В этом аду — ты мой рай - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора TERA VELDRIN (самиздат)

Всё. Больше никогда. Ни с кем.

Они всегда говорят: “Если мужчина любит тебя — он защитит твои границы.”

Никто не предупреждает, что некоторые мужчины входят в твою жизнь без спроса, как в казино, и начинают делать ставки.

На тебя.

Я стояла посреди своей квартиры. В футболке, которую давно пора выкинуть, и с руками, дрожащими от ярости, но ещё больше — от боли.

Передо мной — он. Мужчина, которого я любила. Мужчина, который только что проиграл в казино мою машину. Мои сбережения. И часы моей матери. Единственное, что осталось от неё, после того, как её тело упаковали в серый мешок и закрыли молнию.

— Это… это была ошибка, Кейт, — выдавил он. — Я… я просто…

— Ты заложил мою мать, Джейк.

Молчание. Такое, в котором даже стены понимают: дальше будет не крик. Дальше — разрушение.

— Я думал, я всё верну. Я почти выиграл.

— Ты почти выиграл? — я рассмеялась. Не голосом. Грудной клеткой. —Ты не почти выиграл. Ты полностью проиграл.

Он сделал шаг ко мне. А я отступила.

На шаг.

На два. На всю нашу любовь назад.

— Мне нужно немного времени…

— Нет, тебе нужно немного мозга, но поздно.

Я достала коробку. Ту самую. С замшевым покрытием. В ней раньше лежали золотые часы. Те, что мама носила на запястье, всегда закатывая рукав, когда нервничала.

— Они больше не тикают. И не потому, что время остановилось. А потому что ты продал его за фишки.

Он плакал.

Я тоже. Только я — внутри.

— Кейт, я тебя люблю…

— Не смей, — прошептала я. — Не марай это слово. Оно мне ещё пригодится. Когда-нибудь. С кем-нибудь. Кто не поставит меня на красное и не скажет: «Повезёт — отыграюсь.»

Я подошла к нему. Взяла ключи от его машины. Бросила.

— Вот твоя жизнь. А вот моя — заканчивается здесь.

Он стоял.

Пустой.

А я — наконец полная…Гнева. Решимости. Свободы.

И вот тогда я поняла: он был не потерей. Он был квитанцией. За мою новую жизнь.

Он не хлопнул дверью.

Он даже не посмотрел назад.

Он просто исчез. С той лёгкостью, с какой исчезают вещи, которые ты держала слишком близко к сердцу, надеясь, что если ты дашь достаточно тепла, если ты любишь сильно, искренне, даже с болью, всё-таки можно будет кого-то спасти.

Но люди — это не проекты.

Люди — это не трещины, которые можно зашпаклевать по выходным, а потом вместе пить вино и делать вид, что всё хорошо.

Люди — это выбор, он выбрал не меня.

И вот я стою в этой кухне. С каплями на полу, которые, кажется, уже не от чая. С дрожью в пальцах, которую я не могу остановить.

С чувством, будто меня вывернули наизнанку, вытряхнули всё, что во мне было тёплого, любящего, наивного и оставили только стены, воздух и коробку.

Эту коробку. С бархатной обивкой. С теми самыми часами, что мама носила всю свою жизнь. С теми самыми стрелками, что тикали у неё на запястье, пока она держала меня за руку, пока мы вместе пекли блины в воскресенье, пока я говорила: «мам, не умирай, я ещё не выросла».

Он заложил её время.

Он поставил на удачу мои воспоминания.

Он проиграл мою мать. И, что самое страшное, он даже не понял, что сделал. Он назвал это ошибкой. Маленькой, невинной, «я просто хотел вернуть», как будто любви можно прикрепить бонусную карту, как будто чувства — это фишки, а я — чертов жетон, который можно кинуть в автомат, надеясь, что вылетит джекпот.

Но джекпота не было. Были только я. Голая, раненая, сильная, такая же уставшая, как мои мамины золотые стрелки, что навсегда остановились на 19:43 — ровно в то время, когда он признался, что отдал их за один вечер в аду, в который я не приглашала его заходить с моим именем на устах.

Я медленно сползла по стене.

Кафель холодный.

Подушка, на которой он спал, — вмятая.

Запах кофе, который я когда-то варила ему в пять утра, — ещё в воздухе. И я дышала им, как будто пыталась выдохнуть этого мужчину из груди, выкашлять его, выцарапать из себя, вырвать с криком. Но вместо крика — тишина. Та самая, когда ты уже не плачешь. Когда ты не рыдаешь в голос. Когда ты просто сидишь и понимаешь: всё.

Больше никогда. Ни с кем. Никак...

В дверь постучали.

Один раз…

Потом ещё…

Я не ответила.

Ключ повернулся.

Энн. Моя подруга. Моя кость. Та, которая чувствует мой надлом даже через бетон. Она вошла, ничего не говоря, присела рядом, и просто обняла меня — ту самую, в которой всё давно выгорело. И я не сдержалась. Я сжалась в ней, как девочка. Расплакалась. По-настоящему. Без фильтров.

А она прошептала:

— Знаешь, Кейти… Жизнь — она та сука, которая иногда встаёт раком. Не потому что хочет, а потому что так удобнее срать на нас сверху. Но, блядь, Кейт, если ты не поднимешься с этой плитки, если ты не наденешь каблуки, не накрашешь губы, не выйдешь вон из этой квартиры, она так и будет трахать тебя без спроса. А ты — не та, кого можно трахать. Ты та, кто рвёт простыни. Кто убивает взглядом. Кто молчит так, что мужчины учат твои паузы, как стихи. Так что поднимайся. Сбрось этого неудачника с себя. И иди за вином. Или за жизнью. Потому что сейчас — ты не в аду. Ты в начале.

Я сидела. Слушала. И вдруг поняла — я не одна.

Я с собой.

Я снова с собой. И, возможно, это — лучшее, что могло случиться.

Не для тебя

Солнце садилось в том особом углу неба, где даже грусть перестаёт быть важной.

Воздух пах морем, мятой и золотыми телами, разложенными по шезлонгам, как грехи на исповеди.

Мы были на побережье, в гостинице, где полотенца пахли цитрусом, а завтраки приходили в номер раньше тебя.

И я, Кейт, — была здесь. Без него. С собой.

Мы с Энн только что поднялись в номер. Она скинула сандалии, раскинула волосы, глотнула ледяного сока и закричала из ванной:

— Я должна встретиться с Нико! Он не работает сегодня, и у нас, как бы это сказать…

(голос снижается до коварного шёпота) — Незапланированный ужин с поцелуями.

Я усмехнулась.

Энн. Мой ветер. Если бы душа могла смеяться — она звучала бы как Энн. Слишком громкая, слишком яркая, слишком настоящая, чтобы быть случайной.

— Ты со мной? — крикнула она, выскакивая в полотенце и глядя в зеркало, как будто там могла быть реальность, где у неё прыщ.

— Нет, — сказала я. — У меня свидание с одиночеством.

— Кейт, ты серьёзно?

— Абсолютно. Закажу в номер. Или просто прилягу.

— Нет.– Она уже в белье, ищет платье с яростью супергероя. — Я не позволю тебе провести вечер в отеле, когда там, за стеклянными дверями, — вино, мужчины, и лёгкий ветер, который трогает кожу лучше, чем твой бывший.

Я промолчала.

Она подошла ко мне. Села на край кровати. Взяла мои руки.

— Кейт. – Голос, без шуток. Почти боль. — Я знаю, что ты внутри себя — как после пожара. Но ты не мёртвая. Ты просто стоишь на обломках. А море — оно для того, чтобы их смыло. Я не буду уговаривать. Но знай: Я не брошу тебя. Но ты должна сама выйти. Пусть даже в одиночестве. Пусть даже без макияжа. Пусть даже просто в чёрном платье и с нулевыми ожиданиями. Потому что жизнь ждёт. А ты — всё ещё красива, мать твою. Даже с этим взглядом “я пережила смерть и кофе без сахара”.

Я выдохнула. Посмотрела на свои ноги. На тонкие лямки чёрного платья. На своё отражение в зеркале: кожа чуть загорела, волосы ещё не высохли, и глаза, в которых всё ещё живёт женщина, просто временно спрятавшаяся.

— Хорошо, — сказала я. — Я выйду.

Энн просияла, как только она может. Как будто я не согласилась на прогулку, а подписала контракт с жизнью.

— Я обожаю тебя, — сказала она. — Но в номер — ничего не заказывай. Это отпуск, а не похороны.

Она ушла. Шлёпанцы шлёпали по коридору, как аплодисменты новой главе.

Я осталась. С телом, которое ещё помнило объятия, и сердцем, которое было готово забывать.

И я встала. Оделась. Провела пальцем по шее, будто закрывала молнию прошлому.

Потому что сегодня я не хотела любви. Я хотела себя. И немного вина. И улицу, по которой я могла идти не к кому-то — а от самой себя.

Я вошла в бар, как входят в чужую жизнь: без предупреждения, без разрешения, без плана остаться.

Я не хотела есть.

Я не хотела говорить.

Я просто хотела сесть, и почувствовать, как холод стекла в пальцах напомнит мне, что я ещё чувствую.

На мне было чёрное платье — то самое, которое мягко скользило по телу и обтекало бедра, как будто знало, что я не нуждаюсь в украшениях, потому что моя усталость и была моим лучшим макияжем.

Волосы распущены. Чёрные. Тяжёлые. С запахом моря, и солью, впитавшейся в кончики, как напоминание: даже свобода требует жертв.

Я выбрала высокий стул у барной стойки. Никаких окон. Только отражения. Зеркала за спиной бармена — чистые, холодные, как память.

Я видела в них себя.

Профиль. Шею. Взгляд, в котором всё ещё плавал остаточный пожар.

Бармен посмотрел на меня, не улыбался. Он просто смотрел. Так, как смотрят на ожог: не трогая, но не отводя глаз.

И я знала — он видел женщин. Тысячи. Но сейчас он видел меня.

— Что будете?

— Красное. Не кислое. Тёплое.

Он кивнул.

Пальцы почувствовали прохладу стекла, и я сжала его чуть сильнее, чем надо. Будто вино могло стать якорем. Будто можно было уйти от себя на глоток дальше. На вкус оно было насыщенным. С оттенком вишни, чуть металлическим послевкусием, как будто кто-то положил в бутылку золотую серёжку — чужую, забытую, с историей. Оно обожгло язык. И я поняла — я снова жива.

В углу сидела женщина. Корсет, короткое платье, туфли как острые замечания. Она пила игристое, смеялась, будто репетирует, смотрела по сторонам. Искала мужчину. Не конкретного. Просто — мужчину.

Я сделала второй глоток.

И третий. Аромат пронёсся по груди, как дыхание кого-то, кого я никогда не знала, но однажды любила.

Запах барной стойки — дерево и чистый спирт.

Свет — приглушённый, золотой, как час до шторма.

