туго стянутой поясом халата, и остановился на глубоком вырезе, где тяжело и часто вздымалась моя грудь.

Воздух в кабинете накалился до предела. Я чувствовала, как под его взглядом мои соски мгновенно затвердели, превратившись в две болезненно-чувствительные, острые горошины, упирающиеся в тонкий шелк.

— Отлично, — его голос стал на октаву ниже, пропитавшись густой, темной вибрацией. — А теперь, директор по развитию, доложите мне о критических уязвимостях нулевого цикла проекта "Лазурный берег". И я хочу слышать цифры. Четко и ясно.

Это была изощренная, психологическая пытка. Он заставлял меня использовать мой мозг, мою профессиональную гордость, находясь в состоянии абсолютной, унизительной физической покорности.

Я облизала пересохшие губы. Мой голос дрогнул, когда я начала говорить.

— С-согласно сметам субподрядчиков... сроки заливки фундамента были сокращены на сорок процентов...

Станислав медленно поднялся из кресла. Он обошел стол, не сводя с меня глаз. Я замолчала, словно загипнотизированная.

— Продолжай, — приказал он, останавливаясь у меня за спиной. — Не сбивайся. Сорок процентов. И что это значит для "СтройИнвеста"?

Его большое, горячее тело оказалось в миллиметре от моей спины. Я чувствовала исходящий от него жар. Мое лоно пульсировало так сильно, что мне казалось, влага сейчас просочится сквозь белье и потечет по ногам.

— Это... это означает нарушение температурного режима отвердевания бетона... — я задыхалась. Слова давались мне с невероятным трудом, потому что в этот момент его огромная, горячая ладонь легла мне на поясницу.

Он не сжимал меня, не проявлял грубости. Его пальцы просто медленно, издевательски нежно скользнули вниз, по гладкому шелку халата, очерчивая изгиб моих ягодиц.

— Каков прогноз по микротрещинам? — его шепот обжег мне ухо. Жесткая щетина мазнула по моей шее, заставляя меня выгнуть спину навстречу его руке.

— Восемьдесят... восемьдесят процентов вероятности критического повреждения несущих конструкций в течение двух лет... Ах!

Сдавленный стон вырвался из моих губ, когда его рука скользнула под подол халата. Обжигающе горячие пальцы коснулись моей обнаженной кожи на бедре, прямо над кружевной резинкой чулка. Контраст между его шершавой мужской ладонью и нежным капроном свел меня с ума.

— Идеально, — прорычал он мне в шею. — Твой муж — идиот. А ты — гениальная, порочная сука.

Его пальцы скользнули по внутренней стороне моего бедра, поднимаясь всё выше, к самому эпицентру моего пожара. Я инстинктивно раздвинула ноги, умоляя о прикосновении, умоляя, чтобы он снял это мучительное напряжение, которое рвало меня изнутри. Мой клитор буквально пульсировал в ожидании его жесткого давления. Я запрокинула голову ему на плечо, тяжело и рвано дыша.

22

Рев двигателей бизнес-джета Gulfstream G650 превратился в низкий, утробный гул, едва мы набрали высоту. За иллюминаторами простиралась бесконечная, серая пелена московских облаков, но внутри салона, отделанного полированным ореховым деревом и белой кожей, царила стерильная, удушающая роскошь.

И абсолютно невыносимое, звенящее напряжение.

Я сидела в глубоком, мягком кресле напротив Станислава. На мне снова была надета моя «броня» — строгая юбка-карандаш, плотно облегающая бедра, и безупречная белая блузка. Волосы стянуты в ледяной, идеальный узел. Любой сторонний наблюдатель увидел бы двух топ-менеджеров "Империи Девелопмент", летящих на важные переговоры.

Но никто не знал, что под этой строгой юбкой на моих ногах надеты те самые черные чулки с кружевной резинкой. Никто не знал, что мои трусики уже насквозь пропитаны влагой, потому что всю эту проклятую, бессонную ночь я металась на огромной кровати в его пентхаусе, сходя с ума от пульсирующей, сосущей пустоты между бедрами. Он сдержал свое слово. Он оставил меня гореть.

Станислав сидел, закинув ногу на ногу, уткнувшись в экран планшета. На нем был темно-синий костюм, который сидел на его литом теле так идеально, словно был второй кожей. Он не смотрел на меня с тех пор, как мы сели в машину у его дома. Он игнорировал меня с мастерством садиста.

Каждое его движение — как он перелистывал страницы отчета, как хмурил темные брови, как делал глоток крепкого эспрессо — отдавалось спазмом внизу моего живота. Я ерзала в кресле, инстинктивно сжимая и разжимая бедра. Трение шелковой ластовицы о мой гиперчувствительный, набухший клитор было сладкой, мучительной пыткой. Я хотела, чтобы он посмотрел на меня. Я хотела, чтобы он бросил этот чертов планшет, перегнулся через столик и заставил меня замолчать его губами.

Я задыхалась от собственного порока. Моя грудь тяжело вздымалась, соски, натянутые под тканью бюстгальтера и блузки, болезненно покалывало.

В какой-то момент, не выдержав этого наэлектризованного молчания, я закинула ногу на ногу. Моя узкая юбка предательски задралась, открывая полоску бледной кожи на бедре, прямо над черным кружевом чулка.

Взгляд Станислава мгновенно оторвался от экрана.

Его черные, непроницаемые глаза опустились на мое бедро. Воздух в салоне самолета мгновенно стал плотным, как бетон. Я видела, как дрогнули его ноздри, как сжались челюсти, выделяя резкие, хищные желваки. Он смотрел на эту полоску кожи с таким первобытным, сжигающим голодом, что у меня перехватило дыхание. Внизу живота сладко и тяжело потянуло, горячая волна смазки хлынула с новой силой.

Он поднял глаза на мое раскрасневшееся лицо. В его взгляде читалось ясное, недвусмысленное обещание расправы. Но вместо того, чтобы протянуть руку, он лишь медленно, жестоко усмехнулся и... вернулся к чтению отчета.

Из моего горла вырвался сдавленный, полный фрустрации вздох. Он играл со мной. Он растягивал эту прелюдию до той грани, за которой начиналось безумие.

Полтора часа полета показались мне вечностью в чистилище.

Санкт-Петербург встретил нас привычной свинцовой хмарью, ледяным ветром с Финского залива и мелким, колючим дождем. Кортеж из двух черных внедорожников уже ждал у трапа. Нас везли по мокрым, величественным проспектам Северной столицы, но я не видела красоты города. Вся моя реальность сузилась до мужчины, сидящего рядом со мной на заднем сиденье. Его плечо почти касалось моего, от него исходил жар, и этот контраст между холодом за окном и огнем внутри меня доводил до исступления.

Мы прибыли в роскошный исторический отель в самом сердце города. Швейцары распахивали двери, менеджеры суетились, расстилая перед генеральным директором "Империи" невидимые ковровые дорожки.

Нам был забронирован Президентский люкс на последнем этаже.

Когда тяжелые, двустворчатые двери из красного дерева сомкнулись за спиной услужливого портье, оставив нас абсолютно одних в огромном, поражающем роскошью пространстве, атмосфера изменилась в одну секунду.

Стерильный, деловой фасад рухнул.

Я стояла посреди огромной гостиной, отделанной сусальным золотом и антикварными зеркалами. Сквозь огромные окна был виден серый, мокрый купол Исаакиевского собора. В номере стояла мертвая тишина.

Станислав медленно, не сводя с меня потемневших глаз, снял пальто и бросил его на бархатный диван. Щелкнул замок входной двери — он повернул внутреннюю задвижку, отрезая нас от всего остального мира.

— Сними пиджак, — его голос был тихим, рокочущим, вибрирующим от подавляемой ярости и похоти.

Мои пальцы дрожали, когда я расстегивала пуговицы строгой униформы. Я скинула жакет, оставаясь в одной блузке и юбке. Моя грудь вздымалась так часто, словно я пробежала марафон.

Станислав медленно, хищным шагом хищника, загнавшего добычу в угол, подошел ко мне. Его аура подавляла, заставляя инстинктивно вжимать голову в плечи. Он остановился вплотную, его горячее дыхание обдало мое лицо.

Не сказав ни слова, он поднял руки. Но не для того, чтобы прикоснуться к моей груди или бедрам.

Одним плавным, неуловимым движением он вытащил из ворота своей рубашки свой дорогой, темно-синий шелковый галстук. Я замерла, непонимающе глядя на полоску струящейся ткани в его сильных руках.

— Закрой глаза, — прошептал он, и в его голосе прозвучала та самая, пугающая, темная власть.

Я послушно опустила веки, сдаваясь. Мое сердце билось где-то в горле.

Я почувствовала, как гладкий, прохладный шелк лег мне на глаза. Он завел концы галстука мне за затылок и туго, надежно завязал узел, намертво спутывая его с моими волосами.

Свет померк. Я погрузилась в абсолютную, непроглядную темноту.