Люди вокруг — голоса, движение, смех, фоновая реальность, в которую я не вписывалась, но и не пыталась быть частью. Я просто сидела. Плечи расслаблены. Колени чуть приоткрыты. Губы, обведённые вином.

И бармен снова посмотрел.

— Всё в порядке?

— Именно поэтому я здесь, — ответила я. — Чтобы было не в порядке. Хоть немного.

Он не понял.

Это была не фраза. Это была форма дыхания.

Я была не женщиной в баре.

Я была напоминанием, что из боли может вырасти что-то опасное. И что иногда вино — это не напиток, а способ не разбить бокал об пол, а просто держать его — и держать себя.

Он вошёл, и не просто как мужчина, а как ответ на вопрос, который никто не осмеливался задать вслух.

И нет — я не говорю о банальной красоте, это был не «просто красивый» мужчина. Это был мужчина, после которого даже боги идут пить.

Чёрная рубашка. Рукава чуть закатаны, как будто он решал дела, а потом решил зайти в твой вечер, и сделать его своим.

Челюсть, что могла бы вести за собой войны.

Губы — те самые, которые не должны просить, чтобы их хотели.

Глаза — синие, но не небом. Синие, как лед, под которым утонуло слишком много женщин.

Я видела, как она встала. Та, в коротком, будто из чужого шкафа. Слишком стройная, чтобы быть живой, слишком весёлая, чтобы быть свободной. Она не подошла — она влетела, как будто кто-то отпустил пружину, которую сжимали годами. И он поймал её. Не просто руками — собой. Обнял за талию, но не остановился, медленно, уверенно, опустил руку ниже. Она захихикала. Как девочка, которую не учили, что смех может быть валютой.

ДАНТЕ

Я всегда считал, что знаю, как выглядит желание.

Оно пахло дорогим парфюмом, ступало на мрамор острым каблуком и умело улыбалось — так, что под этой улыбкой пряталось нечто большее, чем флирт. Оно смотрело исподлобья, медленно, будто взвешивало: убивать ли — или соблазнять.

Это было не просто желание. Это был выбор. И я — человек, который привык брать то, что ему принадлежит.

В тот вечер всё пошло иначе.

Я увидел её.

И с этого мгновения слово “желание” стало звучать иначе. Оно больше не шептало — приказывало.

Она вошла — как последний глоток воздуха перед утоплением.

Слишком уверенно, чтобы пройти мимо.

Слишком точно, чтобы поверить в случайность.

Чёрное платье от Chanel. Лаконичное. Безукоризненное.

Оно не облегало — командовало. Обнимало силу, а не форму. Делало видимым то, что другие вырезают скальпелем и выдавливают через чужие вкусы.

Она не стремилась быть богиней.

Она просто вошла — и Олимп занял очередь.

Волосы — цвета тьмы. Не просто чёрные: будто сама ночь укрылась у неё на плечах, забыв небо.

Каждая прядь — живая. Упрямая, свободная.

Я ловил себя на зависти к ветру, который имел право касаться её раньше, чем я.

Но глаза…

Голубые — не небо, не лёд. Стекло, через которое видно душу, но нельзя согреться. Я почувствовал, как их холод проходит сквозь кости.

Там была ирония. Спокойствие хищника.

Она уже знала, что я упаду.

Вопрос был один: стоит ли поднимать меня потом — или пройти мимо.

Она сидела у барной стойки и пила красное вино. Тёплое. Медленное. Как тело, к которому возвращаешься ночью — не за лаской, а за правом снова быть собой.

До этого я уже отправил одну блондинку в номер. Пожал плечами, бросил дежурное:

— Приятного вечера.

И вычеркнул.

Имя не запомнил. Потому что с той самой секунды, как увидел Её — всё остальное стало фоном. Люди, звуки, мысли.

Осталась только Она. И вино, которое я хотел выпить с её губ.

Она провела пальцем по краю бокала. Движение — тонкое. Замедленное. Маникюр — тёмный, уверенный, как подпись под приговором.

Её не интересовали взгляды. Она умела создавать тишину, в которой внимание падало к её ногам — без команды, без просьбы.

Я смотрел. Не из любопытства. Из голода и не собирался отводить глаз.

Когда её взгляд поймал мой — я понял: это не случайная встреча. Это начало и если я промолчу сейчас — буду ненавидеть себя дольше, чем живу.

…Она ушла и вместе с её каблуками по полу прошёлся приговор:

— Ты не бог, Данте. Ты — костюм с пулей в сердце, которую никто не выстрелил. Я — просто стояла рядом. А ты сам нажал курок.

Я остался...

Как идиот. Сильный, ухоженный, с оружием за спиной — но всё равно идиот.

Один. Перед пустотой, пахнущей её духами.

Я пил... не вино, себя. Глоток за глотком — не ради забвения. Ради памяти.

Она не сказала “нет”.

Она посмотрела так, будто “да” никогда не существовало.

А я?

Я привык к улыбкам — ещё до того, как подхожу.

К телам, открывающимся без просьбы.

К шепоту “ещё” — до того, как я произнёс “теперь”.

Но она… Она посмотрела — и мне впервые не захотелось взять.

Захотелось сгореть. В ней. Из-за неё.

Я пытался забыть. Выбить. Выкурить. Выпить.

Затоптать другим телом, другим голосом, другим утром.

Не получилось... сука, она не уходит.

Я видел — как она держит бокал. Как губы касаются стекла. Как взгляд скользит по комнате и проходит мимо. Не потому, что меня не видно, а потому, что мне нет цены.

Это не удар в лицо. Это ниже. В гордость. В самую тёмную часть меня, где сидит привычка выигрывать.

И вдруг я понял: Она — не женщина. Она кризис. Разлом. Стихия. Я не хочу её.

Я хочу уничтожить её, чтобы она больше не могла так смотреть. Так молчать. Так проходить мимо, будто меня не существует.

Я хочу, чтобы дрожала. Соскальзывала с собственного имени, как я — с её “не для тебя”.

Я хочу быть её голосом. Её срывом. Её ошибкой. Её ломкой.

Потому что если я не получу её — мне никто больше не нужен. Остальные — слишком дешёвая подделка, чтобы стереть даже след от её взгляда.

Я — Данте Кавалли. Сын мафии. Мужчина, от которого бегут даже черти.

Я хочу её и если она не придёт — я перепишу этот грёбаный мир так, чтобы он сам отдал её мне.

Я повернулся к бармену.

Не сразу.

Сначала допил медленно. Без спешки. Будто в этом глотке мог спрятать желание вцепиться в неё зубами.

Бармен стоял напротив, глядя так, словно не до конца понимал, с кем сейчас говорил.

— Кто она? — спросил я.

Он моргнул. Не дурак. Просто не привык, что я спрашиваю.

Но я не спрашивал, обычно — приказывал. А сейчас голос звучал тихо. Почти спокойно.

Почти…

— Кто она, — повторяю.

Он чуть напрягся.

— Не знаю,босс. Она впервые здесь.

— Тогда сделай так, чтобы она была у меня на ладони до завтра.— Имя. Где живёт. С кем живёт. Работает ли. Где работает. Сколько ей лет. На кого смотрит. Сколько тратит. Что пьёт. Если у неё есть собака — мне нужен её кличка. Если у неё есть мужчина — мне нужно его горло.

Он открыл рот, словно собирался что-то сказать, но почти сразу закрыл его, так и не издав ни звука — правильно сделал: сначала следует подумать, а уже потом говорить, особенно когда на другой стороне стойки стоит человек, для которого слово весит не меньше, чем выстрел.

Он думал, а значит — ещё жил.

— Конечно, — произнёс он автоматически, с той бездумной покорностью, которая часто звучит в голосе людей, ещё не осознавших, с кем именно они сейчас разговаривают.

— Нет, — ответил я, не повышая тона, но уже перехватывая разговор. — Не «конечно».

Я протянул ему карту — чёрную, с той самой гравировкой, которую в этом городе видят редко, а если и видят, то за секунду до того, как начинают метаться по улицам в панике, как крысы, что чувствуют запах огня в вентиляции.

Цветы, от которых не хочется засыпать

Стук в дверь — резкий, точный, как выстрел.

Не растерянное «извините», не гостиничное «room service», а скорее нечто между «открой сейчас» и «не заставляй повторять».

Я проснулась, не сразу поняв — это реальность или остаток сна, в котором я уже опаздывала, уже терялась, уже закрывала за собой какие-то чужие двери.

Открыла дверь без особой осторожности. Глупо. Я слишком уставшая, чтобы бояться. Или слишком спокойная, чтобы помнить, что должна.

В коридоре пахло морем и кофе — пряным, несерьёзным, чужим. Волосы — спутаны.

Футболка — растянутая, не моя.

Скорее всего — Энн.

Я в ней утонула.

На пороге стоял мужчина. Белая рубашка.

Рука аккуратно держит большой букет.

Ни улыбки.

Ни спешки.

Лицо — нейтральное. Как у тех, кто ничего не говорит, потому что всё уже передал.

Он просто кивнул:

— Для вас.

Я взяла цветы — слишком тяжёлые, слишком живые.

Они пахли — не как флористический отдел в супермаркете.

Они пахли вопросами.

И вечером, которого я не ждала.

Фиолетовые орхидеи — будто написаны кистью, на грани между дерзостью и тайной.

Белые каллы — как из похоронных снов: элегантные до преднамеренного равнодушия.

И чёрные георгины — редкие, тёмные, почти нелепые.

Всё вместе — красиво.

И неправильно.

Как я.

Как он.

Я нашла карточку.

Плотная бумага — не из цветочного магазина.

Шрифт — не типографика.

Почерк.

Мужской.

Уверенный, но без давления.

Стиль того, кто не доказывает.

Просто пишет: «Это было неожиданно приятно. Не люблю, когда женщины уходят. Но тебе — простил. Пока.»

Я закрыла дверь.

Осталась — с цветами в руках и холодом вдоль позвоночника, как будто что-то уже началось, и я не знаю — в каком жанре.

Прислонилась к двери.

Смотрела на орхидеи.

И впервые за долгое время — улыбнулась.

Только губами.

Потому что внутри была та самая тишина, которая не имеет отношения к покою. Скорее — к напряжению перед грозой, к новому уровню игры, к ощущению, что я стала кем-то, чью спину уже изучают.

Целиком.

С прицелом.

Я знала: ничего хорошего из этого не выйдет. Потому что такие букеты не присылают, чтобы сделать комплимент.

Их дарят — как шаг в захват: мягкий, выверенный, без шума, но с закрытой дверью за спиной.

Он простил. Пока. И именно это «пока» было самой дорогой частью букета.

Я поставила цветы в раковину — всё равно хотела, чтобы они дожили до вечера. И вдруг поняла: я хотела, чтобы он ещё раз что-то прислал. И одновременно — чтобы больше никогда.

Энн зашла в номер — как всегда: слишком громко для утра и слишком красиво для гостиничного халата. У неё был вид женщины, которая либо уже влюблена, либо только что кого-то отшила — а в её случае это, скорее всего, происходило одновременно.