Внезапная потеря зрения сработала как детонатор. Все остальные чувства обострились до предела, до животной паники. Я слышала его тяжелое дыхание, слышала шорох его одежды, чувствовала плотный, одурманивающий запах ветивера и мужского возбуждения. Но я не знала, с какой стороны он стоит. Я не знала, куда он прикоснется в следующую секунду.

23

Темнота обрушилась на меня внезапно и абсолютно.

Гладкий, прохладный шелк дорогого галстука плотно прилегал к моим закрытым векам, намертво отсекая свет хрустальных люстр Президентского люкса. Узел на затылке был затянут с безжалостной, мужской уверенностью — не больно, но так, чтобы у меня не осталось ни единого шанса сдвинуть ткань хоть на миллиметр.

Я оказалась заперта в собственной голове. И эта темнота мгновенно сыграла со мной злую шутку.

Лишившись зрения, мой мозг начал лихорадочно компенсировать потерю за счет других органов чувств. Слух обострился до пугающей четкости. Я слышала, как за толстым стеклом огромных окон завывает ледяной петербургский ветер. Слышала свое собственное, рваное, сбитое дыхание. И, что самое страшное, я слышала каждый звук, который издавал он.

Резкий, металлический скрежет расстегиваемой молнии на его брюках эхом отскочил от стен, отделанных сусальным золотом. Этот звук ударил прямо по моим оголенным нервам.

Мои ноги в туфлях на высоких шпильках предательски дрогнули. Я инстинктивно подалась назад, но мои лопатки почти сразу уткнулись во что-то твердое — край тяжелого, антикварного стола. Отступать было некуда. Я стояла посреди чужого, роскошного номера, вслепую, в одной смятой офисной блузке и узкой юбке, под которой мои бедра уже были мокрыми от неконтролируемого, постыдного желания.

— Стас... — мой голос дрожал, срываясь на жалкий шепот. Я хотела попросить его снять повязку. Я хотела видеть его глаза, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию. Но я понимала, что контроль больше мне не принадлежит.

Он не ответил. Вместо слов я услышала мягкий, скрадываемый толстым ворсом ковра звук его шагов.

Он двигался. Медленно. Бесшумно, как крупный хищник, обходящий свою добычу по кругу. Я не видела его, но я чувствовала его присутствие физически. Жар его огромного тела обдавал меня то справа, то со спины, то слева. Запах ветивера, горького шоколада и чистого, концентрированного мужского тестостерона окутывал меня удушливым, пьянящим облаком.

Моя кожа покрылась мурашками. Каждая клеточка моего тела кричала, ожидая прикосновения. Мышцы живота напряглись до рези. Я не знала, куда он ударит в следующую секунду: схватит ли за волосы, вопьется ли в губы, или его жесткие пальцы сразу нырнут под мою юбку. Эта неизвестность сводила с ума, превращая страх в чистую, пульсирующую похоть.

Внезапно его горячее дыхание коснулось моей обнаженной шеи сзади.

Я судорожно втянула воздух, выгибая спину дугой. Моя грудь высоко приподнялась.

— Ты так красиво дрожишь, Вероника, — его низкий, рокочущий голос прозвучал прямо у моего уха. Вибрация его слов проникла под кожу, заставляя низ живота сладко и тяжело сжаться. — Лишенная зрения, ты больше не можешь анализировать. Не можешь строить свои ледяные стратегии. Остаются только рефлексы. Инстинкты. И твое тело, которое отчаянно хочет меня.

Его руки легли на мои плечи. Крупные, обжигающе горячие ладони. Он не стал меня целовать. Вместо этого его пальцы скользнули по шелку моей блузки, нащупывая верхнюю пуговицу.

Я замерла, боясь даже дышать.

Он расстегивал пуговицы с убийственной, мучительной медлительностью. Одна. Вторая. Третья. Каждое движение его пальцев сопровождалось легким, дразнящим касанием костяшек к моей обнажающейся коже. Прохладный воздух люкса скользил по ключицам и груди, но там, где он прикасался ко мне, полыхал настоящий пожар.

Распахнув блузку до самого конца, он не стал ее снимать. Он просто стянул ткань с моих плеч, позволяя ей скользнуть вниз по рукам и упасть на ковер с тихим, почти неразличимым шорохом.

Я осталась в строгом, гладком бюстгальтере. Мои соски, стянутые холодом и диким возбуждением, болезненно упирались в ткань чашечек.

— Ты вся горишь, — констатировал он, и его голос опустился на октаву ниже, пропитавшись густой, темной жаждой.

Его руки скользнули с моих плеч на талию. Он жестко, властно обхватил меня, большие пальцы впились в живот прямо над поясом юбки, а остальные пальцы жестко зафиксировали поясницу. Одним сильным, рывкообразным движением он притянул меня к себе, разворачивая лицом.

Мой таз с силой впечатался в его бедра.

— Ах! — сдавленный вскрик сорвался с моих губ.

Сквозь тонкую ткань моей узкой юбки я почувствовала его. Огромную, каменную твердость, пульсирующую жаром сквозь расстегнутую молнию его брюк. Он был возбужден до предела. И он заставил меня прочувствовать это, медленно, издевательски потираясь своим напряженным бедром о мой распухший, изнывающий от пустоты центр.

Трение было электрическим. Меня прошило током от макушки до пят. Влага между моими ногами стала такой густой, что я чувствовала, как она пропитывает кружево белья.

Я инстинктивно потянулась к нему руками, пытаясь обхватить его за шею, вцепиться в его плечи, ища опоры в этом океане слепого безумия.

Но он перехватил мои запястья прямо в воздухе. Его хватка была железной.

— Нет, — прорычал он. — Ты не будешь меня трогать, пока я не разрешу. Твоя задача сейчас — только чувствовать.

Он завел обе мои руки мне за спину, сжимая оба запястья одной своей огромной ладонью. Я оказалась полностью обездвижена, выгнута навстречу ему, ослепленная и абсолютно беззащитная.

Его свободная рука поднялась к моему лицу. Горячие, шероховатые пальцы прочертили линию по моей скуле, спустились к подбородку и жестко, властно зафиксировали его, заставляя меня приподнять голову.

— Открой рот, — приказал он.

Я послушно, как сломанная кукла, разомкнула дрожащие губы.

Его рот накрыл мой. Это был не поцелуй. Это было вторжение. Его язык ворвался внутрь, глубоко, жадно, со вкусом эспрессо и темной власти. Он целовал меня с такой первобытной яростью, что у меня закружилась голова. Я не видела его лица, я не могла обнять его, я могла только принимать этот напор, отвечая ему с тем же отчаянным, стонущим голодом.

В то время как наши языки вели ожесточенную войну, его рука, удерживающая мой подбородок, скользнула вниз. К моей груди.

24

Звук расстегиваемой на моей юбке молнии в полной темноте прозвучал оглушительно громко.

Каждый зубчик, расходящийся под напором его уверенных пальцев, отдавался микроскопическим электрическим разрядом в моей крови. Я лежала на шелковых простынях огромной кровати Президентского люкса, не смея пошевелить ни рукой, ни ногой. Его приказ "руки по швам" всё еще звенел в ушах, удерживая меня на месте крепче любых цепей. Мой мозг, лишенный визуальной информации, превратил мое тело в один сплошной, пульсирующий радар, настроенный только на него.

Станислав действовал без суеты. Его руки скользнули под пояс узкой ткани, обхватили мои бедра, и одним плавным, сильным движением он стянул юбку вниз, по моим ногам, бросив ее куда-то на пол.

Холодный воздух кондиционера коснулся моей обнаженной кожи. Из одежды на мне остались только гладкий бежевый бюстгальтер, кружевные трусики, насквозь пропитанные моей собственной влагой, и те самые черные чулки на широкой резинке.

Я задрожала. Не от холода — от пронзительного, животного чувства абсолютной уязвимости. Я была распята перед ним вслепую. Я слышала его тяжелое, прерывистое дыхание где-то в районе моих коленей. Он смотрел на меня. Я буквально кожей ощущала этот тяжелый, темный, раздевающий взгляд, который сканировал мои дрожащие бедра, полоску обнаженной кожи над чулками и тяжело вздымающуюся грудь.

— Сведи руки над головой, — приказал он низким, вибрирующим баритоном.

— Стас... что ты... — мой голос сорвался на испуганный шепот, но мое тело, сломленное его властью, послушно выполнило приказ. Я подняла руки, скрестив запястья на прохладной подушке.

Я услышала шорох ткани. Затем почувствовала, как что-то гладкое и прохладное обхватывает мои запястья. Это был пояс от гостиничного халата или еще один шелковый галстук — в темноте я не могла разобрать. Он несколько раз обмотал ткань вокруг моих рук, жестко, но не причиняя боли, а затем привязал концы к массивным, резным прутьям изголовья кровати.