— Кейт! — позвала она, а потом прищурилась, заметив меня у окна. — Ух ты. Кто умер?

Я не ответила сразу.

Просто стояла, прислонённая плечом к стеклу, и смотрела, как в раковине медленно оседают лепестки.

Фиолетовые.

Белые.

Чёрные.

Цветы, которые даже во сне не принесут покоя.

Энн бросила взгляд на букет.

Подошла.

Склонилась — почти уважительно.

— Это не розы, — заметила она. — И не я тебе их подарила. Хотя могла бы. Кто?

Я всё ещё молчала.

Потому что иногда, чтобы не соврать, нужно сначала успокоить собственную кожу.

Я повернулась к ней. Медленно.

Губы были сухими.

Сердце — нет.

Я посмотрела ей в глаза. И сказала:

— Ты когда-нибудь получала цветы, от которых хочется закрыть глаза… и спрятаться?

Энн остановилась.

Даже дыхание у неё изменилось. Потому что вопрос был не про букет.

Он был про страх — страх, который пахнет орхидеями и почерком мужчины, чьё «пока» звучало как предупреждение.

Она села на край кровати.

Я осталась стоять.

— Кейт…

— Я не жалуюсь.

— Я не спрашиваю. Я просто… ты боишься?

Я вздохнула.

Всё внутри меня хотело сказать: нет.

Но — напряжена была шея.

И плечи.

И запястья, которыми я обнимала себя — без причины.

— Нет, — я улыбнулась. — Я не боюсь. Но я не уверена… что хочу знать, что будет дальше.

А он — уверен.

Вот и всё.

— Давай сегодня не будем делать вид, что мы отдыхаем от мужчин, — сказала Энн, накидывая на глаза очки, она выглядела как будто кто-то взял солнечный свет, перемешал с персиковым мороженым, добавил щепотку французского шика и вылил всё это в человеческую форму.

Её кожа — фарфор с живыми веснушками, будто она родилась из поцелуя лета.

А глаза? Глаза Энн — это два океана с GPS-навигатором в твою неуверенность.

— Я пригласила Нико. Он должен подойти к кафе через пятнадцать минут. Будь мила.

— Я всегда мила. Особенно на голодный желудок, — ответила я, натягивая волосы в нечто, похожее на порядок.

Это был не мой день, чтобы блистать.

Но иногда лучше быть тихой — и наблюдать.

Мы выбрали столик под зонтом.

Терраса кафе напоминала старую открытку: немного потёртая, но от этого — только более настоящая.

Воздух был утренним — смесью кофе, булочек и лёгкой, непроговоренной тревоги.

Я смотрела в чашку, пока Энн проверяла губы в зеркале и строила планы на встречу так, словно шла не на свидание, а на собрание родительского комитета.

— Вот и он, — сказала она. И в голосе было то же, что слышно в музыке, когда скрипка впервые берёт верх над роялем.

Есть мужчины, которые входят в комнату — и ты продолжаешь разговаривать.

Никo, oн подошёл спокойно. Без спешки.

Его волосы были чуть растрёпаны, как будто кто-то уже провёл по ним пальцами.

Челюсть — чёткая, сильная, с легкой щетиной.

Глаза были мягкими. Но внутри них был кто-то, кто давно не прощал сам себе ошибок. Слишком красивый. Слишком мужчина.

Всё, что ты хочешь скрыть, становится моим интересом

Я находился в своём кабинете, погружённый в размышления.

Вид на море напоминал рекламную открытку, созданную для состоятельных людей, переживающих кризис среднего возраста.

Солнечные блики играли на поверхности воды, тёплый песок ласкал ступни, а в воздухе раздавался ровный шум прибоя.

Женщины в купальниках смеялись, обвивали губами яркие трубочки от коктейлей и изгибали ноги с такой небрежной грацией, словно готовились к кинопробы на берегу. И я знал: любая из них могла оказаться здесь — в этом кресле, на этом столе, под этим телом.

Если бы я захотел — Но, чёрт побери, не захотел. Потому что эта девчонка, с сарказмом вместо губной помады и взглядом, будто из подворотни, не выходила у меня из головы. Она въелась в память, как кровь под ногтями после драки.

Кейт, острая, как чёрный кофе в девять утра — без сахара, без предупреждения, прямо в грудную клетку.

Смотрела на меня не снизу вверх, а так, будто перед ней висела хреновая картина, которую зачем-то повесили не в ту комнату — неуместно, раздражающе, с явным ощущением бестактности.

Этот её язык… Если бы он занимался чем-то более продуктивным, мы бы с ней давно нашли общий язык — в самом буквальном смысле.

Но нет. Она не была «общим языком». Она — антагонизм в человеческой оболочке.

Она была как царапина на стекле — мелкая, нервная, почти незаметная. Но теперь я видел её даже в отражении.

Раздался стук.

— Входи, — сказал я, не оборачиваясь.

Вошёл Нико — уверенный, как всегда. Прежде чем закрыть дверь, он бросил взгляд на секретаршу:

— Принеси кофе, пожалуйста.

Дверь закрылась тихо, без щелчка.

Он знал, как делать всё мягко. Особенно — когда говорил о женщинах.

Я обернулся. Белая футболка, лёгкая щетина, расслабленное лицо. Только глаза — нет. В них не было покоя.

— Белая футболка? Ты что, сегодня не работаешь?

— Встречался с Энн и её подругой.

Пауза.

Я смотрел, как двое на пляже перебрасывались мячом, а одна девушка шла медленно, с той особой уверенностью, когда точно знаешь — за тобой наблюдают.

Я потянулся — медленно, как перед спаррингом. В спине хрустнуло.

Небо за стеклом напоминало сцену. А мы с ним были словно два актёра: один знал финал, но не спешил его озвучивать.

— И как она? — спросил я. Голос звучал спокойно, почти лениво. Но внутри что-то дрогнуло, как хрупкое стекло под пальцами.

— Кто? — Нико сделал паузу, слишком короткую, чтобы быть случайной.

— Энн.

Он отвёл взгляд к окну, будто там был ответ.

— Прелестна, — сказал он, и в этом слове было всё: и привкус воспоминаний, и то, что он не собирался объяснять.

— М-м… — я смотрел на него, не мигая. — А её подруга? Какая она?

— Кейт. Её зовут Кейт. — Он говорил быстро, почти отрывисто. — Данте, я не хочу, чтобы ты с ней спал. Я не хочу, чтобы ты её трахнул.

Я чуть склонил голову, не отрывая взгляда.

— Подожди. Так ты встречаешься с Энн… или с её подругой?

Улыбка слетела с его лица, как пыль с ветрового стекла — мгновенно и без следа.

Глаза потемнели, стали жёстче — словно кто-то щёлкнул выключателем внутри.

— Не шути, Данте. — Его голос прозвучал глухо, без обычной легкости.

Нико смотрел на меня долго. Без ухмылки. Без тени реакции. Лишь ровный, настойчивый взгляд — как у человека, который не задаёт вопрос, а даёт последнее предупреждение.

Его глаза сузились — не от ярости, а от осторожности. Он искал формулировку, способ сказать это без взрыва. Без крови. Без войны.

Он положил руки на подлокотники кресла — медленно, как человек, знающий цену последнему слову.

Наклонился чуть вперёд. Тело расслаблено. Голос — нет.

— Данте, оставь. Прошу тебя.

Он смотрел прямо в меня, не мигая.

— Даже не думай. Я серьёзно.

В этих фразах — не мольба. Предупреждение. Почти обещание.

Я повернулся. Сел. Встретился с ним взглядом — прямо, без обходных путей. Смотрел так, будто между нами уже всё сказано. Но ни одно слово ещё не прозвучало.

— Это опасно, Нико. Ты же знал. Женщины приносят проблемы. Всегда.

Я сделал паузу.

— Просто некоторые из них стоят того, чтобы через это пройти.

Он молчал, а я смотрел, как медленно в нём сдвигается что-то — не разум, нет. Глубже. Глупее. Сердце.

Я ждал. Ждал, пока он скажет то, чего сам боится услышать. Молчание висело между нами, как струна. Натянутая. Скрипучая.

Он вздохнул. Глубоко. В грудь. С тем звуком, когда человек не готов — но всё равно говорит.

— Я же сказал — оставь.

Он говорил тише, но в голосе появились осколки.

— Если ты снова разобьёшь сердце подруге моей девушки… это уже не твой сюжет, Данте.

Он откинулся в кресле, но не расслабился.

— Женщины не прощают. Не когда страдает кто-то из их стаи. И не когда ты улыбаешься — и исчезаешь.

Это было не предупреждение. Это был приговор, озвученный до преступления.

Молчание.

Я смотрел на него долго. В упор. Как на человека, который уже сказал больше, чем хотел.

Он молчал в ответ. Но я знал — сейчас начнётся. Не с крика. Не с удара. С чего-то тише. Опаснее.

— Ты спал с ней? — спросил он. Без интонации. Без игры. Голос был прямым, как клинок, и таким же холодным.

— Я не сплю с женщинами, — сказал я. Голос был спокойным, почти равнодушным. — Я беру то, что хочу. А если не беру — значит, мне это не было нужно.

Это не объяснение. Это манифест и именно поэтому он звучал как вызов.

Сказал жёстко. Нарочито. Я знал, с кем разговариваю — и знал, какие кнопки нажимать.

Иногда грубость — это не слабость. Это выбор.

— Хорошо, — сказал Нико и кивнул. Медленно. Как судья, готовый выслушать последнее слово. — Скажи прямо.

Он смотрел в упор, без единого мигания.

— Ты спал с ней? Просто ответь. Да — или нет.

— Расслабься, Нико.

Я выдержал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.

Платье, в котором я больше не прячусь

Иногда нам просто нужно лечь под солнце и позволить себе не быть никем — ни спасательницей, ни умной, ни правильной.

Просто телом.

Кожей.

Силуэтом в шляпе и солнцезащитных очках, который не интересуется ничьими историями.

Даже своей.

Я вышла на пляж после завтрака — солнце уже не щадило.

Я взяла книгу, положила полотенце, заказала коктейль.

Пина колада — слишком банальна.

Маргарита — слишком прямолинейна.

Я выбрала апероль-спритц.

Потому что он был как я в этот момент: чуть горький, немного игристый и абсолютно отказывавшийся участвовать в чужих сценариях.

На мне был раздельный купальник болотного цвета, с тонкой линией на талии.

Сверху — светлый пекинец: лёгкий, почти невесомый.

Очки — огромные, словно маска.

Чтобы замечать всех — но не позволить никому разглядеть меня.

Я втирала крем для загара с пугающей скрупулёзностью, будто это могло спасти.

И начала читать.

Или, скорее, смотреть на страницы, прерывая себя, чтобы наблюдать, как вокруг жила жизнь: влюблённые целовались, дети бежали с криками, кто-то делал селфи, кто-то ругался с официантом, кто-то падал в песок от смеха.

И всё это было не мной.

Я провела почти весь день именно так: в тишине, в книге, в коктейле — меняя очки на взгляд, взгляд — на вздох, вздох — на нежелание возвращаться в себя.

Когда солнце стало мягче, а песок — прохладнее, я поднялась, накинула пекинец и пошла в гостиницу — в шлёпанцах, в тишине.

С кожей, которая наконец чувствовала тепло не от кого-то, а от самой себя.

Дверь в номер я открыла с обычным «я дома» на кончике языка.

Но внутри… внутри было не совсем «дом».

Энн лежала на постели.

С Нико.

Они целовались — глубоко, нежно.

— Ой. Простите. Я не знала, что ты здесь, Нико. Я думала, у тебя есть отдельный номер, где… ну, всем этим можно заниматься.

Энн расхохоталась, как будто я только что прочитала шутку из Cosmopolitan.

— Мы думали, ты ещё на пляже.

— Я целый день была на пляже.

— Вот. Я и говорила. Солнце, коктейли, мальчики… думала, ты уже кого-то зацепила и сейчас мы идём в клуб.

Нико поднялся с кровати.

Встряхнул майку.

Улыбнулся.

Тотально довольный собой.

— Кейт, ты загорела.

— Да, я быстро. Я вообще всё делаю быстро, кроме глупостей.

Я скинула пляжную сумку. Пошла к ванной. Включила воду.

Мне нужно было смыть день с кожи. И всё, что не говорилось — с плеч.

И тут Нико подошёл ближе.

Встал у двери.

— Кейт…Мы с Энн подумали. Вечером идём в клуб. Все. Отказы не принимаются.

Я вздохнула.Посмотрела на него. И… улыбнулась.

— Ну а почему бы и нет? Это же отпуск. Вино, музыка, неудачные танцы. Опять напиться. Опять танцевать.

Я вошла в ванную.

Горячая вода запела.

И я уже не думала.

Я просто плыла по течению.

— Только я голодная, — крикнула я сквозь шум воды. — Сначала ресторан.

— Я приглашаю, — ответил Нико. — Жду вас внизу.

Он ушёл.

И через секунду в дверном проёме появилась Энн.

С лицом девчонки, которая только что получила поцелуй из будущего.

— Кейт…Он же прелесть, да?

Я не ответила.

Только позволила воде стекать по шее.

Потому что иногда, чтобы не соврать — нужно просто молчать.

Иногда я смотрю в зеркало — и не понимаю, кто на меня смотрит.

Такая красивая.

Слишком красивая, чтобы чувствовать то, что чувствую я.

Словно я — витрина, в которую вложили всё самое дорогое, но забыли приложить инструкцию по уходу.

Кожа — тёплая, как песок после заката. Ровная. Живая.

Губы — блестящие, полные.

Немного приоткрытые — как будто я всегда собираюсь что-то сказать, но в последний момент передумываю.

Глаза? Вот с ними — всё не так просто. Они слишком яркие. Слишком синие. Слишком… уверенные.

Они лгут.

Каждый день.

Потому что внутри я — не океан.

Я — вода в бокале, в которой давно растаял лёд. Прохладная. Чистая. Но не дающая утонуть.

Я знаю, как на меня смотрят мужчины.

Я научилась быть женщиной, от которой невозможно отвести взгляд.

И это, как оказалось, гораздо легче, чем быть женщиной, к которой хочется подойти.

Я умею держать подбородок.

Улыбаться уголками губ.

Уходить — не оставляя следов.

И делать больно тем, кто думал, что я останусь.

А правда?

Правда в том, что за этим макияжем, блеском и загаром живёт девочка, которая однажды научилась быть сильной — чтобы никто не заметил, насколько ей было страшно, когда она впервые осталась без защиты.

Смотрю на своё отражение.

И думаю: Ты — красивая. Но будешь ли ты сегодня — настоящей? Потому что я устала быть только красивой.

Я хочу, чтобы кто-то посмотрел на меня и сказал не: “Ты эффектная”, а: “Я вижу, как тебе одиноко.”

И не испугался этого.

Есть платья, которые ты носишь — потому что хочешь понравиться. А есть платья, которые ты надеваешь, чтобы напомнить себе: ты больше не боишься быть замеченной.

Это было именно оно.

Я провела пальцами по ткани — она казалась холодной, как чужая постель после разбитого сердца, и гладкой, как ложь, сказанная с улыбкой.

Каждый кристалл блестел, как крошечное «да», разбросанное по моему телу.

Я натянула его медленно.

С уважением.

Потому что такое платье — не просто ткань.

Это — заявление.

Это — угроза.

Это — вопрос к каждому мужчине: Ты уверен, что выдержишь меня такой?

Оно обтянуло мои бёдра, как будто было сшито по следу моих шагов.

Подчеркнуло талию.

Обнажило плечи.

И сверкало на загорелой коже так, словно кто-то специально окутал меня светом вечернего города.

Я не была в этом платье — оно было на мне.

Как броня.

Как предупреждение.

Ниже гордости. Глубже желания.

Я не планировал появляться в городе сегодня.

Дел было слишком много, а желания вести светские разговоры с идиотами — откровенно недостаточно.

После разговора с Нико я остался в офисе.

Да, именно так. Я — Данте Кавалли,работаю. Не потому что хочу, а потому что иначе всё рассыплется. Потому что эта чёртова империя держится не на статьях в модных журналах, не на имидже, и уж точно не на пустых обещаниях и эффектных фото.

Всё это — иллюзия. Витрина.

На самом деле она стоит на мне. На моих бессонных ночах, на холодных решениях, от которых пахнет кровью, цифрами и смертью.

На людях, которым я либо плачу, либо ставлю крест.

В казино — камеры. Они видят всё.

Каждый стол запрограммирован на выгоду.

Каждое движение дилера изучено до жеста: кто-то машет рукой слишком широко, кто-то моргает, когда блефует, а кто-то уже продан — но ещё не знает, что я это вижу.

Я не играю в азартные игры.

Я просчитываю вероятности.

Я не ставлю фишки на стол.

Я двигаю тех, кто думает, что играет.

И всё это — на моих плечах. На моей ответственности. На усталости, которой не должно быть видно.

Потому что, если я спотыкаюсь — рушится всё.

Я знал, кто врёт. Кто подмешивает фишки. Кто улыбается лишнего. И кто должен исчезнуть из штата до утра.

В гостинице — документы.

Отчёты.

Цифры.

И новые запросы на заселение с проститутками под видом массажисток. (Некоторых я даже одобряю. Если внешность — позволяет.)

А сейчас…

Сейчас — клуб.

Мой клуб. Грохочущий, как сердце, загнанное на кокаине. Он пахнет парфюмом, перемешанным с потом, телами, напряжением, сексуальными переговорами и дешевыми обещаниями, которые никто никогда не выполнит.

Это не место. Это ритуал. Где музыка — как удар в грудь, а каждый взгляд — как сделка. Или угроза.

Сверху — из моего офиса — видно всё. Бар. Танцпол.

Каждое тело, что танцует, каждую руку, что лезет не туда, каждую сделку, что происходит без слов.

Женщины, которые надевают платья, словно достают нож.

Мужчины, уверенные, что если платят — значит, владеют.

Они пьют, смеются, шепчут.

Всё как всегда. Всё как в первый раз. Всё как перед взрывом.

Трутся друг о друга в надежде, что эта искусственная близость хотя бы на пару часов скроет от них одиночество, которое обязательно догонит утром — в постели, пропитанной чужим запахом и отсутствием смысла.

А я стою… И смотрю сверху.

Позади меня — люди. Мои. Те, кто знает, что здесь я — порядок, граница, за которую никто не заходит без разрешения.

Работа идёт.

Каждый говорит своё.

— Данте, посмотри отчёт по Сицилии.

— Нужно решать вопрос с поставками.

— Мы теряем процент по бару.

— Бармен тянет лишнее.

— Мясо не соответствует.

— Полы внизу — в ужасе. Танцуют не в той зоне.

— Контроль теряется.

Я стою у стекла.

Смотрю вниз.

И в какой-то момент просто перестаю слышать всё, что произносится за моей спиной. Они продолжают говорить. Решают. Давят. Предлагают. И, возможно, говорят действительно важное.

Но я больше не здесь. Потому что я вижу, как она входит. Не просто заходит — а появляется в кадре, врываясь в пространство, которое до этого принадлежало только мне.

И всё остальное — гаснет, потому что теперь сцена — её и я в ней — зритель. Хоть и с властью. Пока.

Платье скользит. Свет ложится на кожу.

Силуэт — как выстрел.

И в зале становится тише, хотя музыка продолжает играть.

Платье на ней — словно сама ночь решила принять форму женщины. Всё в ней — от сияния до безмолвия — было ближе к угрозе, чем к украшению.

Она двигалась не торопясь, словно знала: пространство уже принадлежит ей.

Вокруг — мужчины. Они смотрели.

Глаза — жадные.

Плечи — напряжённые.

Взгляды — одинаково глупые.

И я… я смотрел так же. Голодный. Загипнотизированный. Неуместный. Как все.

Но они не знают, кто она на самом деле. И, что самое странное, я ещё не понимаю, кем становлюсь сам, когда она — рядом.

— Данте? Всё в порядке?

Голос звучит откуда-то сбоку. Я слышу его, но не сразу осознаю, к кому он обращён.

Поворачиваю голову медленно, словно звук мешает видеть.

— Замолчи.

Я не кричу. Мне не нужно. Просто не хочу, чтобы кто-то попытался испортить то, что сейчас разворачивается передо мной.

Я смотрю на неё — и чувствую, как внутри всё начинает тлеть, вспыхивать, гореть.

В этот момент я больше не бог. Не контролёр. Не система. Я — просто мужчина.

А она… она — явно не для меня. Слишком далека. Слишком свободна. Слишком настоящая.

А значит, я хочу её ещё сильнее.

Она сидит у барной стойки, заказывает коктейль, словно это просто часть вечера — не важнее, чем музыка или свет. Она не поднимает взгляда.

Не смотрит вверх.

Не ищет никого.

И, возможно, даже не догадывается, что я слежу за каждым её движением.

А может, наоборот — знает? И именно поэтому делает вид, что не замечает. Чёрт её разберёт.

Я не знаю, что сейчас происходит со мной, но уверен в одном: с того самого момента, как она появилась в этом зале — всё перестало принадлежать мне.

Эта ночь — уже не моя. Она принадлежит ей. И, кажется, я тоже.

Кто-то идёт к ней. Как пуля без глушителя.

Я не собирался спускаться. Даже думать об этом.

У меня был вечер.

У меня были люди.

У меня был бизнес, чёрт возьми.

— Данте, надо обсудить срочно. Поставки. Переход через юг. Они хотят двадцать процентов. Надо решать ночью. Иначе с утра будет поздно. Нам нужна твоя подпись.