Паника, смешанная с диким, извращенным возбуждением, ударила мне в голову. Я дернула руками. Крепко. Узел не поддавался. Я была полностью, абсолютно обездвижена и ослеплена. Шелковый плен захлопнулся.

— Зачем? — выдохнула я, тяжело дыша. Моя грудь ходила ходуном, соски болезненно терлись о ткань лифа.

— Потому что я не хочу, чтобы ты мне мешала, Вероника, — его голос прозвучал так близко, что я вздрогнула. Он навис надо мной. Его горячее дыхание обдало мое лицо. — Твои руки будут пытаться притянуть меня. Ты будешь умолять меня войти в тебя. А я планирую растянуть это удовольствие. Я хочу, чтобы ты сошла с ума в этой темноте.

Он не лгал. Пытка началась в ту же секунду.

Его руки — обжигающе горячие, шершавые — легли на мои щиколотки. Поверх тонкого капрона чулок. Медленно, с убийственной неторопливостью, он начал вести ладонями вверх по моим икрам, к коленям, к бедрам. Это прикосновение было невесомым, почти призрачным, но оно сводило с ума. Нервные окончания взрывались микро-вспышками.

— Ах... — тихий стон вырвался из моего горла. Мои мышцы непроизвольно напряглись, бедра попытались сжаться, чтобы защитить пульсирующий, изнывающий от пустоты центр, но он легко пресек эту попытку, властно раздвинув мои ноги шире.

Его руки миновали кружевную резинку чулок и коснулись обнаженной кожи на внутренней стороне бедер. Меня выгнуло дугой. Я задыхалась.

Но он не пошел туда, куда я так отчаянно жаждала. Вместо того, чтобы коснуться моей истекающей соками плоти, его ладони скользнули по моим бедрам, перешли на талию, а затем поднялись к груди.

Щелчок застежки на спине прозвучал как выстрел. Он стянул бюстгальтер, освобождая мою тяжело вздымающуюся грудь.

И тут же его горячий, влажный рот накрыл мой правый сосок.

— А-а-ах! — мой крик разорвал тишину номера.

В темноте ощущения удесятерились. Вакуум, который он создал своими губами, был невероятно сильным. Он втягивал пульсирующую горошину, посасывая ее с ритмичной, тянущей силой, в то время как его жесткая щетина царапала нежную кожу груди. Я забилась в своих шелковых путах, впиваясь пальцами в ткань узла. Звон в ушах смешался с влажным, хлюпающим звуком его поцелуев.

Его язык описывал восьмерки вокруг соска, а затем зубы слегка, до болезненной сладости, прикусили его. Я зарыдала в голос, не в силах выносить эту интенсивность.

— Тебе нравится, моя послушная девочка? — прорычал он мне в ключицу, переходя ко второй груди, уделяя ей такое же яростное, безжалостное внимание. — Чувствуешь, как твое тело плавится?

Я не могла ответить. Мой разум отключился. Внизу живота бушевал ураган. Мое лоно пульсировало так сильно, что мне казалось, я сейчас умру от нехватки давления. Я извивалась тазом по шелковым простыням, бессознательно ища трения, ища хоть чего-то, что могло бы заполнить эту черную, сосущую дыру внутри меня.

Но он был безжалостным дирижером.

Оторвавшись от моей груди, он начал прокладывать дорожку из обжигающих, влажных поцелуев вниз. Вдоль ложбинки живота. Его язык слизывал капельки моего пота, его губы оставляли горячие, красные следы на моей бледной коже. Каждый сантиметр его продвижения вниз заставлял мое сердце биться еще быстрее.

Он остановился прямо над краем моих кружевных трусиков.

Я затаила дыхание. Грудь замерла на полувдохе. Сейчас. Пожалуйста, Господи, сейчас. Пусть он разорвет эту ткань и возьмет меня.

Его горячее дыхание пробилось сквозь насквозь промокшее кружево, овевая мой воспаленный клитор. От этого легкого потока воздуха по телу пробежал такой сильный электрический разряд, что у меня свело пальцы на ногах.

— Такая мокрая... — его низкий шепот вибрацией отдался в самом центре моего естества. — Ты почти испортила это красивое белье.

Его зубы зацепили край кружева. Медленно, неотвратимо, он потянул ткань вниз. Трусики соскользнули по моим бедрам и упали на пол.

Я была полностью обнажена перед ним. С завязанными глазами, связанными руками, в одних только черных чулках, распятая на огромной кровати. Мои ноги были широко раздвинуты, открывая ему самое сокровенное. Воздух коснулся моей влажной, пульсирующей плоти.