Они говорили. Голоса гудели, как будто я слушал их сквозь воду. Тяжёлую. Холодную. Без кислорода.

Мои глаза были не здесь. Они были там. Внизу. За стеклом. На танцполе. На женщине,которая вошла,и не спросила разрешения разрушить мне вечер.

как всё перевернётся

— Вставай, Афродита моей мечты, — голос Энн скользнул по комнате ленивой, томной нежностью. Такой себе позволяют только по утрам. Когда от тебя пока никто не требует серьёзности.

— Не сейчас, — пробурчала я, уткнувшись лицом в подушку. — У меня под глазами вчерашняя усталость и на горизонте — предчувствие катастрофы. Дай мне три минуты. Прощаюсь с реальностью.

Энн уже стояла перед зеркалом — в одном белье цвета ягодного мусса, в одной руке — очки, во второй — утро. Она примеряла солнцезащитные с такой сосредоточенностью, будто собиралась не на завтрак, а на разведку.

— Кейт, ты не понимаешь. Это не просто утро. Это утро отпуска на яхте. Где мужчина держит тебя за бедро, а ты — бокал и шаткие моральные ориентиры.

— У тебя их никогда и не было, — ответила я, не двигаясь.

Она обернулась с выражением «и горжусь этим».

— Вот именно. Зато у меня есть купальник, который говорит “да” вместо меня. И сумка, в которую я уже положила: крем от солнца, масло с эффектом соблазна, презервативы, запасное бельё и неумолимую тягу к удовольствию.

Я села, растрёпанная, в шёлковом халате, который тут же соскользнул с плеча — будто даже он знал: это утро не про дисциплину.

— А я возьму книгу.

— Кейт. Ты едешь на яхту, а не в монастырскую библиотеку.

— А если мне станет скучно?

Энн подошла, забрала халат и небрежно бросила на спинку стула. Перекинула через кровать платье.

— Если тебе станет скучно на яхте, значит, ты просто не с тем легла на шезлонг.

— А кто там будет, кроме Нико?

— Он сказал: друг. Какой-то… “очень занятой, немного отстранённый и с острым взглядом”.

— Перевожу: богатый, немногословный и с тайной, которую хочется раскусить.

— И, возможно, с яхтой, — добавила она с видом инсайдера.

Я кивнула.

— Ну ладно. Я тоже возьму крем, купальник, платье, два плана бегства и губную помаду, которую можно стереть только страстью.

— Вот это говорит моя Кейт. А презервативы? Будет мужчина — попросишь у меня.

Мы обе рассмеялись. Смех был лёгкий, женский, летний. С тем особым оттенком, который появляется только тогда, когда у тебя впереди — день, море и возможность немного забыть, кто ты в городе.

И вдруг я подумала: в жизни всегда есть утро, когда ты ещё не знаешь, что вечер сломает тебе все правила.

Ты ещё смеёшься.

Ты ещё не знаешь, кто окажется слишком близко.

И ты всё равно едешь в море.

Причал пах чем-то между устрицами и дорогими сигарами. Этим странным утренним коктейлем, в котором перемешались прогретая за ночь древесина, солёный ветер с моря, слабый шлейф духов от женщин, проходящих в шляпах.

Было около девяти. Солнце уже обжигало плечи, но ещё не жарило. Волны у основания пирса хлопали вразнобой — как будто лодки спорили, кто из них красивее. Море было не голубым. Оно было стеклянным. Лёгкая рябь, отражение неба, несколько чайк, снующих как в замедленной съёмке. Всё медленное. Уверенное. Как сцена, в которую ты ещё не вошёл, но уже чувствуешь, что она запомнится.

— Он сказал, что отправка в девять, — сказала Энн, поправляя солнцезащитные очки. — Надеюсь, у них есть кофе. И не растворимый.

Я рассмеялась, но в голове была не она. В голове была она — яхта.

Трёхъярусная. Ослепительно белая, с золотым светом внутри. Как будто её проектировали те, кто знает, как искушать, не касаясь.

Она стояла у конца причала, будто не ждала никого, а принимала только тех, кто достоин.

Я увидела тени на верхней палубе. Людей — не разглядеть. Всё казалось слишком чистым. Как музей до открытия. Как тело до первого прикосновения.

И вдруг — голос:

— Энн! —

Мы обернулись.

Нико шёл быстро, с лёгкой улыбкой, в белой льняной рубашке, с видом человека, который знает, как встречать. Он подошёл к Энн, обнял её, поцеловал в висок, и в этот момент я увидела, как её плечи чуть расслабились. Она знала его запах. Он — её реакцию. Они были настоящими.

— Добро пожаловать, красавицы, — сказал он, улыбаясь мне. — Готовы к безумию?

Я только кивнула.

Внутри всё было собрано. Но ступни — чуть влажные от утренней росы, шаги — будто тише обычного.

Когда мы подошли к трапу, я посмотрела вверх.

Яхта нависала надо мной, как сюжет, в который меня собирались вписать. Линии борта — острые, гладкие. Иллюминаторы отражали небо.

На нижней палубе я увидела деревянную площадку, встроенный бар, и два шезлонга, в которых уже лежали полотенца — свернутые, как предвкушение.

Мы поднимались медленно.

Под ногами — дерево, мокрое от недавней мойки. Лёгкий запах лимона — полировали, чтобы сияло.

Стюард встретил нас у первого уровня. Он был в белом, безупречен, и в его голосе не было ни доли удивления. Как будто мы уже бывали здесь сотни раз.

— Позвольте показать ваши каюты, — сказал он.

Прошли через лаунж-зону: бежевые диваны, открытые перегородки, стеклянные двери, сквозь которые просматривалось море. Всё было выстроено не на роскоши — а на намёке. На власти без объяснений.

— О! — голос Энн эхом пронёсся по коридору. — Кейт, ты должна это видеть. У нас тут крошечный отель на воде!

Я прошла ещё два шага по мягкому, почти бесшумному ковру. Коридор был освещён не светом, а вниманием: всё — от полированных ручек до безупречно гладкой стены — выглядело так, как будто его готовили не к приходу, а к прикосновению.

Я услышала, как Энн захлопнула дверь своей каюты, потом — её смех, потом снова тишина.

Стюард показал мне мою.

Открыл.

Я вошла.

Каюта была… слишком идеальной.

Такой, где нельзя быть собой.

Только красивее.

Светлые панели с текстурой выбеленного дуба. Широкая кровать, застеленная постельным бельём цвета утреннего неба. Возле неё — полочка с глянцевым журналом и маленькой лампой с матовым плафоном.

Окно — круглое, как глаз. Глубокое, как секрет.

Из него — вода. Только вода. Никаких берегов.

Если дотронешься — ты уже мой

Конечно, я пришёл первым. Кто же ещё.

Причал был пуст. Ни гостей, ни шума, ни фона.

Только Нико — стоял, щурясь на солнце, будто мы не прожили вместе полжизни.

Будто не знал, как я появляюсь: без объявления, без паузы, без разрешения.

— Я же говорил, ты придёшь первым, — усмехнулся он, но в голосе было не ожидание — осторожность.

Я не ответил. Просто снял очки, провёл пальцами по вискам, как будто пытался сжать голову, удержать её от мыслей, которые и так прорвались наружу.

— Я пришёл не потому, что рвусь в отпуск, — произнёс я наконец. — А потому что, если она увидит меня последним, ты не успеешь её отговорить. Она не пойдёт.

— Ты что, сделал с ней? — Нико качнул головой, но его ухмылка была нервной, слишком нервной для старого друга.

— Вот именно, — сказал я. — Не сделал. И из-за этого она и не хочет. Если бы я сделал, она бы прыгнула на эту яхту голой, с бутылкой шампанского и обещанием не лезть в душу.

Я вошёл в свою каюту. VIP-пространство — по статусу, по площади, по тишине.

Но здесь не отдыхают. Здесь дышат глубже, чем можно. Или не дышат вовсе.

Я закрыл за собой дверь, прижал ладонь к деревянной переборке — как будто под ней пульс. И тихо, почти в губы, сказал:

— Мне хватит пространства… для всего, что во мне копится.

Потом я услышал их. Смех. Лёгкий, искренний, слишком беззаботный, чтобы быть на этой палубе. Шаги, звон браслетов, голоса, которые не знали, в чьё пространство они входят.

Я вышел на палубу просто вдохнуть воздуха. Но он был не воздухом — он был ей.

Она стояла у перил. Спиной.

На ней было платье, от которого хочется не смотреть, а выть.

Цветочный узор, нежный, как губы, но с сердцевиной, в которую вшита пуля. Лёгкая ткань — почти невесомая, почти прозрачная, как женская ложь, в которую ты всё равно веришь. Ветер играл с нею, как мужская рука — с кружевом. Платье будто жило своей жизнью, танцуя по изгибам её тела, и каждый этот изгиб был проклятием, которое хочется носить на себе.

Оно спадало с плеч, оставляя ключицы в центре внимания — как будто именно оттуда начинается жизнь.

Талия была затянута лентой, точно её держала сама Венера.

Бёдра под тканью — форма греха. Мягкая, тёплая, беззащитная и абсолютно недосягаемая.

Я хотел встать рядом, положить ладонь ей на спину, на самую выемку между лопатками, и просто стоять. Или сорвать с неё эту ткань — не из грубости, не из нетерпения, а потому что она сама была слишком опасной формой искусства.

Это было не платье. Это было намерение.

Провокация, завернутая в нежность.

Оно не кричало “возьми меня”.

Оно шептало: “если ты дотронешься — ты уже мой.”

Я почувствовал, как сжались пальцы.

Я хотел держать её за запястья.

Положить спиной на холодный борт яхты.

Смотреть, как её дыхание сбивается.

Срывать с неё это проклятое платье — не вниз, а в стороны, чтобы оно разлетелось, как подстреленный лепесток.

Ты когда-нибудь хотел сорвать ткань не потому, что хочешь женщину, а потому что хочешь спастись от того, что она с тобой делает?

Я — да.

Она обернулась.

И в её взгляде не было ни капли удивления.

Будто знала, что я здесь. Что я смотрю. Что я уже сжёг все свои резервы, но всё ещё стою.

Мы сели за стол. Энн говорила — легко, шумно, с искренностью, которую она умеет носить, как колье: без стыда. Она говорила о Кейт. Не подозревая, что сидит между минным полем и огнём.

А я смотрел.

На то, как Кейт откидывает волосы за плечо.

Как касается пальцами бокала.

Как пьёт мимозу — не торопливо, с выдохом, как будто пробует мужчину, не глотая.

Нико наклонился к Энн.

Шепнул.

Она рассмеялась.

Они встали.

Она первой. Он — следом. Руками на её талии. Поцелуем в шею.

Пара, как из рекламы. Счастье, как из шаблона.

Кейт усмехнулась. Покачала головой.

И вот тогда — я повернулся к ней.

Но я знал: если она сейчас скажет хоть одно слово, хоть одну фразу — я не дождусь заката.

Я поцелую её.

Так, как будто это война.

И это будет самая красивая капитуляция в моей жизни.

Не твоя. Но и не его.

Я отвечал на звонки, как будто весь ад спорил, кто из них прокричит мою фамилию громче.

Каждые двадцать минут — Лука.

Каждые двадцать минут — тревога.

И страх.

Страх — правильный, острый, лояльный.

Он боялся ошибиться. Он боялся меня.

И, чёрт возьми, правильно делал.

— Если ты ещё раз спросишь меня про бумаги по Салери, — сказал я, не повышая голоса, — я пришлю их тебе в гробу. Вместе с последним штампом.

Он мяукнул в ответ и отключился.

Бар.

Стекло от пола до неба.

И море. Это было не «отдых». Это была — иллюзия.

Босс не отдыхает.

Босс управляет.

Даже с видом на адскую синеву, даже если кровь пахнет солью.

И сквозь стекло — я увидел её.

Кейт.

Она вышла с нижней палубы — как будто этот мир был её подиумом, а моя жизнь уже началась… без меня.

На ней была туника. Лёгкая, почти прозрачная. Ткань соскользнула с плеч, и в ту же секунду я понял: все мои решения сгорают в одном единственном взгляде.

Белое бикини. Такое белое, что каждая тень на нём — уже преступление.

Оно держалось на бретельке — тонкой, как нерв. Как будто на ней висело всё моё самообладание.

А кожа… Это была не бронза. Это был огонь.

Тот, от которого не спасают. Тот, который вдыхаешь — даже зная, что сгорит изнутри.

Она легла на шезлонг.

Взяла книгу.

И всё.

Она была спокойна.

Как будто её не смотрел мужчина, способный стереть с лица земли полконтинента.

Она — читала.

Как будто никто не молчал в баре наверху, вслушиваясь в дыхание её плеч.

К ней подошёл стюард.Подал коктейль. Она кивнула. Улыбнулась.

Я видел эту улыбку.

И понял, что всё. Мой день закончился, так и не начавшись.

Я больше не контролировал ничего: ни сделки, ни бумаги, ни собственное тело.

Появились Нико и Энн. Как декорация счастья, которое не просит разрешения.

Они смеялись.

Говорили о чём-то лёгком. Он тронул её волосы, она засмеялась.

И я видел каждую реакцию на лице Кейт. Каждую морщинку у уголков глаз. Каждую эмоцию, рождённую между строками книги.

Я знал: если я не перехвачу эту женщину сейчас — кто-то сделает это вместо меня.

А я не делюсь.

Я резко сказал:

— Поднимись.

Нико поднял голову, увидел меня за стеклом и, нахмурившись, пошёл вверх по лестнице.

Через секунду он вошёл в каюту.

— Что? — сказал он. — Надеюсь, не очередной срочный труп?

Я налил себе виски. Медленно. Без ответа.

Он знал: если я молчу — значит, будет хуже, чем труп.

— Сегодня вечером — встреча. Здесь. На яхте. Человек важный.

Нико приподнял бровь.

— Это же отпуск. Девчонки здесь. Что мне им сказать?

Я налил себе виски — медленно, чтобы не сказать лишнего.

— Это не проблема. Один человек. Придёт, поужинает, скажет, что хотел — и уйдёт.

Нико сдался.

— Главное, чтобы она потом не рассказывала, как слушала разговоры о людях, которые исчезают без следа.

— Ты думаешь, я не знаю, с кем и о чём говорить?

Он усмехнулся:

— Просто иногда забываешь, кто ещё слушает.

Он ушёл.

А я остался.

С бокалом.

С её образом.

С планами, в которых кровь и лаванда пахнут одинаково.

И если вечер пройдёт гладко — ночь… Ночь будет либо концом моей войны, либо началом её сценария.

А я давно знаю: она — не та женщина, в которую играют. Она — та, которую читают. Но до конца — не дочитывают. Потому что начинают сгорать с первой страницы.

Я поднялся первым.

Палуба второго уровня была пустой, как вычищенный разум после длинной ночи. Только лёгкий запах соли, подогретый утренним солнцем, и шелест воды у корпуса. Я выбрал место под навесом — не из-за солнца, а потому что спиной к морю всегда легче читать выражения лиц. Особенно когда речь идёт о партнёре.

Валерио пришёл вовремя, как всегда. Его шаги были ровными, туфли звенели по лестнице как метроном. Он не любил говорить лишнее, но всегда знал, что сказать, чтобы поставить точку. Или два выстрела.

— Красиво у тебя, — бросил он, не глядя по сторонам.

— Ты пришёл не за пейзажем, — ответил я, поднимая бокал и не приглашая сесть — он сам знал, где его место.

Он уселся напротив. Сел как человек, которому всё равно, чей это трон. Но я знал: Валерио уважал правила. Свои. А я — знал, как заставить их работать на меня.

— Дело в Милане, — начал он, вытащив из внутреннего кармана аккуратно сложенные документы.

— У кого оно теперь? — спросил я, не глядя на бумаги.

— У нас. Почти.

Я поставил бокал, наклонился вперёд, локти — на колени. Его глаза искали мою реакцию, но я держал лицо как лёд. Я не играл в покер — я в нём жил.

— Почти — это когда половина в морге, вторая — в бегах? — спросил я.

Он улыбнулся. Он знал, что я люблю, когда чисто.

— Первая — уже в списке похорон, вторая — звонит нам завтра. Боятся.

— А должны уважать.

Я взял папку, пролистал первую страницу — на второй уже понял: расчёт верный, цифры — точные. Один из наших будет наблюдать, один — подкупать. Остальные — не наше дело.

— Что с Марчиано? — спросил я, возвращая папку.

— Переехал на юг. Или делают вид. Его жена в Неаполе. Сын — в Швейцарии.

— Сына верни, — сказал я, вытирая пальцы салфеткой. — Через адвоката.

— И что скажем?

— Что мы — семья. Заботимся.

Валерио усмехнулся.

— Ты стал мягче.

— Нет. Просто начал с другого конца.

Мы замолчали. Вдалеке плеснулась волна, лениво, как девушка, вытягивающая ноги в шелке. Я наблюдал за чайкой, которая пролетела мимо и не осмелилась сесть.

— Ты доволен? — спросил он спустя минуту.

— Я спокоен, — ответил я.

— Это не одно и то же.

— Я умею жить с первым. Второго давно не ищу.

Он налил себе вина. Без разрешения. Но я не возразил. Иногда партнёры должны чувствовать, что им позволено чуть больше. До тех пор, пока они помнят, кто наполняет их бокал.

Без прикосновений

После разговора с Валерио, после того как на борт поднялись те, кого Нико назвал «бизнес-партнёрами» Данте, я почувствовала, как воздух изменился — не ощутимо, неуловимо, а на том уровне восприятия, где запах страха прячется за парфюмом, а интуиция кричит шёпотом.

Это был не аромат духов, не след вечернего макияжа, не знакомое напряжение от мужского взгляда, а нечто иное — состояние пространства, которое вдруг стало плотнее, холоднее, глуше.

Я знала, как пахнет опасность. Её не спутать с ничем — это как озноб на сухой коже в тёплом помещении, как тонкий звон в ушах, как внезапная пустота в груди, в тот момент, когда ты понимаешь: здесь не просто встречаются ради контракта, здесь делят сферы влияния, здесь молчат не от вежливости, а потому что каждое слово — это выстрел.

Я увидела вооружённых мужчин на другой яхте. Они не прятались, но и не демонстрировали себя. Просто стояли — слишком неподвижно, слишком спокойно. Люди, у которых за спиной — не охрана, а приговор. Оружие под пиджаками, взгляды без эмоций. Это не был бизнес. Это была система, в которую входишь не по контракту, а по венам.

И я поняла, что попала туда, где правила написаны кровью, где даже тишина охраняется.

Я ничего не сказала. Потому что иногда молчание — не признак незнания. Это выбор. Единственный способ выжить, когда ты — не гость, а свидетель. Я не знала, куда мы попали, Энн, но я знала, что нам надо выбраться, и чем раньше — тем больше шансов, что нас не затянет в этот мир, где дружба означает лояльность до могилы, а женщина может стать частью декораций, которые снимают после сцены.

И всё бы было проще, если бы не он.

Данте.

Он даже не дёрнулся, не выдал ни одного жеста, способного сказать о слабости — лицо оставалось спокойным, голос уравновешенным, а поза безупречно собранной, как у человека, привыкшего быть центром в любой комнате.

Но я видела. Не глазами — кожей. Как внутреннее напряжение в нём сменило ритм. Как всё, что он держал в руках — ход вечера, интонации за столом, микродозы власти в бокалах и взглядах — вдруг стало хрупким.

Я почувствовала, как в этом мужчине, умеющем управлять всем — от рынка до молчания, — появилась едва заметная трещина. И знала — это из-за меня. Из-за того, как я вошла. В платье, которое нельзя назвать просто красным — это был цвет решения. Цвет, в котором нет вопроса «заметят ли». Это был не наряд, а намерение. Он знал. И именно поэтому — сжался.

Но внутри я уже знала — он во мне.

Валерио был вежлив, он флиртовал, как мужчина с образованием и сдержанностью, он играл словами, подбирал тон, выстраивал ритм. Он наклонился и поцеловал меня в щёку — не по-европейски, не из приличия. Он знал, куда целовать женщину, чтобы она потом вспоминала это не как жест, а как ощущение. Я почувствовала это касание — не губами, не кожей. В затылке. В позвоночнике. В животе.

И всё же, когда он ушёл, а я смотрела ему вслед, во мне не осталось лёгкости или желания. Осталась тревога.

А когда я перевела взгляд на Данте — поняла, что он видел всё.

И знал. Не просто то, что произошло. А то, что я чувствовала. Потому что он знал меня уже больше, чем должен был. Глубже, чем можно. Интимнее, чем позволено.

Я смотрела на него — и знала: этот мужчина уже живёт во мне. И если кто-то из нас проиграет, то не потому что сдался, а потому что слишком долго думал, что держит контроль, в то время как пламя уже пошло по венам.

Теперь я боюсь не того, что он опасен. Я боюсь того, как сильно я его хочу.

Вечер растянулся, как ленивый выдох, медленный и тёплый, будто кто-то, кого ты любишь, встал с дивана, не разбудив. Всё стихло. Даже смех, такой лёгкий днём, будто его было слишком много и он устал. Остался только шелест воды и ветер, пахнущий солью, деревом, возможно вином, но больше всего — чем-то таким… честным.

Простой, невидимый запах тишины, в которой наконец можно было дышать.

Я стояла босиком у поручня, пальцы ног уже, наверное, покрылись солью, и даже это ощущалось не как дискомфорт, а как доказательство, что я не сбежала. Что я осталась. Что я здесь — до конца, каким бы он ни был.

На губах — тонкий привкус шампанского. Или поцелуя. Не уверена. Они давно начали сливаться. Вечер был слишком долгим, чтобы отличать то, что хочешь, от того, что уже случилось.

И тогда — он.

Данте.

Он появился не громко. Просто — был. В руках — бокал. Шампанское играло в лунном свете, словно понимало, что его никто не ждал, но оно всё равно пришло.

Как мы. Друг к другу.

— Ты подаёшь алкоголь, как будто хочешь меня соблазнить, — сказала я, не поворачиваясь, но зная, что он смотрит. Не просто на спину, не на волосы — в меня. Всю.

Он усмехнулся — тихо, тепло, почти не для меня.

— Если ты думаешь, что я так соблазняю женщин, — проговорил он, — ты переоцениваешь шампанское.

Я взяла бокал. Медленно, почти церемониально. Чтобы ощутить прохладу стекла, чтобы прочувствовать тяжесть его взгляда на моей руке, на пальцах, на запястье, которое можно было бы удержать — но пока не нужно.

— После этого отпуска, — вздохнула я, глядя в воду, — я стану алкоголичкой.

— Неплохой способ пережить реальность, — отозвался он, и на мгновение его голос прозвучал так, будто он знает. Всё.

И о реальности, и о побеге, и о том, сколько нужно вина, чтобы снова начать дышать.

Мы молчали. И ветер — такой ласковый в середине дня — теперь тронул мои плечи как напоминание. Что можно снова закрыться. Что ещё не поздно уйти. Что всё это — почти. Почти чувство. Почти разговор. Почти шанс.

Но я вдруг поняла: я не хочу защищаться. Не хочу играть. Не хочу делать вид.

Просто — быть.

— От чего ты бежишь, Кейт? — спросил он. Не требовательно. Не с упрёком. А как человек, который не боится услышать правду, даже если она будет про него.

Я не посмотрела на него. Только — вперёд. Туда, где море растворяется в небе, где не видно горизонта, где не нужно выбирать сторону.

Не подходи ближе

Я разговаривал с Лукой почти два часа. Висел на линии, глядя в темноту, пока яхта покачивалась, а сигналы проходили сквозь города, пограничные станции, фонари чужих улиц и чужих решений.

Он нервничал. Как всегда. Пытался понять, куда пойдут финансы, кто с кем заключил сделку, и сколько человек надо будет убрать, если всё пойдёт не так. А я слушал. Без спешки. Без комментариев.

Я знал: чем дольше ты молчишь, тем больше они сливают.

Когда он наконец выдохся, я отключился — и почти сразу зазвонил другой номер.

Валерио.

Конечно. Он не любит ждать.

Я ответил.

— Говори.

— Мы всё обсудили, — начал он, — но я всё же должен спросить.

— Валерио, только не начинай.

— Эти девчонки. Ты уверен, что они не создадут нам проблем?

Я молчал секунду. Две. Столько, сколько нужно, чтобы голос стал ледяным.

— У Нико всё просто, — продолжил он. — Его девочка — влюблённая дурочка. Смотрит на него, как на спасение. Она ничего не увидит, даже если поставишь ей факты на лоб. Но вторая… эта Кейт…

Я сжал телефон.

— Она умна. Она опасна. У неё взгляд — как рентген. И в отличие от подруги, она не пьёт доверие, как вино. Она его сначала нюхает, потом пробует, и только потом — делает вид, что проглотила. Я чувствую, Данте. Это не просто женщина. Это вопрос.

Я выдохнул. Медленно.

И сказал:

— Не думай.

— Что?

— Я сказал — не думай. Ты же знаешь меня, Валерио. Знаешь, как я работаю. Знаешь, что я не привожу на яхту женщин, которых не могу контролировать.

— Она не выглядит, как женщина, которую можно контролировать.

— И поэтому она здесь, — ответил я. — Потому что я не контролирую её. Я решаю, что делать, если она выйдет из-под контроля. И поверь — я знаю, что делать. Я не позволю ни одной юбке разложить наш стол. Ни одному взгляду — испортить структуру. Ни одной женщине — разрушить порядок, который я строил не руками, а жертвами.

Я говорил не громко.

Но каждое слово звучало, как выстрел в телефонной трубке.

— Если она станет проблемой — я решу это.

Лично.

Быстро.

Без лишних вопросов.

И в этот момент — я почувствовал движение за спиной.

Нечёткое. Лёгкое. Как поворот сквозняка.

Я обернулся.

И увидел её.

Кейт.

Тонкий пеньюар. Шёлк на плечах. Ноги босые. Взгляд — прямой.

Без ужаса.

Без истерики.

Только… знание.

Она стояла у двери.

И слышала.

Всё.

Я не сдвинулся. Не опустил телефон.

Просто посмотрел на неё.

И в голосе, который разрывает не уши — внутренности, сказал в трубку:

— У нас всё под контролем.

Я сказал: всё.

Она не двинулась.

Не ушла.

Но я видел — её тишина теперь была уже не женской.

Она была — выбором.

Тишина — это приговор

Я не знаю, сколько именно я слышала. Может быть — слишком много. Может — как раз столько, чтобы перестать быть той женщиной, которая стояла босиком на палубе, с бокалом в руке и надеждой в груди.

Интонация Данте — резкая, холодная, точная, как хирургический надрез. Голос не мужчины, который рядом с тобой, а мужчины, который может решить тебя.

Не любить. Не потерять…

А решить, как вопрос.

Как проблему.

Как сбой в системе, в которой слишком много смерти, чтобы позволить себе сентиментальность.

— Если она станет проблемой — я решу это. Лично.

Я не знала, что боль может быть такой тихой.

Я не помню, как дошла до каюты. Не оглядываясь.

Не думая.

Не дыша.

Только одно: два дня.

Осталось два дня.

Я должна продержаться. Не позволить себе сорваться. Не позволить себе поверить, что он потом всё объяснит. Что там, в голосе, было что-то ещё, кроме правды.

Я вошла.

Закрыла за собой дверь.

Прислонилась к ней.

Закрыла глаза.

Тело дрожало не от страха.

От сдержанности.

От того, сколько внутри хочется разорваться, выстрелить, закричать, вылететь за борт, разбить себе руки о поручни.

Но я не сделаю этого.

Потому что это — его стиль.

А я не буду его зеркалом. Я буду тишиной, в которой он потом захлебнётся.

Морская качка теперь казалась не покачиванием, а падением.

Вниз. Глубже. В себя.

Я села на край кровати. Ткань пижамы прилипла к коже. Она больше не казалась лёгкой. Я чувствовала всё: каждую нитку, каждую складку, каждый шов, как будто тело решило напомнить, что оно — настоящее. Живое.

И что всё, что он видел — было моим доверием.

Обнажённым.

Теплым.

Ждущим.

Теперь — спрятанным.

Я не плакала. Мне больше нечем было.

Просто… сидела.

И в голове — снова его голос.

Холодный.

Деловой.

Голос человека, который умеет держать бокал и нож с одинаковой грацией.

Он никогда не врал. Он просто не говорил.

А я додумывала.

Как идиотка.

Как женщина, которая верит не словам, а глазам, прикосновениям, молчанию.

Я знаю теперь больше, чем хотела.

И меньше, чем нужно, чтобы простить.

Мне нужно выбрать момент.

Не эмоцию. Не сцену. А момент.

Через два дня — мы сойдем на берег.

И тогда я уйду.

Без сцен.

Без штурма.

Просто — исчезну.

Но до тех пор… я должна стать тенью.

Тенью самой себя.

Чтобы он заметил.

Чтобы он понял, что тишина — не прощение.

Это — приговор.

Я проснулась раньше солнца. Душ не освежил — он просто помог убрать с тела ночь.

То, что не смыть словами, иногда можно смыть водой. Иногда — только сделать вид.

Надела купальник — чёрный, лаконичный, почти строгий, и полупрозрачную накидку. Волосы оставила распущенными.

Шляпа — широкая, чтобы спрятать половину лица.

Очки — большие, чтобы не видно было ничего. Ни мыслей. Ни чувств.

Босиком вышла на палубу.

Ветер был тёплый.

Море блестело.

А трое уже сидели за столом. Энн смеялась — громко, светло. Рассказывала какую-то историю, в которой мы с ней были юными, глупыми и влюблёнными в одинаковых парней. Нико что-то поддакивал, подтрунивал. Данте… просто смотрел.

Я почувствовала его взгляд раньше, чем подняла голову.

Он поднялся, чуть кивнул.

— Доброе утро, Кейт.

— Доброе, — ответила я тихо.

Тон был вежливый. Без тени. Без тёплого остатка ночи.

Я села.

Нащупала вилку. Взяла омлет.

Медленно.

Без лишних движений.

Не поднимая глаз.

— Мы думали сегодня выбраться в город, — сказал Нико. — Прогуляться, может, сделать пару покупок. Ты с нами?

Я кивнула.

— Немного воздуха — это хорошая идея.

Я знала, что не говорю правду. Мне не нужен был воздух.

Мне нужно было выбраться хотя бы на несколько часов из этой вежливой тюрьмы. Но они не должны были об этом знать.

— Я поеду с вами, — сказал Данте.

Фраза была брошена, как якорь. Легко. Но я почувствовала: это не забота. Это — контроль. Он не хотел выпускать меня из виду. Не хотел потерять. Не хотел — позволить уйти.

Я ничего не ответила. Просто продолжила есть.

Вкус омлета был таким же, как и утро. Безвкусный. Красивый.

Очки скрывали всё. Он не знал, куда я смотрю.

Но я смотрела на море.

Не на него.

Энн что-то пошутила. Я улыбнулась.

Смех за столом продолжился. Тёплый, живой, не подозревающий.

Только Данте молчал.

Он знал.

Он чувствовал.

Что я здесь — только телом.

Что всё остальное… уже смотрит в сторону берега.

Где, возможно, я наконец вспомню, как дышать.

Точка невозврата

Ни поцелуя. Ни ночи. Ни тела под телом. Ни имени на губах. Только взгляды, паузы, движения на грани, — как если бы кто-то поставил свечу на ветру и смотрел, как пламя трепещет, но не решается задуть. Только то, что можно было бы назвать прелюдией, если бы было хоть что-то после. Но не было. Ни слов. Ни касаний. Ни того, что оставляет следы на коже. Было — напряжение. Было — притяжение. Была — предельная близость, в которой не случилось самого главного.

Я не трогал её.

Не держал.

Не шептал на ухо.

Не гладил кожу так, как хотел.

Я не оставил ни одного знака, чтобы потом предъявить миру: «Смотрите, я был рядом». Только внутри — пепел.

Но сегодня утром, когда она вышла в чёрном, — не в платье, а в трауре, в тонкой ткани, легшей на плечи, как саван по утерянной возможности, — я понял: я что-то потерял.

Не тело. Не момент.

А шанс. Шанс, который знал, чувствовал, держал у сердца — но не взял. И теперь это движение, этот лёгкий разворот плеч, как будто она уже не моя, даже если никогда и не была — резанул меня, как лезвие.

Эта накидка, свободно спадающая с запястья, была не просто одеждой. Она была флагом. Прощанием. Символом чего-то, чего не случилось — но должно было.

Она не посмотрела на меня. Ни разу.

Улыбалась Энн. Отвечала Нико. Шутки. Лёгкость.

Ветер играл её волосами, и она позволяла.

Но всё это — не для меня.

Я был рядом. На расстоянии руки. И при этом — в изгнании.

Я стоял за стеклом, за стеной, за тем, что сам не осмелился пробить.

Я не знал, что она слышала.

Не знал, когда именно это случилось — когда голос, сказанный в телефон, стал гильотиной.

Я знал только одно: она ушла. Уже. Душой, сердцем, решением.

И это знание было острым. Жгучим.

Как если бы мне срезали кожу с груди, оставив только нервы и боль.

Она смотрела на море. Как будто там — спасение.

А я — тонул.

Внутри.

Без возможности всплыть.

Я никогда не боялся женщин. Ни одной. Я знал, как смотреть. Как брать. Как быть тем, от кого теряют контроль.

Но Кейт… Она не сопротивлялась.

Не играла.

Она просто отступила.

Так тихо, что никто, кроме меня, даже не заметил.

Так по-женски, что это было не жестом, а приговором.

И теперь я хотел её так, как не хотел никого в жизни.

Не из-за её красоты. Не из-за ума. А потому что она — уже ушла.

Ушла вглубь себя. И я это почувствовал кожей.

И стало страшно. По-настоящему.

Потому что я не успел.

Не коснулся.

Не забрал…А уже теряю.

Она ела омлет, как будто это ритуал. Как будто вкус больше не имел смысла.

Носила чёрное, как будто оплакивала — не нас, не меня. Себя. Свою наивность. Свою веру. Или ту женщину, которой позволила открыться. И молчала.

А молчание — не обида. Не гордость.

Это — прощание.

Вежливое. Непрошенное. Необратимое.

Я знал — если не сделаю шаг, она уйдёт.

Не сейчас. Не завтра. Но так, что и следа не останется. И тогда уже будет не больно — будет пусто.

А я всё ещё не дотронулся… А уже горю.

Она сидела на носу яхты. Там, где ветер мягче, где шум воды не глушит мысли, а словно укачивает их, как колыбель.

Книга в руках.

Бокал с чем-то прохладным.

Пальцы лениво перелистывают страницы.

Взгляд — не поверхностный. Не беглый. Настоящий.

Она читала, как будто мир перестал существовать. Или… делала вид, чтобы мир действительно перестал.

Я наблюдал. Издалека. Не потому что не мог подойти, a потому что чувствовал: шаг — это разрушение.

Разрушение того хрупкого острова между ней и всеми нами.

Зазвонил телефон. Она вздрогнула. Едва заметно.

Как женщина, которая ждала звонка. Не случайного. Не светского. А звонка, который подтверждает: всё решено.

Поднялась.

Взяла трубку.

Отошла. Не спеша.

Разговор я не слышал — ветер унёс слова.

Но лицо видел, cосредоточенное, cпокойное.

Не испуганное.

Готовое. Так смотрят, когда внутри всё уже решено. А снаружи — осталась только форма исполнения.

Когда она закончила, вернулась.

Забрала книгу.

Положила между страниц палец. Аккуратно. Почти с нежностью.

И я знал.

Она уходит.

Не в этот миг. Но скоро.

И не потому, что надо.

А потому что решила.

И самое страшное — без истерики.

Без сцены.

Без пощёчины…Тихо. Как женщина, которая слишком сильно чувствовала — и поняла, что это стало опасно. Для неё. Для нас обоих.

Я задержался на палубе, потому что не знал, каким шагом идти за ней. Быстро — и это будет погоня. Медленно — и это будет слабость. А мне, чёрт возьми, вдруг стало страшно показать, что мне не всё равно.

Что я сломлен её спиной, этим мягким движением, в котором не было ни упрёка, ни гнева. Только тишина. Такая тишина, которая бьёт сильнее любых слов.

Я стоял, опираясь на перила, как будто пытался удержать равновесие не телом — душой. Как будто если сдвинусь, то всё сорвётся — и я вместе с этим.

Нико подошёл, что-то сказал — но я не расслышал. Голоса вокруг стали шумом. Море — белым шумом. Воздух — давлением.

Я знал, куда она пошла. Знал, как она закроет за собой дверь. Как уронит книгу на постель. Как сядет. Или встанет к окну.

Я знал.

И всё же стоял. Как идиот. Как мужчина, который привык действовать, но в этот раз оказался не вооружён решением.

А потом — пошёл.

Медленно. Без шагов, а как по воде — будто каждый метр был глубиной.

Спустился по трапу.

Прошёл коридор.

Остановился у двери её каюты.

Не постучал.

Просто стоял.

Потому что впервые не знал, как быть.

Рука зависла у ручки. Я почти коснулся — и не дотронулся.

Что я ей скажу? Что я не хотел, чтобы она всё слышала? Что не имел в виду? Что с Валерио — это просто стратегия? Она ведь не дура. Она не простая. Её не купить объяснением, потому что она чувствует больше, чем слушает.

Лимонное утро

Мы сошли с яхты в город, который пах белым вином, лимонной цедрой и камнем, нагретым солнцем. Здесь всё дышало медленно: как женщина, которая знает цену своим движениям, — и именно поэтому никому не торопится их отдавать. Туристы бродили по мощёным улочкам, улыбались, фотографировали двери и витрины, влюблённые пары делили мороженое, дети смеялись, а я — шёл за ней.

Не рядом.

Позади.

Не слишком близко, чтобы мешать. Но достаточно, чтобы никто другой не подошёл.

Она была в оранжевом платье. Коротком, кружевном, будто сотканном из полуденного солнца, которое не обнажало — оно приглашало мечтать. Оно не кричало: «смотри на меня», — оно как будто говорило: «ты не забудешь», колыхалось при каждом её шаге, поднималось чуть выше, обтягивало талию так, как будто её обнимали даже в отсутствие моих рук.

Платье не кричало. Оно жгло. Не как вызов — как необходимость.

Энн, улыбаясь, повернулась ко мне:

— Ты всегда берёшь с собой столько охраны, даже если просто идёшь поесть мороженое?

Я ничего не ответил. Только кивнул телохранителю, и тот отступил на полшага назад.

Я не объясняю свои правила. Тем более — женщинам, которых я не хочу защитить лично.

Кейт ничего не сказала. Ни слова.

Она просто смотрела на витрины, на город, на ткани, на кольца, на подвески в ювелирных.

Не покупала — смотрела.

Как будто рассматривала не вещи, а их обещания.

Она заходила в один бутик, потом в другой. Поворачивала голову. Улыбалась продавцу. Иногда — медленно водила пальцем по стеклу. И в этот момент я ловил себя на том, что завидую стеклу.

Потому что оно ближе. Потому что оно отражает её лицо. Потому что оно знает, что она чувствует.

Я говорил по телефону. Говорил чётко, быстро, не теряя фокуса.

Но взгляд…Взгляд был на ней.

Она заходила в маленький магазин украшений.

Там было тихо, свет падал сверху, на витринах играли отблески. Она сняла очки, медленно, как будто впервые не пряталась. И я увидел её глаза.

Нет, не взгляд.

Их спокойствие.

Оно не было моим.

Она наклонилась к стеклянной витрине, разглядывала тонкое кольцо, цепочку, браслет. Поднесла к запястью. Примерила — не на себя, а к себе. Сравнила с кожей, с платьем, с руками, которые я так и не держал.

Мимо проходили мужчины. Некоторые оборачивались.

Я чувствовал, как внутри всё сжимается. Не от ревности — от бессилия.

Я мог бы щёлкнуть пальцами — и весь этот город встал бы.

Но я не мог заставить её повернуться ко мне.

Она вышла.

Снова медленно.

Снова — с тем шагом, от которого все вокруг становились чуть-чуть медленнее.

На перекрёстке её платье подхватил ветер.

И она смеялась — не громко. Но достаточно, чтобы этот звук остался у меня где-то в теле. В груди. Между рёбер.

Я догнал её на секунду.

Только чтобы пройти рядом.

Только чтобы сказать:

— Всё в порядке?

Она обернулась. Улыбнулась.

— Прекрасно, Данте. Этот город такой… лёгкий. Я бы осталась в нём навсегда.

И пошла дальше.

А я… остался.

Стоял.

С телефоном в руке.

С людьми вокруг.

С городом, который не знал, что его улицами только что прошёл мой ад — в оранжевом платье.

Главная улица будто была создана для тех, кто умеет смотреть.

Плитка под ногами была тёплой, как хлеб.

Витрины — стеклянные обещания того, что тебе ничего не нужно, кроме этого момента.

На скамейках сидели пожилые пары, дети тянулись к мороженому с липкими руками, а продавцы фруктов смеялись громко — с тем беззаботным акцентом, который разоружал даже мою паранойю.

Я шёл чуть позади. За ней.

Кейт остановилась у перил — тех самых, что выходили на круглый источник с прозрачной водой и буйными травами, будто город выдохнул зелень в самое сердце себя. Она стояла там, выше всего, что я когда-либо хотел контролировать. Как память, которую невозможно удержать — только прожить.

— Кейт, — крикнул Нико, — тебе тоже мороженого? Энн берёт шоколадное. А ты?

Она повернулась. Спокойно. В её взгляде был соль, свет и упрямство.

— Я не люблю шоколад, — сказала она. — Я буду лимонное.

Энн хохотнула, прижавшись к Нико.

— Вот она — настоящая женщина. Её не купишь шоколадом. Лимонное — это её стиль. Острый, чистый, с послевкусием.

Кейт улыбнулась. Тихо. Без слов.

А я… я отошёл, потому что не мог смотреть, как она улыбается не мне.

Я свернул в переулок — узкий, как сомнение. Там, между двумя старинными домами, кафе выставило столики прямо на улицу. Синие стулья, белые скатерти, яркие горшки с цветами, как из детских рисунков. Женщины за соседними столами спорили о чём-то важном, одна держала газету, другая — бокал, третий — целый мир, помещённый в улыбку. И мне вдруг стало завидно. Всем, кто умеет жить без контроля.

Я заказал холодное белое. И смотрел.

Кейт взяла мороженое у старика с серебристыми волосами.

Он что-то сказал — она засмеялась. Снова спросила. Снова попробовала.

Клубничное. Фисташковое. Манго.

Она светилась.

Он был доволен. Старик.

С глазами, повидавшими больше закатов, чем я — женщин.

А перед ним стояла та, что могла бы разрушить любого — и даже не заметить.

Женщина с телом, словно идеальный скандал, и с улыбкой, будто созданной, чтобы разбивать бизнесменов, генералов, поэтов.

Я пил вино и не чувствовал вкуса. Я чувствовал только её.

Нико и Энн подошли ко мне. Он сказал:

— Данте, мы пойдём. Немного пройтись и вернёмся на яхту. Не скучайте.